Паладинские байки, книга вторая

– Ты еще за это заплатишь, ублюдок…

Мимо них пробежал Робертино и присел возле Бласко, осматривая его рану. Оливио еще раз пнул Микелло под ребра:

– Заткнись, дурак, и не вводи меня в искушение. Убью ведь. Очень хочется.

Увидев злые зеленые огни в глазах паладина, Микелло проглотил всё, что собирался вякнуть в ответ. Оливио пнул его на прощанье и отошел, принялся бродить по пакгаузу, проверяя, все ли морячки живы. Тем же занимались Тонио и Жоан.

Жиенна подбежала к брату:

– Ты как?

– Слава Деве, кость цела, – вместо Бласко ответил Робертино, перетягивая рану широким бинтом, скатку которого, завернутую в бумагу, всегда носил в кармане. – Надо в казармы, там я обработаю как следует.

– Я уже наложил очищающие чары, – сказал Бласко. Жиенна присела, приложила пальцы к ране поверх бинта, прошептала заклятие:

– Я кровь остановила, Робертино. Но из нас сам знаешь какие целители. Так что надо его побыстрее к магу… Как, Бласко, сможешь телепорт в казармы сделать?

Тот только вздохнул:

– Сейчас попробую… Робертино, возьми меня за плечи, а то не смогу подхватить… Ну, раз, два, три!

На счет «три» они с хлопком исчезли. Жиенна же, подышав размеренно, потянула побольше маны и перенеслась на уцелевшую верхнюю площадку. Мартиниканец, с любопытством рассматривавший оттуда поле боя, сказал:

– Не хотел бы я быть врагом сеньора Альбино… Знатное зрелище.

– Еще бы, – усмехнулась инквизиторка. – Давайте я вас спущу вниз. Перенести в другое место не смогу пока, выдохлась…

Пока она телепортировалась туда и обратно, Жоан и Тонио закончили проверять на живость врагов и подошли к Оливио:

– Ну, все живы, не сказать чтоб целы, но живы. Что дальше будем делать? – спросил Тонио.

– Надо экипаж наемный найти, увезем отсюда сеньора Ньету, – Оливио потер лоб, устало вздохнул. – А этих так и оставим. Всё равно никуда им теперь не деться, нам ведь придется наставникам и капитану доложить. А уж они позаботятся, чтобы их арестовали за нападение на паладинов, похищение сеньора Ньеты и прочее. А уж как потом прилетит их покровителям да знатной родне! – тут Оливио нехорошо усмехнулся. – Эти долбоклюи, собираясь мне мстить, не сообразили, чем это может для них обернуться, равно как и их покровители… Эй, Микелло, слышишь? Как я и говорил, отправитесь вы в компанию к Стансо кайлом махать. Любопытно, будет ли тебя отмазывать адмирал Скьярелли, или предпочтет сделать вид, будто знать не знает. Впрочем, скоро мы это узнаем. Прощайте, сеньоры. У вас еще немного времени есть, чтобы привести в порядок свои дела.

Морячки только невнятно простонали в ответ какие-то проклятия.

Сталось так, как и предсказывал Оливио: все двадцать морячков, участвовавших в драке в пакгаузе, отправились под суд. И даже их влиятельная родня не смогла им помочь: ими тоже заинтересовались королевские дознаватели. А дело о насилии в Ийхос дель Маре крутилось всю осень и половину зимы, и кончилось тем, что очень многие лишились мест и чинов, а король вернул себе контроль над этой морской школой, аннулировав вольный лист своего прапрадеда со словами: «Сказано было, что вольный лист действует, пока школа готовит для Фартальи годных мореходов. А нынче она готовит преступников против Веры, Церкви, Короны и государства».

