Эхо вечности. Книга 2. Багдад – Славгород

Майор, проверив по карманам,

В тыл приказал бумаг не брать;

Когда придется, безымянным

Разведчик должен умирать…

Константин Симонов

Борис Павлович вспоминал о тех боях не иначе как с содроганием. Чувствительным с годами стал, сентиментальным, часто плакал, что так не вязалось с его богатырским видом. Рассказывая, часто восклицал: «За что же нашу юность отняла война?». И тогда у слушателей душа рвалась и губы дрожали...

«Весенняя распутица сковывала маневры войск. Мы шли буквально по колено в воде и в мокром снегу, несли с собой оружие. Пулеметами натирали раны на плечах... Лошади надрывались и падали. Машины глохли и останавливались. Артиллерия вязла в грязи. Но наступление продолжалось. Солдаты были воодушевлены великой целью — выйти на государственную границу.

В те дни армейская газета «Советский патриот» писала:

Нас ждут молдавские равнины,

Нас ждет у берега Днестра

Сестра родная Украины,

России кровная сестра...

Да, нас ждала родная Молдавия. Ждали ее плато и равнины, холмы и возвышенности, многочисленные реки и речки, старинные города-крепости, утопающие в зелени садов села и деревни. С нетерпением ждал нас томившийся в фашистской неволе многострадальный народ Молдавии.

В отдельных районах плацдарма еще продолжались бои. Гитлеровцы, засевшие в приспособленных к длительной обороне кирпичных домах и дотах, упорно сопротивлялись. Красноармейцам приходилось драться почти за каждый дом, за каждую улицу.

Ровно в два часа 25 апреля на всей полосе наступления 37-й армии загрохотала артиллерийская канонада. В сторону противника полетели тысячи снарядов и мин. Одновременно поднялись в атаку стрелковые части. Однако и на этот раз дело кончилось лишь незначительным продвижением вперед, да и то далеко не на всех участках. Враг сопротивлялся с таким остервенением, что первый день наступления не дал никаких результатов.

Бои продолжались с неослабевающим напряжением. Наши атаки захлебывались одна за другой. Линия фронта оставалась стабильной.

Помимо превосходства в силах и средствах в нашей полосе гитлеровцы обладали еще и позиционным преимуществом. В их руках находились командные высоты и сеть мощных дотов со стенами двухметровой толщины, построенных еще до начала войны.

С фронта долговременные огневые точки были тщательно замаскированы и практически не просматривались. Мы их не видели. Их особенность состояла и в том, что они не имели фронтальных амбразур и по этой причине были практически неуязвимы для лобовых атак. Зато, когда нашей пехоте удавалось вклиниваться в промежутки между дотами, находившиеся в них вражеские пулеметчики открывали убийственный фланкирующий огонь{61}, от которого невозможно было укрыться. Перед дотами тянулся глубокий противотанковый ров шириной в пять-шесть метров. Гребни высот, занимаемых противником, почти сплошь были покрыты густыми зарослями вишневых садов, скрывавших ближайшую глубину обороны немецко-фашистских войск и позволявших им свободно маневрировать.

Со своих позиций мы, по существу, не имели абсолютно никакой возможности заглянуть за передний край обороны врага. Спасала только регулярная и скрупулезная разведка. Разведка тут правила боями.

Важно отметить, что войскам 3-го Украинского фронта противостояла румынская армейская группа «Думитреску» в составе 24-х дивизий и бригад, куда входили и некоторые немецкие части. Причем почти все соединения располагались в главной полосе обороны. Учитывая важность балканского направления, немецко-фашистское командование поставило перед ними задачу во что бы то ни стало удержать занимаемый рубеж.

Поэтому наши попытки развить наступление в данном направлении не удавались. Сильно ослабленные в предыдущих боях части и соединения воюющих армий, в том числе и нашей 37-й, не смогли прорвать немецкую оборону. В первых числах мая командующий войсками 3-го Украинского фронта Р. Я. Малиновский отдал приказ о переходе к обороне, потому что таков был приказ Ставки ВГК: перейти к обороне на достигнутом рубеже с расширением захваченных плацдармов на правом берегу Днестра.

Значит, бои местного значения должны были продолжаться. А для этого снова и снова нужны были уточненные разведданные».

Так вот в период завоевания этого плацдарма, а именно 25 мая 1944 года, перед очередным наступлением Борис Павлович с группой других разведчиков был послан в расположение немецких войск с целью «поиска» — это значит за «языком». Информацией, которая полковому командованию требовалась, могли владеть даже младшие командиры. Но хорошего мало не бывает. Все разведчики прекрасно знали, что от них требовалось, но напутствия перед выходом слушали внимательно.

Вот дословный пересказ о тех событиях:

«— Если приведете «языка» посолиднее, хуже не будет, — серьезно напутствовал нас Виктор Павлович, наш командир. — Однако главное: не выявить себя раньше времени, а затем аккуратно эвакуироваться.

— Да, задачка проще простой, — задумчиво произнес я, — сходи и приведи.

— К тому же ночь какая-то неуютная. Несколько дней было тепло, а тут на тебе — насупилось, дождит... — откликнулся Гриня Кравченко, известный брюзга.

Дмитрий Соха только зябко поежился, но промолчал. «Уж лучше крепкий русский мороз, чем слякоть и стынь», — подумал я, впрочем, тут же успокоив себя тем, что на улице стоит май и земля успела достаточно прогреться.

Словно прочитав мои мысли, капитан Ракитный сказал:

— Зимой и то легче было, честное слово! — он тоже ходил на операции, так что имел право провозглашать свое мнение. — Наконец, пацаны, не забывайте о главном: сколько ушло в разведку, столько же должно и вернуться. Дальше не уточняю. Помните?

— Так точно, товарищ капитан, — сказали мы почти хором.

Мы понимали, зачем нужна наша разведка — за несколько дней до наступления разведчиков нашей роты разобьют на группы, разбросают по своему участку фронта, каждой группе определят сектор для наблюдения, выдадут карту с квадратом, в котором нужно будет на месте уточнить количество немецкой техники. Много еще нам предстояло работы, все это так.

Но сейчас нам нужно было сделать предварительную разведку. Добытые в ней сведения как раз и позволят проделать работу по детализации разведки: определить конфигурацию будущих наблюдений группами, а также рассчитать скольких людей и куда посылать, да и другие данные уточнить.

Разведчиков не покидала усталость, мы были измотаны общим длительным переходом и своими частыми операциями. Эх, дали бы нам сейчас отдых на всю ночь, до рассвета. Но нельзя — надо двигаться вперед, завоевывать плацдарм. А возьмешь ли его, если вся артиллерийская поддержка — несколько «сорокапяток» с ограниченным комплектом боеприпасов?

Вот командование и держит надежду на разведку — авось с помощью наших данных можно будет найти слабые места в обороне противника...

Как всегда, перед уходом на операцию мы свои документы сдали в части на хранение и отправились на короткий отдых.

Вечер накануне операции выдался неспокойный. Мне не удавалось задремать, в душу закрадывалась тревога. Такое со мной происходило часто. К хорошему-то быстро привыкаешь! Вот так и я, свыкаясь с тишиной тыла, где мы находились между разведывательными операциями, я по мере приближения к переднему краю начинал чувствовать себя совсем неуютно. Смутность и неопределенность обстановки меня нервировали, заставляли предполагать худшее. Нервы у меня уже тогда давали о себе знать. На первых порах я вообще бывал скован, медлителен, слишком нерешителен. Даже разговаривать старался тихо, как будто меня мог подслушать кто-то чужой, нежелательный. Часто, не договорив, я останавливался на полуслове и прислушивался. С тех пор эта привычка осталась у меня на всю жизнь{62}. И только спустя время ко мне возвращался оптимизм, и я начинал прокручивать в мыслях то, что предстояло совершить.

Сейчас немцы все время были настороже — ждали наступления. Поэтому на переднем крае вели оживленный ночной образ жизни, а отдыхали днем. Они знали уже все наши тактики, так что ничего нового мы придумать не могли. Оставалось одно — действовать быстро и с особой осторожностью. Главными факторами успеха были неожиданность, стремительность и дерзость.

