В качестве иллюстрации к этой гипотезе Владимир Бондаренко выводит на страницах своей книги целую галерею кратких жизнеописаний писателей, чьи даты рождения пришлись на эти трагические для России 1937 и 1938 годы. Читатель встретит здесь имена таких непохожих друг на друга и действительно знаковых для отечественной литературы писателей как Владимир Маканин, Валентин Распутин, Белла Ахмадулина, Андрей Битов, Владимир Высоцкий, Александр Проханов, Леонид Бородин, Венедикт Ерофеев и многие другие.

"Уникальное поколение ХХ века! - восклицает автор в предисловии к своей книге. - Я рад, что первым, ещё двадцать лет назад обратил внимание на этот загадочный мистический феномен. Это был Божий замысел, сотворивший на фоне страсти и страданий самое уникальное поколение в ХХ веке!"

Несмотря на некоторую сомнительность последней строки этого предисловия (получается, что замышляя рождение Андрея Битова и Венички Ерофеева, Творец, чтобы было из кого переливать в них "неосуществленную энергию", сначала спустил в органы ГПУ разнарядку на расстрел Николая Клюева и Осипа Мандельштама), в целом гипотеза выглядит весьма привлекательно и, как ни пародийно это звучит, объясняет феномен появления множества Героев Социалистического Труда в 1960-80 годы, так как это, оказывается - проявили себя те самые пассионарии, которые, вобрав "неосуществленную энергию" тысяч расстрелянных и сосланных "кулаков", металлургов и ученых, пришли вместо них "по Божьему замыслу" на поля, в цеха и лаборатории послевоенного СССР.

Бондаренко всегда был склонен к дерзости и эпатированию публики, и его, конечно же, никак не мог устроить тот факт, что "поколение сорокалетних", о котором он пишет ещё с начала 80-х, может быть, только потому и обратило на себя его внимание, что к сорока годам человек достигает пика своего интеллектуального и творческого развития, а тут в литературу вошла сразу целая группа близких по возрасту авторов. Уже за саму только "историю русской литературы в портретах её писателей" (а именно к такому жанру я бы отнес его "Детей 1937 года") его можно было назвать одновременно и Плутархом, и Костомаровым нашего времени, но Бондаренко просто не был бы Бондаренко, если бы не продлил мысленно вектор судеб своих персонажей и не посмотрел, из какой именно точки истории они все появились. И увидел там бериевское пенсне и колючую проволоку ГУЛАГа, но не заледенел от ужаса, а написал оптимистическую книгу, словно бы воскликнув ею: "Ад, где твой плен? Смерть, где твое жало?.."

И, наверное, сам не заметил, что заложил основу новой концепции развития общества и истории. Ибо если он действительно прав, и появление плеяды талантов 37-го года рождения - это не что иное как ответная реакция "организма нации" на уничтожение прежней интеллигенции, то нам в таком случае не страшны ни новый Афган, ни Чечня, ни очередная перестройка. Потому что становится воочию видно, что народ существует по "закону колодца": чем больше из него черпают, тем активнее прибывает в него новая вода, и тем более она свежа. И губительным для него оказываются как раз не экстремальные периоды истории, а неподвижные застойные эпохи, когда его "вода" стоит на месте и загнивает, превращаясь в разлагающееся болото, что и подтвердил нам собой не так давно период брежневского правления.

Именно то обстоятельство, что явившиеся на место "отчерпнутых ведром эпохи" новые писатели представляляли собой, как мы только что сказали выше, "свежую" в творческом отношении "воду", делает справедливым и то наблюдение Бондаренко, что при всей своей разности и непохожести друг на друга (и даже, как выявило наше время, весьма отчетливом идейном антагонизме) "дети 1937 года" принесли в советскую литературу "героя, осознающего себя как личность, отстраняющегося от господствующей лжи". Понятно, что заполняя собой практически пустой, вычерпанный до дна колодец, они, пишет Бондаренко, не могли в своем созревании никого и ничто "продолжать" и "как бы начинали литературу заново, находили новые тропы, новых, непривычных для советской литературы героев". И когда "отчерпывавший" воду гулаговский ковш после смерти Сталина потихоньку все-таки остановился и в 70-80-е годы начался застой, в котором начала вызревать "тотальная порча партийной верхушки", они предъявили миру "героя-одиночку, отстаивающего права на порядочность, на правду, на свое соучастие в обществе перед серой тьмой..."

Без сомнения, книга Владимира Бондаренко вызовет у многих резкое неприятие и критику. И за то, что он отобрал для неё "не тех" кандидатур, и за саму её концепцию. Но главное - что она все же дает возможность понять нам сегодняшнее время. Увидеть, что вместо былого "отчерпывания воды", сейчас происходит полная засыпка колодца культуры и - не испугаться этого. Потому что опыт 1937 года показывает, что завтрашнее время ответит на этот акт прорывом новых родников - звонких, незамутненных, глубинных, таких, от которых аж зубы заломит. Которые, может быть, ещё только-только просачиваются где-то сквозь неразбериху наших будней, но которые уже наверняка родились, потому что время не может не компенсировать вычерпанные или засыпанные источники достойной заменой. А это значит, что будут ещё в нашей литературе и новый "Пушкинский дом", и новое "Прощание с Матерой", и новые "Москва - Петушки", и какой-нибудь будущий Бондаренко ещё обязательно напишет о них свою книгу, назвав её, скажем, "Дети 1993 года".

* * *

Вечером в малом зале Центрального дома литераторов проходило обсуждение саранского литературного журнала "Странник", о котором я пару раз писал в "Дне литературы". Были Капитолина Кокшенева, Вячеслав Дегтев, Петр Алешкин, Юрий Козлов, Виктор Широков, Владимир Дагуров, Александр Рекемчук... Поскольку обсуждение было затеяно артелью "ЛитРос", то, само собой, были Владимир Еременко, Вячеслав Огрызко и Аршак Тер-Маркарьян.