Как кадеты в корпус приезжали

По давно устоявшейся традиции, в Паладинский Корпус официальный прием проводят на Летнее Солнцестояние раз в два года. Но это вовсе не означает, что сделаться кадетом нельзя в «межсезонье». Можно. И кадет Оливио Альбино был тому доказательством. Конечно, более раннее вступление в Корпус означало, что ему придется дольше пробыть кадетом, чем остальным, хотя… все зависело исключительно от его собственных талантов. Впрочем, Оливио не торопился, тренировался, учился всему, чему его считал нужным научить до начала основных занятий наставник, но главным образом – лечился, не только физически, но и духовно. Пришел он в Корпус измученным, худым, с горячечным румянцем на скулах, и поначалу капитан не хотел его такого принимать, предложил подождать до Солнцестояния, подлечиться и отъесться. Даже пообещал пристроить его временно в посыльные при Корпусе, если Оливио негде и не на что жить. Но когда Оливио, пересилив себя, рассказал ему, почему он решил вступить в Корпус, то капитан Каброни передумал, позвал старших паладинов и спросил, кто желает сделаться его наставником. Захотел было Филипепи, но не успел и рот открыть, как четверть-сид Джудо Манзони, только лишь глянув на Оливио, сказал:

– Я, – и, посмотрев на Валерио Филипепи, добавил:

– Уж поверь, так будет лучше всего для парня.

Другие старшие паладины переглянулись, но возражать не стали. Так что капитан подписал заявление Оливио, а Джудо, взяв того за руку (и что странно было для самого Оливио, никакого желания вырвать руку и вообще отделаться от его прикосновения, у него не возникло), отвел сначала к интенданту, где новоиспеченному кадету подобрали более-менее подходящий по мерке кадетский мундир и прочее, что полагалось, а потом – в кадетскую спальню, где широким жестом предложил выбрать любую понравившуюся койку.

Оливио выбрал место недалеко от окна, чтоб, если вдруг что, можно было выскочить, благо что спальня была на первом этаже. Пока он раскладывал и свое, и казенное барахло в подкроватный сундук, Джудо, сев на соседнюю кровать, сказал по-плайясольски, причем почти без акцента:

– Ну, парень, поздравляю. Теперь ты – кадет Паладинского Корпуса. А я – твой наставник, старший паладин Джудо Манзони. Обращаться ко мне ты должен «сеньор Джудо». Так же и ко всем старшим паладинам, кроме капитана.

– По имени? – удивился Оливио. В гардемаринской школе к наставникам следовало обращаться «сеньор наставник», по фамилии и с указанием военно-морского чина.

– Конечно, – усмехнулся старший паладин. – Корпус – это братство посвященных. Мы, наставники, можем к кадетам и младшим паладинам обращаться и по имени, и по фамилии, но вы к нам должны обращаться только по имени, с «сеньором», само собой. Я так понимаю, тебе сильно не повезло с предыдущим местом учебы, а?

Оливио только молча кивнул и сел на кровать. Ему хотелось бы побыстрее переодеться, но он стеснялся и боялся раздеваться при постороннем.

– Ничего, здесь всяко лучше, чем там, – улыбнулся сеньор Джудо. – Мы своих не бросаем и в обиду не даем. А что до неуставных отношений, так, во-первых, в Корпусе такое не принято, а во-вторых, все, кто пытается что-то подобное провернуть, наказываются за это в строгом соответствии с уставом.

Оливио опять кивнул:

– Мне капитан сказал. Сеньор Джудо... А если я… если мое заявление принято, и капитан на него печать и подпись поставил… то меня отсюда точно не могут забрать?

– Точно, кто бы это ни был, даже сам король, – старший паладин смотрел на него странным, пристальным взглядом, отчего Оливио сделалось даже немного неуютно – он вдруг понял, что Джудо Манзони видит его насквозь.

– Это хорошо, – чуть выдохнул Оливио и взял новенький купальный халат, шлепанцы с деревянной подошвой и полотенца, только что вместе с остальными вещами выданные ему интендантом. – А где тут мыльня?

– Кадетская мыльня по коридору в самом конце направо. И она вся в твоем распоряжении до самого Солнцестояния, если, конечно, кто-нибудь еще не придет в Корпус в неурочное время, – улыбнулся наставник. – Есть будешь с младшими паладинами, по гонгу, трапезная здесь же, на первом этаже. Тренировки… пожалуй, пока мы с ними повременим. Как наставник, я тебе приказываю всю неделю есть, спать и читать устав и историю Корпуса, экземпляры имеются в кадетской гостиной. А потом потихоньку займемся и тренировками. Понемногу приведем тебя в хорошую форму. И, кстати, вечером, после первого ужина, подойдешь в мои покои на втором этаже, не ошибешься – там на двери табличка.