Наша вылазка относилась к разряду сложных и ответственных, она приковывала внимание не только штабного начальства 610-го стрелкового полка, но и всей нашей стрелковой дивизии. Поэтому для ее обсуждения к нам в отдельную армейскую разведывательную роту съехались все причастные и заинтересованные лица. Естественно, руководил операцией командир роты капитан Ракитный В. П.

Деталей я, конечно, не знал, рядовых разведчиков на такие заседания не приглашали.

Я знал только, что наша группа захвата состояла из 3-х человек, кроме меня в нее входили Митрий Соха и Гриня Кравченко{63}. Была еще группа прикрытия, и все.

Выступать «на дело» надо было с наступлением темноты. Пока пройдем скрытую часть пути, пока доползем до нужного места и сориентируемся там, пройдет немало времени. Затем мы заляжем и будем дожидаться момента, когда немцы угомонятся и все же уйдут в укромные углы, и только некоторые останутся бодрствовать то ли по велению долга, то ли по своей охоте.

Когда начала сгущаться короткая майская ночь, мы тенью отбыли в направлении нейтральной полосы, вышли на операцию. Перелезли через бруствер. Пошли. Где-то совсем недалеко слышалась стрельба — винтовочные выстрелы перемежались с пулеметными очередями. Но мы продвигались вперед.

Добрались до немецких позиций.

Проходы по контрольной полосе и в проволочных заграждениях я умел делать еще с Керчи, когда готовился к побегу из лагеря, а меня опередил Петр Филоненко. Я и тут сам срезал нижние нити заграждений и первым аккуратно пролез через проем.

Приблизительно мы уже знали, где находится ближайший немецкий блиндаж — там и планировали взять «языка».

Село Кицканы расположено на высоком правом берегу Днестра, на водораздельном выступе, известном как Кицканский мыс между долинами Днестра и Ботны. Засевшие там немцы окопались так, что отсиживались в низинах, а их огневые точки располагались на отдельных возвышенностях, откуда в профилактических целях они регулярно обстреливали наши позиции из артиллерии. Вот с этих высоток их и надо было столкнуть готовящейся атакой — во избежание несравненно больших потерь в живой силе в ходе массированного наступления. А для этого надо было с точностью до метра изучить контур их огневой линии, сколько какой техники там припрятано и где она установлена. Словом, как всегда, типичное задание...

Высотки были обнесены густыми кустарниками, вишняками. Не просто специально обнесены, просто такая местность была.

Мы приблизились к их окопам и затаились в кустах около места, где должен был находиться офицерский блиндаж.

В конце концов из него по одному, по двое разошлось много фрицев, и нам показалось, будто там никого не осталось. Я дал знак своим разведчикам, что пора нырять внутрь гнездышка. Расчет был такой: если там никого нет, то мы соберем бумаги и затаимся, поджидая клиента. А затем возьмем его и уйдем.

Наши предположения подтвердились, и мы все сделали так, как задумывали. Кляп был заготовлен заранее, веревки для связывания рук-ног, для поводка и прочих нужд тоже были под рукой, причем заготовлены даже на двух клиентов — никто же не знает, где солдату повезет.

И вот в блиндаж вошел немецкий офицер, низкорослый, худощавый. “То, что надо, — подумал я, — тащить будет легче”.

Неслышно я вынырнул из своего укрытия, подошел к немцу сзади:

— Lass uns ruhig ausgehen. Keine Tricks. Und geh uns besuchen (Выйдем тихо. Без фокусов. И пойдем к нам в гости), — сказал ему на ухо и ткнул в спину дулом автомата.

С горки мы скатились почти неслышно; в кусты, где прятались перед тем, как заскочить на немецкие позиции, пробрались незамеченными. А дальше простиралась ровная местность, заросшая редкими кустарниками и кое-где усыпанная вмятыми в грунт валунами, так что пришлось ползти. Я — как самый физически сильный в группе — придерживал немца при земле, не давал ему вскочить на ноги, что тот все время порывался сделать, и тащил за собой, заставляя ползти. Наша группа захвата отползла от немецких окопов, группа прикрытия осталась где-то сзади от нас.

Самое трудное дело было сделано. Казалось, до своих мы должны были добраться без потерь. Но тут немцы обнаружили пропажу, подняли крик и открыли пальбу. Но они же на горке сидели! Нас осветили прожекторами и поливали таким огнем, от которого спасения не было!»