Практически все выступавшие журнал хвалили, говорили о сделанных им открытиях новых имен, о его православности. Я один пел не в унисон говорил о "ножницах" между острой и глубокой публицистикой "Странника" и его социально пустой, не отвечающей тому, о чем говорится в теоретической части журнала, прозе, в изобилии представленной жанром фэнтези, который своим псевдоисторическим антуражем и абстрактными добром и злом размывает всё то, что вроде бы вытекало из публикуемых тут же публицистических материалов.

16 мая, среда. По пути на работу купил "Литературную газету" - первый номер, который вышел под редакторством уже Юрия Полякова. Подробный анализ за время поездки в метро, конечно, не сделаешь, но какой-то принципиальной новизны по сравнению с тем, что было, я не заметил. Да и сам Поляков показался мне в своей передовой статье "Слово не птеродактиль" несколько как бы бледнее, чем в прежних его публикациях в "Московском комсомольце" или "Труде". Появился откуда-то несвойственный ему ранее симптом упредить кого-то в своей полной лояльности. Вот в первых же строках своего редакторского "манифеста" он заявляет, используя изобретенный, кажется, Александром Сегенем неологизм: "Давайте сознаемся: мы живем в эпоху нарастающего антиСМИтизма", - и тут же, словно испугавшись, что кто-то вдруг заподозрит в этом намек на его нелюбовь к евреям, опережающе выкрикивает: "Не путать с антисемитизмом - явлением непростительным!" (Здесь так и напрашивается догадка о том, что сегеневский антиСМИтизм только лишь для того им и использован, чтобы появилась возможность пристегнуть к чему-нибудь это замечание о "непростительности антисемитизма".) В целом же газета пока что осталась прежней - та же структура в подаче материалов, тот же круг обозреваемых авторов (Игорь Волгин, Стелла Моротская, Евгения Лавут, Дмитрий Воденников), тот же академик Сахаров в качестве символа русской науки...

Хотя Юре там, наверное, виднее, что делать. Может быть, менять сразу направление газеты и опасно - его просто тут же выкинут с должности, да и всё. Но я почему-то верю в него и жду, что он сделает "Литературку" лучше и открытее, чем она была в последние годы.

* * *

...Едва я только решил сегодня пораньше сбежать домой, чтобы хоть немного посидеть над своими рукописями, как хлынул проливной дождь, заставивший меня на некоторое время задержаться, а потом вдруг появился некий издатель из Ростова-на-Дону - президент ЗАО "АКРА" Александр Николаевич Крахалёв, который затеял разговор о поиске новых авторов. Я предложил ему свой роман о "Курске" и книгу прозы, а также познакомил с Вячеславом Дегтевым и рассказал о Михаиле Волостнове. Кто его знает? Вдруг да из этого разговора получится что-нибудь реальное? Хотя-я-я-я-я-я...

* * *

...Читал в сегодняшней "Литературке" речь Евгения Носова на вручении ему премии Александра Солженицына, и почувствовал, как неприятно встречать у талантливых писателей нотки заискивания перед тем, кто платит! А Евгений Иванович кинулся не только клеймить ГУЛАГ, но ещё и оправдывать (хотя от него этого никто вроде бы и не требовал) расстрел Белого Дома, якобы предотвративший очередную гражданскую войну в России... Вот и думай после этого - во благо ли русским писателям премии?..

17 мая. В 11 часов 30 минут началось представление книги стихов бурятского поэта (а также философа, целителя, религиозного деятеля и проч.) Матвея Рабдановича Чойбонова "Мои друзья - мои живые боги", стихи для которой перевел Иван Тертычный, а издала которую администрация Смоленской области. Поэтому на этой презентации были заместитель главы администрации Смоленской области Раиса Ивановна Захаренкова (сестра моего друга из Старицы Виктора Хотулёва, к которому я ездил на Пасху) и руководитель смоленской писательской организации Виктор Смирнов. Ни Лыкошина, ни Ганичева не было, так что мне пришлось вести эту встречу, из-за чего я три часа просидел в зале, хотя было много других дел. Но нельзя было и отказаться - мы с Чойбоновым вместе ездили год назад в Смоленск, да и Ивана Алексеевича со Светланой не хотелось обидеть. Ну и чего уж там скрывать переводческую работу Иван проделал немалую, это заслуживает похвалы...

Выйдя из зала, увидел Льва Котюкова - он привез свежий номер журнала "Поэзия" со стихами Шемшученко. Поговорили о завтрашней поездке в Питер и презентации альманаха "День поэзии, 2000", которую В.Е. Волков будет вечером проводить в Большом зале ЦДЛ. Лев не доволен, что в афише указаны имена демократов - Евтушенко, Ахмадулиной, Рейна и т. п. Но мне по этому поводу ругаться неинтересно - от врагов нужно не отгораживаться, пряча голову, как страус в песок, а побеждать их, выступая рядом с ними и читая лучше, чем они.

* * *

После работы заехал в Литературный фонд к Ивану Переверзину - получил командировочные на поездку в Санкт-Петербург, материальную помощь на аренду дачи, и он мне рассказал о почти полностью затопленном половодьем городе Ленске (его якутской родине). Говорит, что открыл счет для сбора пожертвований и ищет теперь способы, как об этом объявить. Я взял объявление с реквизитами счета, завтра передам в наш пресс-центр, чтобы разбросали по всем газетам...

* * *

Вечером в газете "Ex libris НГ" прочитал интервью с известным певцом Львом Лещенко, которое сильно удивило меня прямотой и честностью высказываний. Надо признаться, за последние годы многие популярные ранее деятели культуры показали себя самыми настоящими оборотнями, перешагнув через все святыни и бросившись в угоду новому режиму оплевывать те самые ценности, за воспевание которых они вчера получали звания и премии. Примерно таким же мне казался и Лев Лещенко, мелькавший всё это время вместе с разными там Агутиными, Киркоровыми и "Иванушками Интернэшнл" на демократических тусовках да в различных предвыборных кампаниях.

И вот - абсолютно честные ответы, для которых необходимо иметь немалую смелость, так как критиковать курс реформ - это значит, прослыть почти что красно-коричневым. Шутка ли - певец говорит, что сегодняшнее государство "в социальном смысле и в бытовом, безусловно, ХУЖЕ", того, что было до перестройки! Тогда, говорит он, "человек знал, что, выйдя на пенсию, он будет иметь на кусок хлеба - может быть, не с икрой, но с маслом точно!.. Главная задача государства сейчас - защитить наш народ именно социально... С кем бы я ни говорил из своих сверстников, все сходятся в едином мнении: тогдашнее руководство государства было в десятки раз скромнее, рачительнее и порядочнее, чем нынешнее. Все они ушли и уходят из жизни, имея в карманах одну пыль!.. Да, они имели привилегии, им давали квартиры, путевки, они лечились бесплатно. Но у нас тогда ВСЕ лечились бесплатно!.. Да, наверное, была ортодоксальная коммунистическая идея, но цель была светлая, яркая и, честно говоря, чистая..."

Исправление ошибок, как известно, начинается с факта их признания. Так что это хорошо, что ошибочность проводимых реформ признают сегодня даже те, кто сумел к ним приспособиться. Выходит, не совсем ещё отмерла в людях совесть, а это значит, что мы можем изменить нашу жизнь к лучшему...

18 - 21 мая. В пятницу, 18 мая, в Большом зале ЦДЛ состоялась презентация альманаха "День Поэзии", выпуск которого был прерван десять лет тому назад и теперь вот возобновился снова. Я помогал составлять его "периферийную" часть - добывал и готовил стихи поэтов Самары, Кирова, Санкт-Петербурга... Из моих же собственных вещей в альманах попали статья "Три источника и три составные части поэзии", маленькое стихотворение в раздел, посвященный христианству, и мини-поэма "Я шагаю по Москве", которую я очень люблю.

На презентацию приехал из Питера Володя Шемшученко, мы выступили на вечере, немного побыли на фуршете и той же ночью отбыли в северную столицу на Конференцию молодых писателей Северо-Запада. Кроме нас двоих, на неё поехали ещё поэты Лев Котюков и Григорий Осипов.

В Питере в эти дни было ужасно холодно, последние годы май вообще перестал быть теплым месяцем, так что мы практически нигде, кроме Союза писателей, и не были - днем обсуждали рукописи молодых, а после окончания работы семинаров ехали к Шемшученко, жарили шашлык и до двух часов ночи говорили о литературе.

По итогам работы Конференции шесть человек из шестидесяти были рекомендованы в Союз писателей России - два критика, прозаик и три поэта. При этом у меня создалось впечатление, что поэзия, выигрывавшая ранее у других жанров в силу того, что она оперативнее откликалась на внешние изменения жизни, сегодня начала пробуксовывать, скатилась в какое-то инфантильное сюсюкание, тогда как проза и критика выходят из анабиоза и начинают осмысливать произошедшие с Россией перемены.

* * *

По возвращении сходил в Союз, утвердил на секретариате протокол о принятии в СП участников Конференции, а потом заканчивал формирование делегации для поездки в Псков и Михайловское.

По пути домой увидел в вагоне метро сразу человек пять с книгами Б. Акунина в руках и подумал о том, что мы, может быть, абсолютно не знаем своего собственного народа и вследствие этого работаем на несуществующего в природе, выдуманного нами же самими читателя, который, по нашим представлениям, должен отчаянно жаждать откровений Владимира Крупина или Валентина Распутина о том, как ему жить в ладу с Богом да спасать Россию от тлетворного влияния масскультуры, а он вместо этого расхватывает миллионные тиражи Александры Марининой и того же Акунина, с пристрастием наркомана смотрит зарубежные "мыльные оперы" и доморощенные сериалы про ментов, и ничего ему, кроме этого (разве что ещё куска колбасы в руках) не надо. Тысячелетия прошли со времен древнего Рима, а народ по-прежнему требует "хлеба и зрелищ", а не Слова и Духа. Печально, если это и вправду так...

* * *

В эти же дни вышла газета "Литературная Россия" с наполовину усеченной статьей Вадима Дементьева о моей книге "Нерасшифрованные послания". В результате произведенного сокращения она получила несколько неоправданный, на мой взгляд, перекос в сторону вопроса о евразийстве, о котором я и упоминаю-то в книге лишь мимоходом. Но в целом статья доброжелательная и хорошая, Вадим сумел увидеть в моей работе главное - то, что я хочу показать, что критика - это вовсе не "посредник" между читателем и литературой как таковой, а жанр, интересный и сам по себе, и что она может читаться так же захватывающе, как и художественная литература.

22 мая, вторник; память святого Николая Угодника. Нынешний день является праздником моего небесного покровителя - святителя Николая Мирликийского (в народе этот день зовется - Никола Вешний). По пути на работу зашел в расположенный рядом с Союзом писателей красивейший в Москве храм Николы в Хамовниках - тот самый, где, по преданию, прозвучало отлучение Льва Толстого от Церкви... Как же здесь всегда хорошо, Господи!

Правило веры и образ кротости, воздержания учителя яви тя стаду твоему яже вещей истина; сего ради стяжал еси смирением высокая, нищетою богатая, отче священноначальниче Николае, моли Христа Бога спастися душам нашим!

Немного постоял, помолился. Поставил свечи и пошел в Правление...

* * *

...Вечером прочитал мистический детектив писательницы Светланы Сухомизской "Дьявольский коктейль" - этакий любовно-авантюрный роман "под Булгакова", к сожалению, очень схематичный и, что называется, "шитый белыми нитками". Буквально с первых же страниц по глазам бьет искусственная сконструированность сюжета. Роман начинается с того, что герой прячется в чужой квартире от преследователей и вдруг слышит, как во двор въезжает автомобиль и, выйдя из него, приехавшие начинают между собой громко разговаривать:

"- Как мы его найдем, даже если он здесь?

- Дождемся утра, а там будет видно. Осмотрим все квартиры. Найдем..."

То есть - действие устраивается по принципу сцены, где все разговоры и поступки совершаются с нарочитой демонстративностью, чтобы зрителю было видно, ЧТО происходит. Логики в романе практически нет, есть только авторитарная воля автора, которой и движутся все сюжетные повороты, а поэтому никакие самостоятельные поступки героев здесь просто невозможны. А главное - что посвященный, казалось бы, самой высокой любви роман не только не поднимает читателя над сегодняшней грязью, но словно бы ещё и подтверждает собой её беспрекословное торжество в нашем мире. Ведь что происходит в рассказанной нам Светланой Сухомизской истории? Два оказавшихся среди людей ангела влюбляются в земных женщин, но вместо того, чтобы поднять их своей любовью до уровня небесной чистоты, они сами - ради ласк этих поблядушек! - отрекаются от ангельских чинов и променивают небо на их постели.

И это - при том, что нашей эпохе безлюбья так не хватает книг о настоящей возвышающей любви. Какой же мелкой и убогой становится современная литература...

23 мая, среда. Сегодня вышел из печати свежий номер "Дня литературы" с моим традиционным обзором "Жизнь журналов", а кроме того, я купил по дороге на работу "Литературную газету", в которой опубликована потрясающе откровенная статья известного политолога Александра Ципко, открыто признающего, что "за время реформ утрачена значительная часть национального суверенитета, существенно подорвана военная и экономическая безопасность страны, утрачены многие геополитические преимущества исторической России, значительная часть национального производства, научно-технического и человеческого потенциала страны..." Трудно, говорит он, "оставаясь в ладах с совестью, с элементарным нравственным чувством и пребывая в здравом уме, не признать, что, по крайней мере, на сегодняшний день наша антикоммунистическая революция забрала у народа реальных благ жизни намного больше, чем дала, что она была революцией меньшинства за счет большинства, во имя собственных корыстных интересов. Ленинцы при всех ужасах строительства нового общества все же осуществили культурную революцию, дали миллионам детей право на бесплатное образование, на духовное здоровье, принесли общественный порядок и личную безопасность. Новая же революция сознательно разрушает систему всеобщего бесплатного, в том числе и высшего, образования, обрекая миллионы детей малообеспеченных, детей большинства на духовную маргинализацию. Наша антисоветская революция вызвала огромное разрушение общественной жизни..."

Статья такая, что её хочется цитировать всю от начала и до конца, но главное, что из неё следует, это - то, что даже апологеты и идеологи антикоммунизма вынуждены сегодня признать, что они повели Россию по гибельному пути. Дай Бог, чтобы это стало началом не только покаяния, но и исправления сделанных ошибок...

Так что молодец Поляков, я ведь чувствовал, что он раскрепостит газету! Вечером позвонил ему, чтобы хоть и с опозданием, но поздравить с назначением на должность главного редактора "Литературки" и высказать свое впечатление от статьи Ципко, но его дома не было, и пришлось надиктовать свои слова на автоответчик.

* * *

В вечерних теленовостях показали похороны Алексея Маресьева - летчика, Героя Советского Союза, "настоящего человека", бывшего в течение десятилетий символом героизма советской эпохи. Разве могло раньше подуматься, что поколения, выросшие на примере его подвига, смогут предать и его самого, и все то, что он защищал тогда, добившись права управлять самолетом с протезами?..

24 мая, четверг; день равноапостольных учителей Словенских Мефодия и Кирилла. Священную двоицу просветителей наших почтим, Божественных писаний приложением источник богопознания нам источивших, из негоже даже до днесь неоскудно почерпающе ублажаем вас, Кирилле и Мефодие, Престолу Вышняго предстоящих и тепле молящихся о душах наших!

Хоть сегодня и День славянской письменности и культуры, но вместо Божьего храма мне пришлось пойти с утра к Алинке в школу на последний звонок, а после обеда - на презентацию книг издательства "Гелеос", в котором готовится к выходу и мой сборник прозы. Посидел там на официальной части, попил минералки в перерыв, пообщался с Александром Трапезниковым и Виктором Широковым и уехал домой. Дел накопилось столько, что просто непростительно оставаться ещё на два часа слушать рассказы Николая Климонтовича и Евгения Попова, чтобы получить потом за это свои бутерброды и рюмку водки. Тем более, что я уже больше года совсем не пью...

25 мая. По дороге на работу прочитал в "Независимой газете" интервью со Светланой Василенко "Новые амазонки изящной словесности", в которой она рассказывает, как им, участницам Первой международной конференции писательниц, удалось переломить сопротивление мужчин-редакторов и заставить их издавать женскую прозу. И я тут же вспомнил прочитанный на днях роман Светланы Сухомизской "Дьявольский коктейль", представляющий собой не более как только схему настоящего романа с примитивно-принижающей трактовкой небесной любви, и подумал, что так происходит всегда: едва лишь только талантам удается пробить брешь в административном или цензурном заслоне, как в неё тут же устремляется поток создателей коммерческого ширпотреба, который отбрасывает на обочину тех, кому он, собственно, и обязан фактом своего признания...

* * *

...Едва пришел в Правление, как позвонил Юра Поляков - попросил телефон Александра Дугина и заказал статью о литературном процессе. Я и сам все время думаю на эту тему, поэтому пообещал сделать. Если, конечно, никакие внешние обстоятельства этому не помешают...

Около часа дня пришел Александр Трапезников со своей женой Евгенией, принес мне два только что изданных романа - "Механический рай" и "Проект "Мегаполис", о которых я хочу написать статью. По просьбе Полякова связал его с Министерством культуры, где просили найти человека для поездки в Казахстан.

Потом заехал к Марине в МСПС, завез им несколько экземпляров вышедшего из печати номера "Российского писателя" и поехал в "Независимую газету" за гонораром, а уже оттуда - домой...

* * *

...Вечером по ТV показали, как во время многолюдной свадьбы на третьем этаже иерусалимского развлекательного центра "Версаль" под ногами танцующих обвалился пол, и 600 с лишним человек упали с 15-метровой высоты в нижний зал. Более 20 человек погибло, полторы сотни лежат в больнице в тяжелом состоянии, остальных сейчас извлекают из-под обломков спасатели.

26 мая, суббота. Сделал сегодня одно огромное дело - перевез дачные вещи из Заветов Ильича, где они хранились у Мишки Зубавина, в Загорянку, где я снял в этом году дачу. Помог в этом поэт Григорий Осипов, с которым я ездил на днях в Питер на Конференцию молодых писателей - он прислал мне своего друга поэта Владимира Кокина, который и перевез на джипе мои вещи.

* * *

Покуда ездили по дорогам и искали переезд (ну не символично ли, что на станцию "Заветы Ильича" можно проехать только через станцию "Правда"?), в голову лезли какие-то постмодернистские штучки, вроде названий: поэма "Зуд памяти", стихотворение "Куплю козу в начале мая", роман "Орбита Арбата" и так далее.

А потом сочинил несколько строчек из какого-то, вряд ли когда-нибудь до конца дописанного, стихотворения: "...У "Тверской", "Арбатской" и "Лубянки" / не летают больше голубянки, / и в прибрежных зарослях давно / соловьёв не слышно в Люблино. // А когда-то, с удалью неслыханной, / свист стоял от "Свиблово" до "Выхино", / ширясь до "Калужской", "Беговой", - / будто гром гремел над головой!.."

Тянуть подобные стихи я сегодня могу километрами. Да вот только делать это стало почему-то неинтересно. Стихи должны быть абсолютно новыми по стилю, образной яркости и глубине содержания, а иначе всё это уже было, было, было...

* * *

...Кстати, об интересности литературного творчества. Вечером прочитал в "Комсомольской правде" статью о нижегородском писателе Николае Культяпове, написавшем два романа, которые занесены в Книгу рекордов Гиннеса. Один называется "Ольгин остров" и в нем все слова начинаются на букву "о": "Однажды отец Онуфрий, отслужив обедню, отправился осматривать окрестности Онежского озера. Осматривая окрестности, отец Онуфрий обнаружил обнаженную Ольгу. Отдайся, Ольга, озолочу!.." - и т. д., и т. п. Второй из романов называется "Приключения пехотинца Павла Петрова" и в нем все слова, соответственно, начинаются на букву "п", как например, вот в этом фрагменте, посвященном Пугачевой: "...Появившись простенькой певичкой, постепенно поднималась по приступкам популярности, преодолевая препятствия. Поменялись поколения певцов, примадонна по-прежнему поет, поныне продолжает пребывать простой Пугачевой, презирая псевдонимы..." Заканчивает он свое произведение "Посланием пехотинца Павла Петрова президенту" (Путину, понятно. - Примечание Переяслова)): "...Произведя планомерные перестановки, предстоит постаревших, поглупевших примитивов поспешно поменять, повинных прохвостов, пьяниц, просто преступников привлечь, передав правосудию, подготовленные позитивные планы побыстрее претворить, перенять положительные прецеденты, поднять почти приостановленное производство, повысить престиж производимой продукции, помочь подрастающему поколению, покалеченным, пенсионерам..." - и прочее в таком же духе, весьма любопытное с точки зрения формального эксперимента и в то же время - не лишенное смысловой нагрузки.

27 мая, воскресенье. История России, на мой взгляд - это наглядная иллюстрация её отклонения от Божественного кода бытия, явленного нам святыми Кириллом и Мефодием в славянской азбуке. А литература - это как бы стенограмма огреховления народа. Хотя, кажется, я уже об этом где-то выше говорил...

28 мая, понедельник. Весь сегодняшний день провел в Правлении. Если б кто-нибудь только знал, как удручает это множество нетворческих дел, которые имеют тенденцию не заканчиваться, а только нарастать наподобие снежного кома... Правда, привезли билеты для нашей делегации в Псков, так что я сразу же позвонил Сергею Николаевичу Есину, который в ответ на приглашение ставил условие, что поедет, только увидев обратный билет, и сообщил ему время отбытия туда и возвращения обратно. Хотя мне почему-то кажется, что даже на таких условиях он придумает какую-нибудь причину и в последнюю минуту от поездки откажется...

Сегодня же стало известно, что умерли прозаик Михаил Варфоломеев и поэт Виктор Гончаров. Вечером к этому скорбному списку добавилось ещё и имя актера Николая Еременко. Что характерно, у всех - инсульт.

29 мая, вторник. В сегодняшнем "Московском литераторе" - небольшой "наезд" на меня в статье Максима Замшева "Русский вопрос". Не называя моей фамилии, он оспаривает право русских на смирение и покаяние, которое я отстаивал в своем журнальном обзоре в "Дне литературы" от нападок В.И. Гусева (см. выше запись от 4 мая). Так что Владимир Иванович теперь работает против меня уже целой командой - ну да Бог с ним, без полемики литература была бы скучна.

* * *

После работы заехал в издательство "Гелеос", занес газету "Российский писатель" со своей статьей об их книгах. Поговорили о планах на будущее они хотят с осени устраивать регулярные литературные чтения в "Домике Чехова", чтобы два прозаика и поэт читали там отрывки из своих произведений. Хотят, чтобы это потом показывали по телевизору...

31 мая - 3 июня. С четверга по воскресенье находился в Пскове и Пушкиногорье - сопровождал делегацию нашего Союза на Пушкинский праздник. Я уже писал однажды, что кто бы что ни говорил, а всё-таки так и не появилось до сих пор в России ни более СОВРЕМЕННОГО, ни более СВОЕВРЕМЕННОГО писателя, чем Пушкин. Наслушаешься иной раз за день чьих-то кликушеских визгов о смерти русской литературы, насмотришься на всех спешащих справить по ней панихиду, а вечером дома откроешь знакомый заветный томик, проведешь рукой по странице, повторив про себя, практически не глядя на шеренги построенных, как гренадеры на плацу, слов: "Нет, весь я не умру - душа в заветной лире / Мой прах переживет и тленья убежит..." - и с облегчением улыбнешься. Что тут поделать? Всё в мире развивается по одним и тем же ПРИРОДНЫМ законам, проходя обязательную дистанцию от рождения до смерти, но разве порог физиологический кончины - это и вправду КОНЕЦ ВСЕМУ, последняя точка существования? "Нет, ВЕСЬ я не умру", - сказал Поэт, и это утверждение в равной мере распространяется и на всю нашу литературу в целом.

Да, вполне справедливо, что та литература, которую мы знали под именем "советской", исчерпав до конца выданные ей социалистической эпохой художественные возможности, "приказала всем долго жить", но это ведь ещё не ВСЯ литература, а только её износившаяся, израсходовавшая свои энергетические ресурсы бренная ПЛОТЬ, тогда как "душа в заветной лире" пережила её прах и, перейдя на качественно иные творческие высоты, продолжает ЖИВОЙ разговор с читателем, пробуждая в нем те самые "чувства добрые", за которые был любезен народу и сам Александр Сергеевич.

Да, наверное, прав был в своё время Владислав Ходасевич, писавший в статье "Колеблемый треножник" о периодическом падении интереса к поэзии Пушкина. Прав и профессор Владимир Гусев, упрекающий нас сегодняшних в "в постыдном незнании текстов" нашего национального Гения и не читании его произведений. Но прав и редактор газеты "День литературы" критик Владимир Бондаренко, утверждающий в своей газете, что "сейчас наступает время Пушкина", а это - "время собирания всех русских сил воедино во имя великой Победы".

Всё это действительно так, потому что Пушкин - это всегда загадка, всегда неразгаданная тайна. Причем совсем не та, которую сегодня усиленно раздувают дельцы от псевдолитературы, тиражируя книжонки, изображающие поэта этаким повесой с бесчисленным "донжуанским списком" за спиной, ветреным гулякой, извращенцем и даже сатанистом. Тайна Пушкина, феномен его гения заключаются совершенно в другом. Вспомним какими определениями наделяли его современники и потомки: "Пушкин - это наше ВСЁ", Пушкин - это "образ русского человека, каким он явится через двести лет", Пушкин - это "СОЛНЦЕ русской поэзии" и так далее. То есть на каком-то подсознательном уровне Пушкин прочно ассоциируется у нас с понятием некоего недостижимого, но сохраняемого в глубине души ИДЕАЛА и одновременно с этим - чего-то исключительного, НЕЗЕМНОГО, СИЯЮЩЕГО где-то высоко-высоко НАД НАМИ.

Практически этими же самыми категориями мы определяем для себя и понятия Бога, говоря, что в каждом из нас кроется ОБРАЗ БОЖИЙ (т. е. тот же недостижимый нами ИДЕАЛ) и что Иисус Христос - это наше СОЛНЦЕ ПРАВДЫ (т. е. почти то же, что и употребляемое по отношению к Пушкину выражение СОЛНЦЕ ПОЭЗИИ).

Таким образом видно, что Пушкин давно перестал для нас быть просто ПОЭТОМ и стал своего рода новым общерусским БОГОМ, приняв на себя вместе с нашим религиозным трепетом и нашу религиозную пассивность. И точно так же, как мы в своем большинстве не читаем ни Библию, ни другие священные книги, мы не читаем и произведений Пушкина. И так же, как многие из нас не ходят в храмы на Литургию, не постятся, не молятся, не принимают святого Причастия и не выполняют никаких других церковных обрядов, а только раз в год, в порядке этакого массового поклонения, приходят в церковь на Рождество или на Пасху, чтобы, отстояв половину богослужения да поскорее отметив это за гульбищным столом, тут же забыть о своем Боге до следующего года, так и о Пушкине мы вспоминаем только в дни его годовщин да юбилеев, чтобы, съехавшись отовсюду в Берново, Болдино или Михайловское, послушать организованный в его честь концерт, потолкаться по импровизированной ярмарке, съесть непрожаренный шашлык с пивом да уехать до следующего юбилея.

Что на это можно сказать? Въевшийся в нас за семь десятилетий дух атеизма дает себя знать не только в отношении Православия, но в отношении всей русской культуры и, неся в себе унаследованную от предков генетическую веру в Бога, мы живем, фактически не зная Его, как неся в себе любовь к Пушкину, живем, не читая его. Но в то же время, являясь народом, уже тысячу лет живущим по принципам православной морали и с самого раннего детства окруженным пушкинскими сказками, мы хоть и живем, нарушая все христианские заповеди, всё же испытываем необъяснимый трепет при звуках церковного благовеста, и, хоть и не перечитываем на ночь стихов Пушкина, чувствуем, как учащается стук сердца при одном только упоминании его имени. И если мы и не можем заявить, что с Пушкиным нам всем на этом свете живется ЛЕГЧЕ, то можем с уверенностью сказать, что без него нам было бы намного ТЯЖЕЛЕЕ.

* * *

Вот и очередной наш приезд в Пушкиногорье подтвердил, что всенародная любовь к Пушкину остается на неизменно высоком уровне. Разумеется, что из-за постоянно растущих цен на билеты и прочие услуги, паломников в Пушкинские места стало сегодня намного меньше, чем было в былые годы, но они есть - зал областного театра был заполнен до отказа, и никто до конца выступления не ушел, да и на поляне сидело хоть и не несколько тысяч, а человек пятьсот, но это были настоящие ценители поэзии.

А надо сказать, что в этом году гостями Михайловского были представители исключительно нашего СП - не было регулярно наезжавших сюда на предыдущие праздники (и соперничавших с нами за право их ведения) Риммы Казаковой, Юрия Кублановского и других представителей "демократического" стана. От нас же были Владимир Костров (с Галиной Степановной), Олег Шестинский, Людмила Щипахина, Александр Бобров, Геннадий Фролов, Гарий Немченко, Вячеслав Орлов (которого чуть ли не в последнюю минуту удалось вставить в делегацию вместо не поехавшего, как я и подозревал, Сергея Есина), Александр Сегень, два поэтических Ивана - Тертычный и Голубничий, Марина Котова, руководитель Союза писателей Беларуси Ольга Михайловна Ипатова да четыре человека из Питера - Володя Шемшученко, Лена Родченкова, Игорь Кравченко и Владислав Шошин. А также болгарский поэт Валентин Качев, докторантка Шанхайского университета иностранных языков (КНР) Ван Лидань, несколько местных авторов, ну и - аз, грешный.

Были в эти дни встречи с читателями в библиотеках, выступления, интервью. Было много бесед друг с другом, экскурсий, официальных мероприятий. В Пскове мы осмотрели местный кремль с их главным собором, где попали на архиерейскую службу, а потом побывали в Поганкиных палатах, где находится меч князя Довмонта (, правда, его в прошлом году уже видел, поэтому в этот раз смотреть не пошел). А в Пушкинских горах (2 июня) участвовали в открытии отреставрированного имения Ганнибалов.

Самым запоминающимся событием этих трех дней стало выступление Валентина Курбатова на могиле А.С. Пушкина в Святогорском монастыре. Он никого ни в чем не обвинял и ни к чему не призывал, но, как признались позже даже представители власти, после его слов хотелось пойти и постричься в монахи.

Закончилось всё 3 июня торжественным обедом, который после литературного праздника на Пушкинской поляне (у въезда в Михайловское) дал в пушкиногорской гостинице "Дружба" губернатор области Е.Э. Михайлов, и прямо с которого мы отправились автобусом на вокзал.

Не знаю, когда, но, помимо всего выше перечисленного, я успел за эти дни просмотреть ещё и целую кучу подаренных мне здешними авторами поэтических и прозаических книжек, а также прочитать роман Александра Трапезникова "Механический рай", который я специально брал с собой, так как по возвращении должен написать на него рецензию. Роман мне понравился - в нем есть именно то, чего я все время добиваюсь от наших авторов, то есть: увлекательная интрига, формальная свежесть и социально-философская наполненность. В романе много переплетающихся между собой идейно-философских и сюжетных линий, одна из которых обрисовывает такую, казалось бы, будничную историю, как разрушение семьи: потерю друг друга любимыми, отпадение детей от родителей, короче, трагедию её полного развала, а затем - воссоединение в любви. И в этом нелегком пути хочется видеть прогноз развития судьбы России - то, что мы сначала изменим друг другу, поддадимся всяческим дьявольским соблазнам, отвернемся друг от друга, а затем пройдем испытания горем и возвратимся в лоно любви и доверия.

Уже на вокзале в Пскове ко мне подошел прозаик Игорь Смолькин, которого я не так давно рекомендовал по просьбе Валентина Курбатова в члены Союза писателей, и подарил сразу несколько своих, а также составленных им книг, среди которых мне особенно пришелся по сердцу сборник "Год души", представляющий собой замечательный православный календарь на 2001 год с чтением на каждый день.

Дорогой было много интересных разговоров - о русской литературе и истории, о поэме Юрия Кузнецова "Путь Христа", о журнале "Наш современник", о качестве китайской водки, о русской земле, Псковщине, о знакомых писателях и поэтах, ну и само собой - о Пушкине. Что бы мы без него делали? В нем действительно сошлось так много...

* * *

...Помнится, в посвященной творчеству Пушкина главе, входящей в мою литературоведческую книгу "Нерасшифрованные послания" (Москва: Издательство "Крафт+", 2001), я писал:

"Не нужно бояться говорить правду о гениях - этим их оскорбить невозможно. Я это понял, читая дневниковую запись любимого мною Юрия Карловича Олеши за 15 марта 1930 года, где он, в частности, пишет: "(...) Мне хочется по секрету сказать кощунственную вещь... А именно, что вся изысканность пушкинской прозы - есть результат п о д р а ж а н и я М е р и м е. Мне стыдно и жутко: я - о с к о р б л я ю Пушкина. И действительно, мне кажется, что величайшим русским гением был Гоголь. Казаки в "Тарасе Бульбе" стоят сивые, как голуби. И душа из убитого казака вылетает, оглядываясь и дивясь, что так рано вылетела из молодого и могучего тела. А думая о прозе Пушкина, я вижу эмалевую фабулу, вижу плоскостную картинку, на которой нерусский, глубоко литературный незнакомец стреляет из пистолета в какой-то портрет.

Однако сам Гоголь говорит, что Пушкин дал ему тему "Мертвых душ". Может быть, потому и подзаголовок у них "поэма". Словом, я терплю крах..." (Встречи с прошлым: Выпуск 6. - М., 1988, с. 309.)

Называя свое состояние "крахом", Олеша напоминает того самого, изображенного Ильфом и Петровым в "12 стульях" васюкинского шахматиста, который из-за парализовавшего его страха перед ложным гроссмейстером думает, не сдаться ли ему уже после первого хода Остапа Бендера, тогда как очень скоро начатая партия оборачивается его безусловной победой. Ведь Олеше - НЕ ЗА ЧТО извиняться перед Пушкиным и его поклонниками, поскольку он действительно прав, говоря о "плоскостной картинке" его повести "Выстрел"! Вопрос только в том, правомерно ли переносить эту характеристику на ВСЁ пушкинское творчество и на него самого как художника?

Да, замечание Олеши оказывается справедливым почти для каждого из прозаических произведений Пушкина ПО ОТДЕЛЬНОСТИ, ибо каждое из них действительно иллюстрирует собой в основном только какое-то ОДНО конкретное чувство или ОДНУ узкую тему. Возьмем ли мы "Путешествие в Арзрум", "Каменного гостя", "Моцарта и Сальери", "Барышню-крестьянку", "Метель", "Гробовщика", "Выстрел", "Дубровского", "Бахчисарайский фонтан", "Скупого рыцаря", "Графа Нулина", "Историю Пугачева" и некоторые его другие вещи, и мы увидим, что каждое из этих произведений является отчетливо МОНОФОНИЧЕСКИМ, разрабатывает собой только какую-то ОДНУ-ЕДИНСТВЕННУЮ тематическую, сюжетную или идейную линию.

Однако, если мы охватим взором ВСЁ творчество Пушкина СРАЗУ, во всём его объеме, то мы будем поражены тем, насколько ПОЛИФОНИЧНО оно в своей СОВОКУПНОСТИ - пушкинская многогранность как будто "размазана" по всему его литературному наследию, и "плоскостные" каждое в отдельности, его произведения создают в своей сумме объемнейшую картину русской жизни, охватывая практически ВЕСЬ спектр литературных жанров, художественных методов, человеческих типов и социальных идей. Фактически Пушкиным было открыто и намечено всё, что соединилось впоследствии в полифонической прозе Толстого, Достоевского и даже Булгакова: историческая тема ("Капитанская дочка", истории Емельяна Пугачева и Петра Великого), авантюрно-приключенческая повесть ("Дубровский"), метод магического реализма ("Гробовщик", "Пиковая дама"), путевые заметки ("Путешествие в Арзрум"), филологическое эссе (записи к "Слову о полку Игореве", размышления о творчестве своих современников и о литературном труде вообще), исповедальная проза ("Роман в письмах"), сентиментальный водевиль ("Барышня-крестьянка", "Метель", "Домик в Коломне") и так далее.

В русской литературе ХIХ века практически нет ни одного значительного писателя, над творчеством которого хотя бы легким облачком не витала белозубая тень Пушкина. Да и разве только в литературе этого периода? Займемся ли мы изучением бессмертного "Слова о полку Игореве" - и окажется, что одним из первых о нем писал не кто иной, как Пушкин (лучше других, кстати, ощутивший своим гениальным чутьем ПОДЛИННОСТЬ этого древнерусского памятника!). Обратимся ли мы к творчеству Николая Васильевича Гоголя - и тут же припомним, что сюжет его лучшей повести был ему подарен Пушкиным. Откроем ли стихи Николая Клюева - и увидим продолжение той же самой тропы к русскому фольклору, которую первым начинал торить и автор "Руслана и Людмилы". Попробуем разобраться в закономерностях и тенденциях текущего литературного процесса - и поймем, что никакая периодизация литературы невозможна, если на оси координат культуры отсутствует такая "точка отсчета" как имя Пушкина...

Глубоко ошибается тот, кто считает русскую литературу понятной, как одноименный учебник. Русская литература (и это справедливо и для произведений сегодняшних авторов) - это нескончаемая игра, самый настоящий Диснейленд, населенный такими, вроде бы знакомыми ещё по школьным хрестоматиям и многократно объясненными учителями и критиками, но каждый раз опять непостижимо таинственными и приводящими в волнение художественными образами. Возможно ли разгадать их однажды РАЗ - и НАВСЕГДА? Скорее всего, что вряд ли...

Но как же безумно интересно это делать, видя, как "плоскостная картинка" текста вдруг начинает оживать, и чаща синтаксиса заполняется живыми фигурами, словно сказочное Лукоморье гостями! И чья бы фамилия не стояла над читаемым произведением, а чувствуя, как парит над страницами русской литературы легкая тень в развевающейся крылатке, так и хочется хлопнуть себя по ляжке и, подпрыгнув, воскликнуть классическое: "Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!.."

4 июня, понедельник; День Святого Духа. ...Шел после приезда из Пскова на работу, вокруг звенели колокола, над Комсомольским проспектом кружился тополиный пух, и в голове начали сами собой рождаться строчки: "На праздник сошествия Духа / пронизана солнцем земля. / Щекотным кружением пуха / наполнили мир тополя..." Но дальше сочинять не захотелось - поэзия должна приходить сама, а когда её дописываешь умом, то это уже ремесленничество...

5 июня. Заходил Анатолий Парпара, занес свою "Историческую газету", в которой опубликована речь М.С. Горбачева в Американском университете в Турции. "Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма, невыносимой диктатуры над людьми, - говорит в ней этот недавний генеральный секретарь нашей Коммунистической партии. - Меня полностью поддержала моя жена, которая поняла необходимость этого даже раньше, чем я. Именно для достижения этой цели я использовал мое положение в партии и стране. Именно поэтому моя жена все время подталкивала меня к тому, чтобы я последовательно занимал все более и более высокое положение в стране..."

Если всё это не позднее бахвальство, то становится видна роль Раисы Максимовны в развале СССР, что ещё раз подтверждает ту истину, что со времен Адама и Евы дьявол действует исключительно через женщину, и враждебные России силы это очень хорошо понимали и использовали.

* * *

В два часа дня на рабочем секретариате обсуждали кандидатуры на премию "Хрустальная роза", которую учредил драматург Виктор Розов. Услышав, что нам некого на неё выдвигать, я вспомнил о своей повести "Алиби нет даже у покойника", которая посвящена событиям театральной жизни. Почему бы мне не выдвинуть на эту премию ее? Думаю, что в этом нет ничего неэтичного...