Оливио испуганно глянул на него:

– З-зачем это?

– Затем, что у меня после ужина будет свободное время, а тебя надо и к магу-целителю отвести, и показать здесь все, что требуется, – Джудо ободряюще усмехнулся. – Не бойся, я же сказал – здесь никогда не будет так, как было там.

Слово «там» он произнес так, что Оливио понял – знает. И удивился – когда успел узнать, ведь Оливио говорил откровенно только с капитаном. Но переспрашивать не стал, только коротко поклонился и ушел в мыльню, где заперся изнутри и долго, старательно мылся, смывая не только дорожную грязь, но и тревоги со страхами. Мутноватое, но зато в полный рост, зеркало кадетской мыльни отражало худое, покрытое разноцветными синяками, ссадинами, свежими и гноящимися рубцами тело, и Оливио даже заплакал – впервые увидел в полной мере, во что его превратили два месяца издевательств и насилия в Ийхос Дель Маре, отцовские побои и долгая дорога в столицу, проделанная им почти без денег. Собственно, деньги он тратил только на ночлег и места в почтовых каретах. На еду почти не оставалось, а продавать остатки материных украшений он не хотел.

В тот же вечер Манзони отвел его к мэтру Ассенцо, пожилому магу с длинной бородой, который, едва только увидев Оливио, покачал головой:

– Да-а, довели тебя, парень… ничего, дело поправимое. Во-первых, вот тебе амулет, надевай прямо сейчас и не снимай всю неделю. А во-вторых, иди за ширму, раздевайся, будем тебя лечить.

Лечил его мэтр Ассенцо целую неделю – каждый вечер после ужина. И скоро синяки сошли, рубцы почти сгладились, сломанные ребра срослись как положено, и даже истерзанная задница перестала болеть и доставлять мучения, признаться в которых было стыдно, но магу эти признания и не требовались, он и так видел все его болячки и раны, потому просто укладывал кадета на живот и раскладывал по спине и ягодицам круглые горячие камешки, привязывая к ним целительное заклятие.

А через два месяца явился дон Вальяверде – требовать блудного сына обратно. Безуспешно: во-первых, Оливио возвращаться не хотел, а во-вторых, сам король отказался внять требованиям графа – мол, Оливио совершеннолетний, в Корпус поступил по собственному желанию, и где хочет, там и остается. Дон Вальяверде закатил безобразный скандал и был очень невежливо и грубо выставлен за порог – Джудо просто вынес его за шиворот, причем сделал это с непередаваемо брезгливым выражением лица. И только после этого наконец-то Оливио почувствовал себя в безопасности.

К Солнцестоянию Оливио пришел уже в приличную форму и даже тренировался вместе с младшими паладинами, правда, с меньшей нагрузкой. Незадолго до летних праздников Джудо сказал ему, что очень скоро у него появятся товарищи, и Оливио к этому отнесся настороженно – мало ли, кто там будет среди новых кадетов. Но никак этого не показал. Только решил про себя, что если что – терпеть он не будет. В гардемаринской школе не терпел, и тут не будет. К тому же уже понял, что наставник правду говорил: в паладинском Корпусе подобные отношения между кадетами очень не одобряют. Это-то хорошо, лишь бы дело разбирали по справедливости.

После Солнцестояния были небольшие каникулы – младших паладинов отправили на пять дней в отпуск, тренировки отменили, так что Оливио был предоставлен сам себе, и впервые за полгода пребывания в Корпусе рискнул выйти в город просто так, прогуляться. Поймал наемный экипаж и попросил отвезти его в пристойную тратторию с плайясольской кухней. Кучер слупил с него аж пятьдесят сантимов и доставил к «Адмиралу Бонавентуре», где Оливио расстался с десятком реалов, заказав довольно скромный обед и бокал тиньо. Еще полреала пришлось потратить на то, чтоб вернуться во дворец вовремя – ведь столицы он совсем не знал и боялся заблудиться. А когда зашел в кадетскую спальню, то обнаружил там нового жильца – высокого, в шесть футов и шесть дюймов, очень крепкого парня с копной соломенных волос, серо-голубыми глазами и чуть грубоватыми чертами лица. Парень разложил свое барахло на угловой кровати и как раз собирался заняться укладкой его в подкроватный сундук, когда вошел Оливио.

