Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

К тому же Борис Павлович имел золотые руки. Он сам — что называется от первого камня и до последнего гвоздя — построил свой дом, даже без чужой помощи ставил электросчетчик, розетки и выключатели. Лучшего мастера по навесным замкам, по ухватам, кочергам и совкам для русской печи, по всякому сельскохозяйственному инвентарю, по изготовлению крупорушек для кукурузы, из которой когда-то повсеместно варили каши, в округе не было. Ну, об этом еще будет сказано.

По умонастроениям Борис Павлович не был пролетарием, он всю жизнь помнил проведенное с родным отцом обеспеченное детство и проявлял себя скорее обывателем западного образца, чем борцом за социальное равенство. Он так и не научился носить рабочую спецодежду, чувствовал себя в ней стесненно и после смены спешил снять. Его угнетала роль рабочего, на которую его обрекла судьба.

Одно время Борис Павлович с упоением читал художественную литературу: советские шпионские детективы, классические книги о морских приключениях, известные американские вестерны{69}, научная фантастика того времени, военные романы — были им перечитаны и даже пересказаны друзьям на вечерних посиделках. А потом он начитался этого и интерес к художественному слову у него пропал.

Он также любил поэзию, но не любую — только военную. Кроме многих стихов, знал наизусть «Василия Теркина» и «За далью — даль» А. Твардовского, с удовольствием декламировал их за столом, когда собирались фронтовики на День Победы. И даже медсестер, что ставили ему капельницы во время болезни, он развлекал чтением стихов, чем немало удивлял их, представителей духовно бедных и тупых поколений. Однажды, заметив на лице медсестры недоумение, он спросил, знает ли она, чем отличается проза от поэзии, и та не смогла ответить. Хорошо, что хоть засмущалась.

По натуре Борис Павлович был мечтателем, романтиком.

Каждый раз, когда наступал его очередной юбилей, он мечтал отметить его так, чтобы этот праздник запомнило все село. Но как это организовать, он не знал — и все ограничивалось обычным застольем с распеванием популярных песен. Правда, для таких праздников Борис Павлович приглашал настоящего живого гармониста, и это очень нравилось гостям. А еще он угощал гостей жареной рыбой, деликатесным на то время продуктом. Рыбу он сам ловил, и ее подавали к столу прямо с пылу с жару.

Он мечтал выучить своих дочерей, но совсем не хотел, чтобы они работали на производстве. Поэтому старшая дочь стала учителем, а младшая — научным работником. Совершенно в духе наивного романтика он прививал им мысль, что умного человека всегда и везде уважают, ценят и воздают по заслугам. Но очень скоро его дочкам стало понятно, что отец ошибается, что умный человек, увы, обречен только на неприятности, на то, чтобы терпеть происки завистников, избиения и интриги от конкурентов, а хуже всего — на эксплуатацию со стороны начальства. Все дыры, куда дурака не пошлют, начальники закрывают инициативными умниками, а если те прозревают и начинают артачиться — их безжалостно подстегивают. Романтизм Бориса Павловича дорого обошелся его детям...

А еще он был вспыльчив. Но и отходчив. Он мог ударить жену, если она его за что-то критиковала, отчитывала за приключения с женщинами, требовала благопристойного поведения, но уже через полчаса начинал чудить и дурачиться, показывать ей язык и всячески демонстрировать свои извинения. Извиняться ему приходилось долго, потому что Прасковья Яковлевна после этого обижалась и не разговаривала с ним по два-три дня.

В мужской компании он под горячую руку мог подраться, избить кого-нибудь. А потом сожалел об этом. Это случалось крайне редко, всего несколько раз в течение жизни, но хуже то, что улаживать такие конфликты он сам не умел. И тогда просил помощи у Прасковьи Яковлевны — она шла к пострадавшему, взывала к его лучшим качествам, извинялась перед его женой, сотворяла дипломатические чудеса и добивалась мира. Только один раз ей это не удалось и Борис Павлович загудел на полтора года в заключение. Правда, после этого кулаками уже не размахивал.

Та же история повторялась и с женщинами, которых Борис Павлович регулярно не пропускал ни одной. В долгие загулы он не пускался, но иногда ему попадались навязчивые поклонницы, возможно, старавшиеся оторвать его от семьи. Тогда он впадал в растерянность, шел к жене с раскаянием и просил отвадить от него приставучую особу.

Таких историй было больше, чем с драками, но и с ними Прасковья Яковлевна справлялась без шума и скандалов.

Трудовой подвиг

Какая боль на дне бессонных глаз,

Какую сердце вынесло невзгоду…

Так вот кого от гибели я спас!

Так вот кому я возвратил свободу!

Сергей Наровчатов

Поразительный талант механика

Профессиональная сообразительность Бориса Павловича удивляла и поражала всех, кто сталкивался с ним по работе. Ведь специально своей профессии он не учился. Что смогли ему передать первые наставники, то и стало его единственной школой ученичества.

Относительно поразительного таланта механика, присущего Борису Павловичу, лучше всего сказать словами Юрия Полякова о том, что любые способности в человеке: «... как и музыкальные, даются с рождения. Они или есть или их нет. Как у художника чувство цвета. У кого-то мышечная группа такая, что он с детства прирожденный спортсмен. Почему один парень перемахивает через коня легко, а другой падает на него животом? Кто же их научил? Никто, природа. У одного есть способности и дар, у другого нет. Почему один чувствует семантику звука, другой нет? У одного есть вербальные способности, у другого нет».

А у Бориса Павловича были способности чувствовать и понимать гармонию движений. Впоследствии, после короткого ученичества на марше, он просто много работал и нарабатывал индивидуальный опыт, создавал собственную базу данных, свою науку и стал лучшим из лучших в деле, предназначенном судьбой, достиг в нем поразительных высот, отмеченных уникальной всесоюзной наградой.

Славгородский арматурный завод, где начинал трудиться Борис Павлович и где состоялась его трудовая биография, являлся главным промышленным предприятием поселка. Во времена СССР он имел свой профиль — выпускал запорную арматуру для предприятий химической, оборонной, нефтеперерабатывающей, пищевой отраслей. И был не просто каким-то периферийным заводишкой, а уникальным предприятием союзного значения. Соответственно, и подчинялся напрямую союзному министерству химической промышленности. Но так было не всегда, так стало после модернизации.

А сразу после войны было великое восстановление — восстановление из руины.

Говорят, что без любви к труду, в частности к тому, чем человек зарабатывает на кусок хлеба, нельзя достичь настоящего мастерства. Кто знает... Возможно, секрет скрыт и не в любви, а в качествах характера, в уважении к себе?

Борис Павлович, например, достиг не только мастерства, а высших высот в своей профессии, но он не любил ее. Ему вообще не нравилось принадлежать к классу пролетариев, он тяготился этой долей и умом стремился к более сложным знаниям. Скрывать этого не стоит. За неимением другого дела он просто развлекался тем, что попало ему в руки. Он забавлялся машинами и механизмами, как дети забавляются сложными игрушками. Разгадывать тайны аварий, случающихся с оборудованием в производстве, не стоило ему больших усилий ума. Разве что физически нагружало, это да. Физически трудиться он не любил, быстро уставал, скорее всего, в силу перенесенного ранения.

Однако же, дошел в своей профессии до выдающихся результатов. Так до чего бы он еще дорос, если бы учился и если бы любил свою работу? Наверное, стал бы Кошкиным или Калашниковым на своем поприще... Сравнивать его с людьми меньшего масштаба нельзя.

Правда, к сказанному обязательно надо добавить исключительную добросовестность Бориса Павловича — за чтобы он ни брался, то делал качественно, тщательно и старательно, не допускал торопливости и небрежности. В работе был предельно аккуратным — все инструменты хранил на строго определенных местах, рабочее место содержал в чистоте и опрятности. После него убирать не приходилось.

В чем же заключались секреты его почти волшебного мастерства? За счет чего он так здорово разбирался в любом механическом устройстве? Почему для него не существовало неустранимых выходов техники из строя? Умопомрачительно неподдающаяся устранению, крайне загадочная, самая нелогичная причина поломок и повреждений техники разгадывалась им в течение одной-двух рабочих смен. Тончайшую наладку механизмов, их настройку на правильно урегулированные с рабочей средой режимы Борис Павлович производил максимум в течение суток. Ему в его деле не было равных, он работал буквально шутя. Ему нравилось поражать людей своими чудесами, как иллюзионисту нравится удивлять публику хитроумными фокусами.

Первое и главное, что хочется отметить, это его необыкновенное, какое-то запредельное, буквально волшебное чутье на движение, на комбинацию всех видов движения, за счет которых работают механизмы. Второе — это его терпение. Он мог часами медленно и по микронам пилить деталь, чтобы получить поверхность нужной формы. Это терпение он проявлял и при монтаже машин, при их запуске, при отладке рабочих режимов. Оно как-то не вяжется с непоседливостью его натуры, вроде противоречит ей. Поистине, разносторонний человек, двойственный, амбивалентный в лучшем смысле.

Он, конечно, гордился своими способностями и много о них рассказывал, мы приведем здесь его рассказы. Из них видна будет и его беда, заключающаяся в том, что он не всегда умел подать себя, выгодно преподнести, чем пользовались бесчестные руководители, не воздающие ему по заслугам.

Автору этих строк запомнился случай, когда Борис Павлович в свободное от основной работы время работал по договору на местной мельнице — так называли предприятие, где мололи муку и давили масло из подсолнечника. Он там монтировал полученное по репарациям оборудование. Долгая это была работа, трудная, физически тяжелая. И вот наступил последний день, ее завершающий этап.

У одной из стен высоченного цеха стояла умопомрачительно сложная и массивная машина, со всех сторон охваченная лестницами и стеллажами... Казалось, отдельные детали этой железной громадины были больше человека, и Борис Павлович на ее фоне просто терялся как маленький гном. Но он отважно перебирался по этажам лесов от одного узла к другому, что-то подкручивал и подтягивал, где-то стучал, куда-то заливал масло, к чему-то присматривался, ковыряя то место ногтем, во что-то вслушивался... Внизу стояли механики или рабочие, которые должны были эту машину эксплуатировать, а также местное начальство. Борис Павлович им что-то показывал, сверху крича объяснения.

Потом сделал еще что-то и... запустил это чудище — вздрогнув, машина ожила, загрохотала, зашумела и пошла работать, равномерно нарушая тишину. Гул машины — это ее дыхание. И после запуска Борис Павлович еще несколько минут чутко изучал его. А потом слез с лесов, остановился в стороне и смотрел на нее, задрав голову, осматривал движущиеся, в лад работающие детали. Иногда снимал кепку и опять надевал ее, с веселым озорством посматривая на собравшихся. При этом закусывал одну сторону нижней губы и улыбался чуть высокомерной улыбкой чародея, который знает, что все присутствующие не могли бы повторить то, что сделал он.

Чем заплатили тогда Борису Павловичу за работу и сколько эта машина работала до первой поломки... — этого мы уже не узнаем. Возможно, прошли многие месяцы... Знаем одно: тогда были голодные годы и люди дорожили не столько копейкой, сколько горстью муки.

Наконец, начали собирать новый урожай. Часть его свозили прямо на мельницу, где зерно превращали в муку, а из семечек подсолнуха давили масло и прессовали отходы в круги вкусной макухи{70}. Маленькое предприятие заработало на полную мощность. Но старое немецкое оборудование, полученное по репарациям и недавно установленное тут, возможно, от неправильной эксплуатации, часто выходило со строя, а технической документации на него, чтобы правильно произвести ремонт, не было. Мельничные механики всякий раз только руками разводили.

Вот и тогда директору мельницы пришлось опять просить помощи у Бориса Павловича, потому что только он разбирался в технике по-настоящему, как знаток, без инструкций.

Борис Павлович, конечно, согласился помочь, но встречно попросил расплатиться за работу не деньгами, а натуральным продуктом. В итоге ему достался мешок муки и десять литров подсолнечного масла.

С мешком на плечах и бидоном масла, зажатым в руке, почти притиснутым к груди, он не шел — летел домой. Душа его ликовала, предвкушая счастливые деньки. Так его трудами семья оказалась со съестными припасами на следующую за голодным годом зиму.

— Завтра ты напечешь коржей и наваришь галушек, — мечтательно прикрыв глаза, сказал Борис Павлович жене, войдя в дом. Он так устал от сверхурочной работы и волнений, что хотел одного — спать. Остальное — оставил назавтра.

Таких эпизодов в первые послевоенные годы в его практике было очень много. Кажется, на всю страну он один умел собирать и запускать в действие то оборудование, что поступало сюда в счет нанесенного немцами ущерба. Порой оно приходило в некомплекте, и тогда предприятия просто не знали, что делать. Только Борис Павлович каким-то своим тайным умом знал и предугадывал, чего в комплекте не хватает и, если не находил готовую деталь, то изготавливал ее сам, слесарным способом, по собственным чертежам.

За услугами Бориса Павловича предприятия выстраивались в очередь, записывались заранее, договаривались о его приезде. Его считали волшебником и сельскохозяйственные предприятия, и бумагоделательные, и энергетические. О металлообрабатывающих и речи нет! Это само собой понятно. Командировки у него следовали за командировками, в его памяти смешались города и веси — помнятся Бобруйск, Кировоград, Мытищи, какие-то города около Ленинграда... — и между поездками он не успевал побыть возле семьи и отдохнуть по-человечески.

Из этих поездок он привозил интересные истории, и по его возвращении к нему приходили друзья их послушать. В основном это были побасенки о мужских приколах и надувательствах. Борис Павлович сам потешаться над людьми не умел, но любил наблюдать, как смекалистые рабочие оставляли в дураках туповатых техников или инженеров. Ему, не получившему образования и сильно уязвленному этим, такие истории были по душе.

Пример одной из них приводятся ниже, в конце этой главки.

Много лет трудился Борис Павлович, приспосабливая репарационную технику к нашим производствам, ремонтируя ее и поддерживая.

История со смекалином

Дело было недалеко от Гайворона{71}, в поселке Завалье{72}. Это Завалье — прекрасный уголок. Именно там был первый на Украине и второй в мире графитовый комбинат. А через Буг — там стоит город... забыл какой. Там была самая большая на Украине дизель-электростанция, где стояло 12 дизелей (мощностью по 1250 кВт... перечисляет остальные их параметры). И вот выделили нам дизель, тогда в Славгороде еще высоковольтной линии не было. Поехал я туда, чтобы размонтировать его, упаковать и привезти сюда, а тут собрать. Нас было 5 человек.

Ну, поехали мы. Там уже была высоковольтная линия. И разные дизеля им были не нужны. Они их раздавали нуждающимся. Но часть дизелей оставили себе как аварийные, на случай отключения электричества, чтобы можно было запускать их и работать.

И вот туда прислали после окончания техникума молодого парня, поставили его старшим машинистом. Старого практика убрали, а молодого... ну назначили. Ага. Как везде, утеснение старых кадров... А оно же ничего не знает. Если что не так, оно и не виновато. Короче, зеленый материал. Но глупый! Начал сразу же показывать свои права. Хлопцы его невзлюбили.

Такая предыстория.

И вот он приходит в субботу (тогда суббота была рабочим днем) и говорит:

— Хлопцы, завтра будут отключать высоковольтную, какую-то профилактику там делать, так вы подготовьте два дизеля (назвал их параметры...), чтобы они завтра работали, энергию давали.

— Э-ге-е! — говорят хлопцы. — Чего же ты после обеда сказал, так поздно? Что мы теперь сделаем?

— А что? Какая разница?

— Ну, ты же сказал, что им надо профилактику сделать, а для этого нужен смекалин.

— Ну, так а где его брать? — спрашивает старший машинист.

— Как где? На складе. Что, ты не знаешь?

— Так вы бы ж до обеда сказали...

— Сказали бы, но ты нам до обеда не сказал!

— Что же теперь делать? — закручинился старший машинист.

Хлопцы говорят:

— Теперь так. Иди к зав. склада, скажи пусть отпустит смекалин без требования. Объясни, что работа срочная, а бухгалтерия в субботу после обеда требования не подписывает. Попроси, пусть даст без оформления. А в понедельник ты выпишешь требование и все оформишь. Скажи, мол, надо иметь доверие между сотрудниками.

Ну, этот молодой специалист такой был, что не спросил, какое хоть оно... Пошел молча. Приходит в склад и начинает:

— Вы знаете, я тут молодой специалист, так что нам придется вместе работать. И надо друг к другу доверие проявлять...

— Что ты хочешь?

— Ну, вот бухгалтерия уже сейчас требования не выписывает, а нам на завтра для профилактики дизелей нужен смекалин. Вы мне выдайте, а я в понедельник все оформлю.

А в складе тоже не дураки сидели и все поняли... Ведет кладовщик этого молодого специалиста до железяки кг на 80. Говорит:

— Бери.

— Так я не подниму.

— А я поддам.

Поддал ему на плече. Прет тот дурак до нас смекалин.

— Что ты несешь? — встречают его хлопцы.

— Да смекалин же.

— Так надо второй номер, а ты принес первый.

— Почему вы сразу не сказали?

— Мы думали, ты знаешь. А почему ты не спросил?

— Ну и что теперь делать?

— Неси назад, скажи, что нам нужен второй номер.

Развернулся этот парень, пошел назад. Немного пронес тяжеленную болванку, потом упал вместе с нею и всё. Полежал, отдышался, но пошел-таки в склад.

— Дядя, — говорит, — надо было второй номер смекалина взять, а я взял первый... Я его бросил по дороге, не смог донести сюда. Помогите мне принести его сюда.

Тот смотрел, смотрел и говорит:

— Да хватит с тебя и первого номера.

— Нет-нет, нужен второй!

— Хватит, говорю! От второго номера... ты укакаешься.

— Да что вы мне рассказываете?!

— Да ты что, совсем дурак? Тебя же разыграли. Посмеялись, понимаешь?

— Как это посмеялись? Надо же профилактику делать.

— Ты бы хоть подумал, что такое смекалин!

— Ааа...

Вернулся он... Так там как пошло!

Ему на предприятии дали кличку Смекалин. Так он уволился и сбежал оттуда.

Кавалер ордена «Знак Почета»

Победоносное окончание Великой Отечественной войны открыло новый этап в жизни советской страны, всего народа: от решения военных задач предстояло перейти к мирному созидательному труду, залечиванию тяжелейших ран, нанесенных войной.

Война причинила нам колоссальный материальный ущерб. Немецко-фашистские варвары полностью или частично разрушили и сожгли 1 710 городов и более 60 тыс. сел и деревень, лишили крова около 35 млн человек. Огромные разрушения были нанесены Сталинграду, Ленинграду, Минску, Смоленску, Киеву, Одессе, Севастополю и многим другим городам.

Колоссальный ущерб причинила агрессия фашистской Германии нашей экономике. По статистике было уничтожено 31 850 фабрик, заводов и других промышленных предприятий, на которых до войны работало около 4 млн рабочих и производилась одна треть всей промышленной продукции страны. Оккупанты разрушили 65 тыс. км железнодорожной колеи, 4 100 железнодорожных станций, взорвали 13 тыс. мостов. Варварскому разрушению подверглось сельское хозяйство. Гитлеровцы дотла разорили 98 тысяч колхозов, 1 876 совхозов и 2 890 машинно-тракторных станций. Сотни тысяч гектаров полей заросли бурьяном, выпали из хозяйственного оборота. Часть населения жила в землянках. За годы войны резко упал жизненный уровень трудящихся.

Оккупанты стремились не только физически, но и духовно поработить народы нашей страны, полностью уничтожить нашу культуру. Οʜᴎ преднамеренно уничтожали все, что было связано с историей нашего Отечества, с памятью о его великих сынах. Осквернению и разорению подверглись такие священные для каждого советского человека места, как Пушкинский музей-заповедник и могила великого поэта в Святогорском монастыре, музей-заповедник «Ясная Поляна», где жил и творил Л. Н. Толстой, дом-музей П. И. Чайковского в Клину, и множество других бесценных памятников культуры. В руины были превращены многие знаменитые творения древнерусского зодчества, шедевры мировой архитектуры и искусства. История не знала такого массового варварства и бесчеловечности, какие творили на нашей земле фашистские захватчики. В итоге они уничтожили почти треть национального богатства СССР.

Сокращение за годы войны трудоспособного населения существенно сказалось на сельскохозяйственном производстве. Число трудоспособных колхозников уменьшилось почти на треть, причем мужчин — более чем в 2,5 раза. Примерно три четверти всех выработанных трудодней в колхозах приходилось на женщин, подростков и стариков. Не хватало кадров, специалистов и механизаторов.

В конце мая 1945 года Государственный Комитет Обороны постановил перевести часть оборонных предприятий на выпуск товаров для населения. В сентябре 1945 года был упразднен Государственный Комитет Обороны и все функции по управлению страной сосредоточились в руках Совета Народных Комиссаров, в марте 1946 года преобразованного в Совет Министров СССР.

В марте 1946 г. Верховный Совет СССР утвердил план восстановления и развития народного хозяйства на 1946-1950 годы. В нем были определены пути возрождения и дальнейшего развития экономики. Основная задача пятилетнего плана заключалась в том, чтобы восстановить районы страны, подвергшиеся оккупации, достичь довоенного уровня развития промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти их, соответственно на 48 и 23%.

Работы по восстановлению промышленности были в основном завершены в 1948 году.

Принимались меры по улучшению условий жизни населения. Несколько раз снижались цены на товары массового потребления. В 1947 году была отменена карточная система на продукты питания.