Выжить и доползти!

Ни ребят и ни санитара.

Но ползу я, пока живу…

Вот добрался до краснотала

И уткнулся лицом в траву.

Николай Старшинов

Едва группа захвата отдалилась от немецких позиций еще дальше, как пленный начал задыхаться и носом издавать гудящие звуки.

— Worüber machst du ein Geräusch? (Чего шумишь?) — шикнул на него Борис Павлович.

Но тот в ответ еще активнее задвигался телом, забился, как в конвульсиях, и сильно закашлялся, всем видом показывая, что ему нужна помощь. Борис Павлович понял, в чем дело — немцу нечем было дышать.

Движением руки он открыл ему рот — все равно стреляют... Пусть теперь кричит.

Немцы стреляли старательно, не наобум. Гриня погиб первым, не издав ни звука. Митрий, заметив, что Гриня перестал двигаться, сообщил об этом ползущему впереди Борису Павловичу, а сам, подавшись назад, перекатил погибшего товарища на свою немецкую плащ-палатку, которую брал для маскировки, и поволок за собой. На грудь Грине он положил сумку с немецкими бумагами.

Потом несколько пуль досталось пленному, в которого немцы как раз и метили, чтобы он не донес до советской стороны нужные сведения. Фрицы считали, что убить «языка» — самый верный способ сделать вражескую вылазку бесполезной, и с некоторых пор беззастенчиво это практиковали. Немцу очередью прошило обе ноги в области голени. Он начал стонать и плакать. Теперь и Борису Павловичу пришлось уложил подопечного на плащ-палатку. До своих оставалось ползти всего ничего — каких-то метров 300, но какими же длинными вдруг показались эти метры между враждующими сторонами...

— Терпи, солдат — командиром будешь, — едва Борис Павлович успел сказать немцу эту фразу по-немецки, как тут всхлипнул Митрий и затих в неподвижности. — Митя, Митя! — позвал Борис Павлович, но ему никто не ответил.

Группа прикрытия, сначала подававшая звуки, обозначающие, что она держит бой, теперь тоже молчала. Неужели все погибли? Такой разведки у Бориса Павловича еще не случалось, чтобы с такими потерями... Неужели он один остался? Что же делать?

И тут пленный обрадовано прокаркал:

— Du wirst auch sterben (Ты тоже погибнешь).

— Freue dich nicht, deine freunde zielen auf dich, nicht auf mich. (Не радуйся, твои друзья в тебя целятся, не в меня), — осадил его Борис Павлович, после чего тот прикусил язык и затих.

И тут Борис Павлович почему-то внимательнее присмотрелся к нему — ичь, радуется! Только глазищами зло поблескивает! Видно, вражина, на допросе будет артачиться, сопротивляться. Не покорится судьбе.

Словно предвидя дальнейшие события, Борис Павлович, не отлипая от земли, придвинулся к «языку», развязал ему руки, затем завел их за спину и снова связал. Но этого ему показалось мало — все равно ведь приходится волочить этого гада на своем горбу, так уж лучше пусть лежит он неподвижной колодой. И Борис Павлович для верности обмотал немца веревками на совесть, чтобы тот и двинуться не мог. А то иди знай...

Борис Павлович понимал, что двоих убитых мужчин и одного раненого он до конца нейтральной полосы не дотащит. Надо было донести хотя бы документы! Он слегка приподнялся на локте, повернулся назад и потянулся к плащ-палатке Митрия, где на трупе Грини лежала их ценная поклажа...

Он так и не дотянулся туда...

Пуля, словно по какому-то злому чародейству, изловчилась и тюкнула Бориса Павловича в грудину, прошила его насквозь через правое легкое и вышла под лопаткой. Он упал, захлебываясь кровью, и начал терять сознание.

Но где-то глубоко-глубоко в клетках мозга металась мысль, что терять сознание ему нельзя, что живой враг, находящийся рядом, может воспользоваться этим и запросто убить его. У пленного оставалась возможность опираться на колени, на бока, на плечи... При желании он вполне мог извиваться и ползти. Ничто не помешало бы ему добраться до обессиленного разведчика и задушить его, навалившись всем телом на лицо. А потом, покатившись колесом, удрать к своим.

Борис Павлович так хотел жить, что не позволил себе впасть в бесчувствие! Страшным усилием воли он раздвинул сужающийся круг сознания и остался при памяти.

— Я не дам тебе уйти или приблизиться ко мне, фриц, — выдохнул он. — Лежи смирно, а то убью.

Немец, начавший было кряхтеть, снова затих.

Борис Павлович лежал, сжимая автомат, и ждал, когда кровь хоть чуть-чуть свернется и перестанет так хлестать. Какое-то время он даже дремал, но очнулся, мучимый жаждой. Казалось, он с самого рождения ничего не пил...

И случилась божья милость — пошел обильный весенний дождь! Сначала Борис Павлович ловил капли ртом и так насыщался влагой. Потом положил себе на лоб кусок бинта, и с той намокшей тряпицы выдавливал воду в рот. Дождь шел до утра. Это было настоящим чудом!

Затем, уже в предрассветном сумраке, Борис Павлович изловчился и кое-как перевязал себя, прямо поверх одежды. Правая рука двигалась с трудом. Но не это ему мешало — он вообще старался не двигаться, чтобы не усиливать кровопотерю. И снова отдыхал, долго-долго.

Тихо истекла ночь, начался томительный длинный день. Оба раненные, пригретые солнцем, его проспали.

Но вот день угас и наступил вечер. Немец, понимая, что ему никто не повредит, продолжал спать. Слышался только его мерный храп...

Силы не совсем покинули Бориса Павловича. На исходе этой ночи он почувствовал брожение жизни в организме и попробовал двигаться. Мало-помалу у него получалось преодолевать по несколько сантиметров.

— Так, я пошел домой, — с этими словами, сказанными пленному в понятных ему фразах, Борис Павлович начал отодвигаться в сторону советских окопов, помогая себе только ногами.

Пусть «язык» катится, если сможет, все равно он не утащит с собой захваченные бумаги. Так что польза от этой разведки будет в любом случае.

Упираясь носками ног, Борис Павлович скользил по намокшему и разжиженному грунту, по молодой траве и уже думал, что скоро доползет до своих. Так он на треть сократил расстояние.

Немцы, видя, что один из разведчиков вновь начал перемещаться, возобновили стрельбу. Но вот повеял прохладный ветерок. Он обрадовал раненного, но и высушил землю — скользить по ней стало невозможно. И Борис Павлович снова остановился. Дистанция между ним и немцем увеличилась настолько, что он мог спокойно заснуть — немец к нему быстро добраться не смог бы. Борис Павлович спокойно проспал всю ночь.

А утром попытался ползти так, чтобы помогать себе также локтями. Он ложился на левый бок, который не болел, но подталкивать себя правым локтем не мог, ибо у него сразу же начинала сочиться кровь. Поэтому он закрывал правой ладонью отверстие в грудине, придавливал к ней повязку и помогал себе перемещаться левым локтем. Так он прополз еще половину оставшегося расстояния.

Но тут окончательно поднялось солнце и ему пришлось замереть, распластавшись на земле, чтобы немцы больше не стреляли. Неподвижно лежать труда не составляло. Во-первых, теперь он лежал не на открытом пространстве, а под кустом, возле которого к тому же покоился большой валун. Во-вторых, за тем валуном было очень уютно прятаться, а куст давал тень, какое-то утлое укрытие от солнца.

Наверное, немцы его и не видели! Они могли подумать, что он либо дополз до места, либо его забрали свои. А вот их офицер неподвижным бревном валялся на солнцепеке. И ругался, выкрикивая в сторону Бориса Павловича слова из русского нелитературного лексикона.

Этот день, третий, Борис Павлович тоже проспал, как и ночь. А под утро, собрав все силы, пополз дальше. И только перевалившись через бруствер своего окопа, потерял сознание.

Как позже он узнал, разведотряд весь погиб, его «языка» красноармейцы приволокли к себе на 4-ю ночь. «Язык» оказался полезным, а бумаги — еще полезнее.

Госпиталь

Он был на первом рубеже

Той полковой разведки боем,