– О, привет! – обернулся к нему белобрысый и широко улыбнулся. – Будем знакомы? Я – Жоан Дельгадо, – он подошел к Оливио и протянул руку.

Оливио осторожно пожал его широкую сильную ладонь:

– Оливио Альбино… из Плайясоль.

– А я из Сальмы, – продолжая улыбаться, сказал Жоан. Впрочем, он мог и не уточнять – сочный сальмийский акцент говорил сам за себя. – Ты тут давно уже?

– С Новолетия, – Оливио прошел к своей кровати, скинул мундир и повесил его на спинку, сел на кровать и стянул сапоги. – Так получилось.

– Я тоже хотел пораньше, да решиться никак не мог, – Жоан снял цивильный камзол и, свернув, кинул в сундук. – Целый месяц у брата здесь, в столице, жил... Никак не мог свободой надышаться.

Он тоже сел на кровать, снял туфли, потом штаны и рубашку, принялся переодеваться в кадетский мундир:

– Ну да что уж теперь. Традиция есть традиция…

Этого Оливио не понял, и осторожно спросил:

– Какая традиция?

– А в нашем роду в каждом поколении кто-то должен себя Деве посвятить, – пояснил Жоан, застегивая мундир. – Вот и моя очередь пришла.

Он взял с кровати самый настоящий паладинский меч, правда, довольно старинного вида, и повесил его на крюк на стене над кроватью. Тут до Оливио наконец дошло – вспомнил читанное в «Хрониках Корпуса»:

– Так ты из тех самых Дельгадо!

– Ага, – Жоан потрогал крестовину меча и вздохнул. – Прямой потомок Роже Дельгадо. И меч его, Консуэло, мне достался… не посрамить бы теперь предка. Боюсь я... батя вечно твердит, что я тот еще раздолбай… и дедуля Мануэло строго наказывал, чтоб я вел себя хорошо и не позорил наш род.

Сапоги Жоан надевать пока не стал, сунул ноги в шлепанцы:

– Еще успею мозоли казенными сапогами натереть... Слушай, у тебя наставник ведь есть уже?

– Да. Сеньор Джудо Манзони, – Оливио сидел на кровати, опершись о спинку, и с интересом смотрел на Жоана.

– Ого! – восхитился тот. – Сам Манзони, надо же. Дедуля говорил, он в ученики только особенных берет.

Оливио плечами пожал:

– Я вроде бы самый обыкновенный... Но он почему-то меня сам выбрал, даже настоял на этом. Хотя сначала меня было выбрал Валерио Филипепи.

Жоан глянул на Оливио, качнул головой:

– Э-э, да это просто ты пока сам не знаешь, что особенный. Уж поверь. Дедуля Мануэло знает, что говорит. У меня ж дед двоюродный – сам старший паладин. Семьдесят пять лет ему уже, а до сих пор служит, хоть больше и не странствует. Но всех здешних старших знает хорошо.

Честно говоря, Оливио подозревал, что Манзони выбрал его в ученики не потому, что он особенный, а из-за его тяжелого прошлого. Уже знал, что его наставник – посвященный Матери, и обладает способностью к духовному утешению. По уставу, кадеты и младшие паладины обязаны исповедаться своим наставникам. Оливио не знал, как это у других, но с Джудо это была не исповедь в обычном ее виде, а скорее разговор по душам. Оливио так и не рассказал ему никаких подробностей, кроме того, что учился в гардемаринской школе и там ему пришлось очень несладко, и что отец его сильно обидел. Но наставник, похоже, и без его откровений обо всем (о многом – так уж точно) догадался.

– А тебе наставника определили? – в свою очередь спросил Оливио. Жоан, разворачивая один из оставшихся на кровати свертков, сказал:

– Конечно. Повезло – меня решил взять Андреа Кавалли. Он крутой, и при том нестрогий, ну по крайней мере мне так дедуля говорил.

В свертке оказался шерстяной полосатый плед с бахромой, сотканный из рыхлых, пушистых нитей. Жоан аккуратно сложил его и положил в ногах кровати:

– А ты почему в паладины решил податься?

Оливио не хотел распространяться на эту тему, но Жоан ему понравился – своей открытостью, непосредственностью, и вообще, похоже, что человек он хороший. И Оливио признался, впрочем, не раскрывая всей правды:

– Я из дому сбежал. Папаша хотел меня во флот, а я туда совсем не хотел… и когда я наотрез отказался, он меня наследства лишил. Ну, я плюнул и сделал ноги. Сначала просто сбежать куда подальше хотел, в армию там завербоваться или даже в Кампо Саваджо свалить... А потом подумал – а чем Корпус хуже? Даже лучше. Вот и…

– И тебя не смущает даже то, что обеты придется давать и трахаться нельзя? – удивился Жоан.

Оливио пожал плечами:

– Ну... да не особенно. Как-нибудь проживу и без, хм, траханья. Паладинство все-таки – занятие достойное, лучше, чем в армии лямку тянуть или в Кампо Саваджо со всяким сбродом болтаться.

– Уважаю, – сказал Жоан. И вздохнул. – Мне вот, как подумаю, что трахаться нельзя, так тошно становится… Люблю я это дело, эх… да куда уж теперь деваться-то…

Он развернул последний сверток, слез с кровати и подошел к Оливио:

– Угощайся. Вроде как за знакомство, что ли. Вообще-то положено выпить, но нечего.

Оливио вынул из коробочки инжирно-ореховую конфету и сунул в рот:

– Спасибо, вкусно. Мне-то отблагодарить нечем…

Жоан тоже запихал в рот конфету:

– А тебе и не надо, ты ж тут уже был, когда я пришел. Это новенькие вроде как выставляться должны, по обычаю. Хе, ты знаешь, а ведь ты, получается, старший будешь, даже если среди кадетов будет кто-то старше тебя по возрасту. То есть в Корпусе, конечно, среди кадетов старшего никогда не назначают, но традиция такая, что ты вроде как сержантом над нами будешь.

– Вот уж чего никогда не хотел, – усмехнулся Оливио. – Ерунда какая. Слушай… а ты столицу хорошо знаешь? Ты сказал, что ты тут месяц жил.

– Ну, как… центральные кварталы кое-как изучил, а что?

– Да так, может, покажешь мне тут хоть что-нибудь, а то я так и не удосужился до сих пор город посмотреть. Одному как-то скучно было…

Жоан кивнул:

– Понимаю. Ну, давай завтра пойдем прогуляемся, посмотрим. Погода вроде хорошая должна быть.

На следующий день после завтрака оба кадета отправились в город. Жоан, хоть и сказал, что «кое-как» изучил центр, но оказалось, что знал он центральную часть города довольно неплохо, а главное, благодаря ему Оливио наконец нашел пристойную тратторию, где можно было заказать плайясольские блюда и при этом уложиться в пару реалов. Собственно, это была траттория «Драконий клык», и оказалось, что это вообще излюбленное место паладинов и магов. Спагетти карбонара там были вполне достойными и стоили всего полреала, с пивом и овощной закуской на выбор. Сам Жоан, как понял Оливио, тоже не имел возможности сорить деньгами, хотя ему, по всей видимости, не доведется обходиться только одним маленьким кадетским жалованьем в четыреста двадцать реалов в месяц на всё про всё.

Когда они, нагулявшиеся и чуть набравшиеся, вернулись в казармы, в кадетской спальне было уже два новичка – худощавый среднего роста мартиниканец с татуировками на лице и гребнем черных волос, заплетенных в замысловатую косичку, и очень аристократичного вида юноша, невысокий, но широкоплечий и синеглазый кесталец, каковым он, несомненно, являлся, судя по его чертам и смуглой коже. Присмотревшись к нему, Оливио узнал отпрыска Сальваро и очень удивился. Даже не поверил сначала собственным глазам, но паренек, скромно улыбнувшись, отвесил легкий поклон и представился:

– Робертино Сальваро, к вашим услугам.

Оливио ответил тем же поклоном:

– Оливио Альбино.

Жоан с восхищением уставился на Робертино:

– Ух ты, не может быть!!! Чего это Сальваро – и вдруг в Корпус?

Робертино пожал плечами: