Вторая ударная в битве за Ленинград

Н. Ф. КУРЕПИН,

в 1942 году начальник

инженерной службы

61-го полка 19-й гвардейской

стрелковой дивизии

В январские дни и ночи 1942 года стрелковые полки в пешем строю шли к Волхову. На 10—15-минутных привалах бойцы падали от усталости прямо в снег и, несмотря на мороз, тут же засыпали. Их поднимали с трудом. Это были воины 366-й и 382-й стрелковых дивизий. Они должны были войти в пробитую во вражеской обороне брешь на чудовском направлении, развить успех и заменить измотанные тяжелыми боями части первого эшелона.

На привале недалеко от места боя за чудовскую переправу через Волхов бойцы нашего полка впервые за трое суток поели горячего. Но отоспаться не успели. Среди ночи полк был поднят. И вот снова, днем и ночью, мы идем вдоль Волхова, делая в условиях бездорожья по 30–40 километров в сутки.

На исходе пятых суток полк подошел к населенному пункту Селище, в котором временно расположился штаб нашей 366-й стрелковой дивизии. На окраине поселка, где мы разместились в наскоро оборудованных палатках и возле уцелевших изб и бань, задымили ротные кухни. А в штабе полка началось совещание. Комбаты, политруки и начальники служб, разложив на коленях только что полученные топографические карты, внимательно слушали указания командира полковника Клюнникова. Мы вливались во 2-ю ударную армию, в составе которой предстояло сражаться с врагом.

В 3 часа ночи полк бесшумно, насколько это возможно, ступил на лед древнего Волхова. Несмотря на предупреждения о многочисленных полыньях, образовавшихся от разрывов снарядов и затянувшихся непрочным льдом, некоторым бойцам все же пришлось выкупаться. На противоположном берегу в мелколесье, куда полк прибыл около 6 часов утра, пришлось обсушиваться в наскоро разбитых палатках, оборудованных железными печками-бочками.

Начинало светать. Повалил густой снег. Дивизионная разведка, ушедшая на задание накануне вечером, возвратилась и доложила, что к Мясному Бору от новгородского шоссе подошло до батальона пехоты противника и слышен лязг гусениц. Задача по взятию Мясного Бора осложнялась.

Стрелки 1-го батальона под командованием лейтенанта Кагарлицкого, маскируясь в мелколесье, начали выдвигаться к Мясному Бору. Расчет был на то, что противник не ожидает нашей атаки с этой стороны, так как снег здесь был очень глубоким. Но маневр все же был замечен гитлеровцами. Они начали обстреливать наши подразделения из пулеметов.

Пехота зарылась в снег. Командир полка приказал подтянуть 76-мм артиллерию и ударить по засевшим в домах гитлеровцам, попытаться уничтожить пулеметные гнезда, оборудованные в оконных проемах верхних этажей.

До ближайших строений оставалось каких-нибудь полсотни метров, когда из-за домов появились два легких танка противника. Продвижение опять застопорилось. И снова выручили ПТР. После нескольких метких выстрелов один танк загорелся, а другой с поврежденной гусеницей закрутился на месте.

С громким «ура!» бойцы второй роты ворвались в поселок, расстреливая на ходу бежавших фашистов. Третий танк, внезапно появившийся из-за угла догоравшего дома, подбил гранатами помначштаба нашего полка лейтенант Кузьмин. За этот самоотверженный поступок он был награжден медалью «За отвагу».

Скоро с противником здесь было покончено. Удачному наступлению первого батальона способствовал фланговый маневр других наших батальонов под командованием Петрачева и Кузнецова. В результате маневра были подавлены огневые точки врага, мешавшие продвижению первого батальона, и смято подошедшее со стороны Новгорода подкрепление гитлеровцев. Поработали минометчики, прокладывавшие своим огнем путь стрелкам. Так в ночь на 24 января 1942 года был раздавлен очаг вражеской обороны, что позволило расширить горловину прорыва.

В бою за Мясной Бор подразделения 366-й стрелковой дивизии получили первое боевое крещение.

После шестичасового отдыха и пополнения боеприпасами в расположенных рядом с Мясным Бором перелесках части дивизии двинулись в сторону Любани. Наш полк с приданными ему подразделениями усиления пошел на Теремец-Курляндский, где произошел непредвиденный и печальный случай.

Было за полночь, когда по пробитой в глубоком снегу дороге через полузамерзшие торфяные болота мы вышли к большой поляне. Метрах в трехстах от опушки леса виднелась небольшая деревушка. Из труб поднимался дымок. Кто там — свои или враг?

Третий батальон пошел в обход деревушки слева, мы же, саперы, рассредоточившись в лесу, ждали дальнейших указаний. Прошло с полчаса. В это время мы увидели, как с опушки леса по направлению к деревне отправились трое. Они шли друг за другом. Как выяснилось позже, это были адъютант командира дивизии, комсорг нашего полка и один из младших командиров. Все с автоматами. По всей вероятности, они хотели выяснить, кто же находится в деревне. Вместе со старшим сержантом Тимофеевым мы решили дойти до овина, стоявшего недалеко от деревни, и наблюдать за «разведчиками», чтобы в случае чего прикрыть их огнем.

Прошло минут десять. С нашей позиции вся деревушка, освещенная лунным светом, видна была как на ладони. Но что это? Со стороны дороги, что шла в деревню справа, до нашего слуха донеслась чужая речь. Не успели мы предупредить наших «разведчиков». В деревне началась пальба. Стреляли сразу из нескольких автоматов. Вскоре стрельба внезапно прекратилась. Мы увидели, как на проторенной в снегу тропе появился человек. Часто припадая к земле и взмахивая руками, он шел нам навстречу. Узнали его. Адъютант командира дивизии был тяжело ранен.

Как он сообщил, их обстреляла группа гитлеровцев. Он, дважды раненный в правое бедро, успел выбраться на огороды. О судьбе товарищей адъютант сказать не мог, так как они ушли метров на 50 вперед и уже скрылись за избами, когда его обстреляли.

Под утро наши батальоны ворвались в деревню. Оставив убитых и тяжелораненых, а также обоз, гитлеровцы по лесной тропе отошли в сторону Глухой Керести.

Комсорга нашего полка и его товарища мы нашли истерзанными до неузнаваемости. На митинге у могилы бойцы, командиры и политработники полка поклялись отомстить ненавистному врагу за смерть наших товарищей.

Фашистская авиация неистовствовала. В отместку за отвоеванный нами плацдарм она бомбила наши части от зари до зари. В огромных воронках от авиабомб могла разместиться добрая сотня людей. Во время ночных привалов, когда фашистская авиация бездействовала, бойцы разжигали на дне таких воронок костры и у огонька дремали.

Не считаясь с трудностями, 2-я ударная армия продолжала с боями продвигаться вперед. Жители освобожденных от врага сел встречали нас с непередаваемой радостью.

Левое крыло армии, куда входила и наша 366-я стрелковая дивизия, вышло на рубеж Мясной Бор — Финев Луг. Наш 1222-й стрелковый полк занял оборону на рубеже Глухая Кересть — Чауни — поселок Тесово-Нетыльский. Штаб дивизии разместился в Новой Керести. Теперь дивизия называлась по-новому. За прорыв у Мясного Бора и освобождение многих населенных пунктов от гитлеровских захватчиков она в марте была переименована в 19-ю гвардейскую, а наш 1222-й стрелковый полк стал 61-м гвардейским стрелковым полком.

Введенный в пробитую брешь 13-й кавалерийский корпус существенно продвинулся в сторону Любани, освободив от врага большой лесисто-болотистый район юго-западнее этого города. За корпусом, на его флангах, действовали стрелковые подразделения. 25—30-градусный мороз и глубокий снег затрудняли продвижение. На пути встречались незамерзшие заболоченные места и речки с наледью на поверхности. Обувь намокала и промерзала, сушить ее было негде, так как костры разводить запрещалось. Выбивались из сил обозные и артиллерийские лошади. Подвоз продуктов и боеприпасов усложнялся с каждым днем.

К концу марта почти трехмесячное наступление приостановилось. 2-я ударная армия перешла к обороне. На болотах возводились дзоты, оборудовались минометные и артиллерийские позиции, прокладывались бревенчатые настилы и гати, минировались подходы.

Гитлеровцы называли этот участок фронта «волховскими джунглями». «Блиндажи здесь напоминали постройки бобров, а сами гренадеры, вынужденные жить в волховских джунглях, шутя зовут друг друга „бобрами“», — писал Гюнтер Хейбинг в своей книге, подготовленной по указанию немецко-фашистского командования и призванной прославить германских солдат, сражавшихся в волховских болотах. Фашистские генералы, воевавшие на Волхове, проклинали гнилые трясины и ржавую воду.

Естественно, что и нашим войскам приходилось вести боевые действия в труднопроходимой, неудобной для маневрирования местности. Леса, бездорожье, многочисленные топи-трясины и для наших воинов являлись препятствиями. Ограниченная видимость, глубокие снега, а весной бешеный хоровод озер, ручьев, речек и болот требовали от советских бойцов сноровки, выносливости, умения безошибочно ориентироваться и уверенно действовать.

Остаток зимы прошел в активных действиях против врага. Совершенствуя оборону, мы не давали гитлеровцам покоя ночными атаками, изматывая и уничтожая его живую силу и технику. Фашистское командование, серьезно обеспокоенное судьбой своей любанско-чудовской группировки и возможным прорывом блокады Ленинграда, вынуждено было снять из-под Ленинграда и перебросить на Волховский фронт несколько дивизий. Это никак не входило в их планы подготовки генерального наступления на город Ленина весной 1942 года.

Наступила весна. Снабжение нашей армии, глубоко вклинившейся в занятую противником территорию, еще больше ухудшилось. Не хватало боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Некоторые подразделения оказались отрезанными от основных сил обнажившимися болотами. Транспортные самолеты, помогавшие нам, часто гибли от «мессеров». Командование фронта решило отвести в первую очередь спецчасти и 13-й кавалерийский корпус. Я видел, как через деревню Чауни, где располагался штаб 61-го гвардейского стрелкового полка, шли конники генерала Гусева, держа в поводу изнуренных лошадей. Не лучше выглядели и сами кавалеристы. Армия выходила через узкую горловину между Мясным Бором и Спасской Полистью.

Велико было мужество бойцов, командиров и политработников армии, сражавшихся в таких тяжелых условиях. Иногда, расстреляв все патроны и не имея запаса, бойцы шли в штыковую атаку.

Наша гвардейская дивизия составляла арьергард отходившей армии и принимала на себя все удары наступавшего противника. Когда меня, тяжело раненного, на телеге отправляли в медсанбат, я видел в медсанроте под брезентом нашего боевого комбата И. П. Кузнецова. Ему оторвало левую ногу, и он погиб от потери крови. Рядом с ним лежали бойцы его батальона, не выжившие от тяжелых ран. От нашего полка осталось меньше батальона.

Мясной Бор словно оправдывал свое название. От векового соснового бора там остались только пни да исковерканные стволы деревьев. Вся земля была многократно перепахана снарядами и бомбами.

С тех пор прошло много лет. Теперь в тех местах вырос новый лес, сгладились шрамы войны. И все же нередко взрываются мины, потревоженные снаряды и гранаты, спрятанные под густым мхом, илом и торфом. Они напоминают о кровопролитных боях между Спасской Полистью и Мясным Бором.

Л. Измайлов

Листая «Правду» периода войны…

Л. ИЗМАИЛОВ,

в 1941–1942 годах политрук,

секретарь бюро ВЛКСМ 844-го

стрелкового полка

267-й стрелковой дивизии

Просматривая подшивку «Правды» за 1942 год, я обратил внимание на статью Эренбурга «Оправдание ненависти», а в ней — на знакомое имя. «Я вспоминаю девушку, — писал И. Эренбург, — Любу Сосункевич, военного фельдшера. Она под огнем врага перевязывала раненых. Землянку окружили немцы. Тогда с револьвером в руках она против нескольких немецких солдат одна отстояла раненых, спасла от надругательств и пыток».

Я хорошо знал Любу Сосункевич. Она служила в 844-м полку нашей дивизии. В ту пору я был секретарем комсомольского бюро этого полка.

Случай, описанный Эренбургом, относился к первым числам апреля 1942 года, когда наша дивизия вела напряженные бои в лесисто-болотистой местности северо-западнее населенного пункта Трегубово на Волхове. Люба Сосункевич к этому времени уже была известна в нашем коллективе как отважная, мужественная патриотка, не знавшая страха в борьбе с врагом. На ее счету были десятки спасенных ею раненых бойцов и командиров. О ее боевых заслугах красноречиво свидетельствовала медаль «За отвагу».

7 апреля гитлеровцы несколько раз переходили в атаку, но откатывались назад, встреченные дружным огнем подразделений полка майора В. А. Поспелова. О героическом поступке Любы мы узнали вечером, когда была отбита последняя в тот день атака врага. Мне, в то время политруку, поручили рассказать об этом в нашей дивизионной газете. Вот некоторые извлечения из заметки, опубликованной 23 апреля 1942 года:

«…Немцы, пытаясь удержать населенный пункт Т (Трегубово), предпринимали неоднократные атаки, продолжали лезть вперед. Военфельдшер, комсомолка, член комсомольского бюро полка Люба Сосункевич, рискуя собственной жизнью, под сильным огнем врага выносила раненых бойцов и командиров, оказывала им первую помощь и укрывала от мин и пуль противника в землянке.

Отдельным фашистам удалось подобраться к самой землянке, в которой лежало семнадцать раненых. Вот в проеме землянки показался гитлеровец. Раздался выстрел, и фашист рухнул вниз на ступеньки. Второго гитлеровца постигла такая же участь. Это Люба Сосункевич в упор уничтожала фашистов. На помощь подоспели бойцы. Фашисты, оставив много трупов, отступили к своим позициям. Красноармейцы и командиры с восхищением жали руку отважной патриотки».

Вспоминаю заседание партийного бюро, состоявшееся вскоре после того боя. На повестке дня — разбор заявлений о вступлении в партию. Была принята в партию и Люба Сосункевич.

В боях на Волхове неувядаемой славой покрыли себя многие другие воины нашей дивизии. Расскажу еще об одной нашей комсомолке, работавшей радисткой в роте связи 844-го полка Марии Пивоваровой. Она добровольцем пошла защищать Родину. После окончания краткосрочных курсов при Ташкентском училище связи Маша в декабре 1941 года прибыла на Волховский фронт. Трудности фронтовой жизни не пугали ее. В любой обстановке она проявляла находчивость и смелость, работала четко и безупречно. Ее рация всегда находилась в образцовом порядке.

В перерывах между боями Пивоварова участвовала в выпуске боевых листков, помогала пожилым воинам писать письма домой. Вскоре ее избрали членом комсомольского бюро полка, а немного позднее парторганизация приняла Марию Пивоварову в свои ряды.

Внешне скромная и добродушная девушка, Маша оказалась очень смелым бойцом. Группа гитлеровцев однажды подобралась к командному пункту полка, пытаясь окружить его. Атаку за атакой отражали бойцы комендантского взвода и штабные работники. Находясь в своей землянке, Мария не прекращала передавать важные телеграммы. Фашисты подобрались совсем близко, они находились в 25–30 метрах от землянки, где находилась рация. Тогда Мария схватила винтовку и заняла место среди отражавших атаку. В разгар ожесточенной схватки бойцы вдруг услышали песню «Каховка». Это пела Мария Пивоварова. Ее звонкий голос воодушевлял бойцов.

В момент, когда на помощь осажденным шло подкрепление, Мария Пивоварова была смертельно ранена вражеской пулей. Ее короткая и яркая жизнь служила воинам полка примером верности воинскому долгу.

Назову еще одного коммуниста, прославившего Боевое Знамя части, — командира пулеметной роты, а позже комбата-1 848-го стрелкового полка Александра Алексеевича Ильяшевича. Этот бесстрашный воин, опытный командир, настоящий отец своим подчиненным умел одерживать верх над врагом в любой обстановке. Бойцы не чаяли в нем души, готовы были за ним в огонь и воду. Одним из первых в полку он был удостоен ордена Красного Знамени. До войны Александр Алексеевич представлял едва ли не самую мирную профессию. Родившись в знаменитом селе Палех Ивановской области в семье художника, он окончил Палехский техникум живописи и тоже стал художником. Война потребовала знания военного дела. С отличием окончив Кирсановское стрелково-пулеметное училище, он в звании лейтенанта был назначен командиром пулеметной роты и в первых же боях Маловишерской, а затем Любанской операций проявил себя смелым и умелым командиром. В районе Сенной Керести его подразделение отбило пять ожесточенных атак превосходящих сил противника.

Мои краткие заметки о коммунистах дивизии мне хотелось бы закончить рассказом о нашем партийном вожаке, комиссаре дивизии Василии Петровиче Дмитриеве. Умело используя партийно-политический аппарат, он был подлинным организатором и вдохновителем всей воспитательной работы среди воинов. Он и сам не выпускал оружия из рук, В тяжелые моменты боя, а таких немало было в Любанской операции, он всегда оказывался в самых опасных местах, неоднократно лично водил подразделения в атаку.

В одном из тяжелейших боев, который вел 848-й полк в деревне Приютино, за Волховом, вражеским автоматчикам удалось окружить КП полка. Комиссар Дмитриев находился в это время там. Вышел из строя командир части. Комиссар принял командование на себя. Его четкие и целеустремленные приказания помогли наилучшим образом расставить силы защитников и организовать отпор врагу.

Однако гитлеровцы продолжали наседать. Тогда комиссар поднялся во весь рост и с возгласом: «За Родину — вперед!» увлек горстку уцелевших бойцов и командиров в контратаку. Противник был отброшен, опасность окружения командного пункта была ликвидирована. На помощь подоспели воины соседних подразделений. А комиссар Дмитриев пал, сраженный вражеской автоматной очередью.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 февраля 1944 года Василию Петровичу Дмитриеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. Он похоронен на воинском кладбище в Малой Вишере — в городе, у стен которого начиналась боевая слава нашей дивизии.

Н. Ф. Курепин

Пуговка и сорокапятка

Февраль 1942 года подходил к концу. Почти каждую ночь вьюжило. Участились обстрелы наших дивизионных тылов. Тяжелые снаряды проносились над расположением штаба полка, который размещался в землянках и чудом уцелевших избах заброшенной среди новгородских болот маленькой деревушки Чауни. Некоторые из них плюхались в полузамерзшие под глубоким снегом торфяные болота, взметая фонтаны черно-коричневой жижи.

Дивизионная разведка и партизаны, с которыми мы поддерживали связь, говорили о том, что противник, очнувшийся от нашего стремительного вторжения, начинает проявлять активность. Его тревожила судьба тех своих частей, которые блокировали Ленинград с юга и окружением которых грозил конный корпус генерала Гусева, продвигавшийся в сторону Любани.

Наши разведчики находились в то время на занятом пулеметной ротой островке среди болот, в шутку называемом Пуговкой. Формой и своим малым размером он напоминал пуговицу.

С Пуговки, находившейся чуть ли не в тылу противника, разведчики ежедневно наблюдали передвижение обозов и техники в сторону Пятилип. Снабжение же островка боеприпасами и провиантом с каждым днем осложнялось из-за больших снежных заносов.

Наши пулеметчики с Пуговки уже немало истребили живой силы врага, пользовавшегося тыловой дорогой к Пятилипам — опорному пункту гитлеровцев. Но техника проходила мимо островка без существенных потерь и даже наносила урон пулеметной роте своими огневыми налетами. Было решено усилить гарнизон Пуговки.

Помнится, это было в первых числах марта 1942 года. Мы только что собрались отдохнуть после боевого дня, как вдруг по крутому трапу в землянку скатился дежурный по штабу полка: «Товарищ старший лейтенант, вас срочно вызывает командир полка!» Я поспешил к блиндажу, в котором в ночное время располагались командир и комиссар полка.

— Инженер, — обратился ко мне полковник Клюнников (он редко называл меня по званию), — сколько раз ты бывал на Пуговке? — Он вопросительно посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Необходимо срочно усилить этот островок пушкой. Ведь столько вражеской техники беспрепятственно проходит в Пятилипы под самым носом у наших пулеметчиков… Задание очень ответственное, — добавил он. — По данным разведки, гитлеровцы перебрасывают через Лугу на наше направление новые силы.

Возвратившись в землянку саперов, мы с командиром взвода лейтенантом Ерофеевским при тусклом свете коптилки до самого утра перебирали варианты транспортировки 45-мм пушки на остров. Забрезжил рассвет. Туман, сгустившийся за ночь, медленно поднимался вверх, обнажал разбитые строения в расположении нашей обороны. Где-то вдалеке прозвучал одиночный выстрел, затем короткая пулеметная очередь. И опять стало тихо.

Подняв саперный взвод, мы направились к разбитым деревянным строениям. Закипела работа. Через четыре часа у нас были готовы деревянные сани — скрепленные поперечинами полозья, на которых укрепили пушку. К передку саней были прикреплены оглобли. Главной тягловой силой, по нашему замыслу, должна была быть лошадь. Мы собирались помогать ей на труднопроходимых участках.

Пока строились сани, другие два саперных подразделения, вооружившись топорами и пилами, ушли на расчистку мелколесья и кустарника. Надо было проторить дорогу, по которой могли бы проехать сани с пушкой. Пользуясь снегопадом и плохой видимостью, саперы сделали это до наступления темноты.

Ночью, которая, к нашему счастью, опять выдалась облачной, мы в составе отделения саперного взвода, коновода, связиста и двух автоматчиков двинулись в путь. Связист был взят на всякий случай. Он мог в любом месте подключиться к линии связи, протянутой от штаба на Пуговку.

Первую часть пути от Чауни до Ляг по проторенной и укатанной дороге сани скользили хорошо. В Лягах немного передохнули и двинулись дальше, уже по прорубленной нами просеке. Здесь пришлось помогать лошади. Наконец мы выехали на снежную равнину — территорию торфоразработок. Наше продвижение еще более замедлилось. А до Пуговки оставалось еще около двух километров. Примерно через час выбившуюся из сил лошадь пришлось выпрягать и отправлять обратно.

К этому времени перестал сыпать снег, похолодало. В прорывах облаков стала появляться луна, освещая безжизненную равнину. Продвижение становилось небезопасным. Шедшие впереди автоматчики вдруг остановились, подали нам знак укрыться. Нам удалось сделать это у торфяного штабеля. С двумя саперами, вооруженными карабинами и гранатами, я приблизился к автоматчикам, чтобы выяснить причину остановки. Те указали мне на темное пятно и следы на снегу, ведущие в сторону врага. Пятно оказалось кровью. Рядом валялась телефонная катушка, а обрезанные провода связи с Пуговкой были отброшены далеко в сторону.

Здесь только что был враг, который, видимо, ранил нашего связиста, проверявшего связь с островком, и утащил его в свое логово. Условным знаком я подал команду оставшимся у пушки изготовиться к бою. Тем временем сопровождавший нас связист скрутил провода, добавив недостававшие куски из валявшейся рядом катушки, и связался со штабом полка. Я доложил обстановку и попросил на всякий случай выслать к нам подкрепление, если мы дадим красную ракету. Но пока все было тихо.

Вернувшиеся из разведки автоматчики доложили, что впереди и сбоку нашего маршрута спокойно. Тронулись дальше. До Пуговки оставалось не больше полкилометра. Был уже отчетливо виден черневший впереди лес. Вдруг в небо взлетело несколько осветительных ракет. Мы бросились к торфяным штабелям, которых было много на пути.

Вслед за ракетами со стороны Пятилип раздались выстрелы — били тяжелые минометы. Мины начали рваться впереди нас. Переждав, когда гитлеровцы перенесли огонь, мы ринулись изо всех сил вперед, увлекая за собой укрытую белым чехлом пушку. Откуда только взялись силы у измотавшихся саперов. А тут еще помогла наша полковая артиллерия. По вспышкам выстрелов вражеских минометов она дала несколько залпов.

До самой Пуговки нас сопровождали одиночные разрывы мин. От многочисленных осколков спасал глубокий снег — при разрывах мин осколки шли веером вверх. И все же наши шинели пришлось потом штопать.

Дорога пошла в гору. Тянуть сани стало труднее. Но вот и долгожданная Пуговка. Еще рывок — и наша сорокапятка с помощью подоспевших пулеметчиков влетела в гущу леса.

Я доложил в штаб полка о выполнении задания. Нам передали благодарность и приказ командира полка: после краткого отдыха возвращаться обратно. Предстояло срочно минировать участок местности в районе обороны второго батальона.

Пушка заговорила с фашистами на своем языке: были подбиты две самоходки и легкий танк, разбит обоз и взорвана машина с боеприпасами. На Пуговку начались ежедневные артналеты. Почти каждый день гитлеровцы, пытаясь обойти Пуговку, хотели окружить ее. Но пулеметный огонь и шрапнель сорокапятки охлаждали их пыл, заставляя оставшихся в живых откатываться назад.

Так продолжалось до конца мая, когда растаял снег и вскрылись болота. Дорога к Пуговке стала труднопроходимой — обнажилась непроходимая трясина. Такая же обстановка сложилась, видимо, и у противника: он ослабил огонь и прекратил атаки на островок.

В первых числах июня по приказу командования полка пулеметная рота оставила Пуговку. Артиллеристы с помощью пулеметчиков, бредя по пояс в холодной воде, вынесли с островка на своих плечах разобранную по частям пушку. Не прошло и недели, как сорокапятка снова заняла свое место в строю.

В. Н. Соколов

За Мясным Бором

В. Н. СОКОЛОВ,

в 1942 году работник

строевого отдела штаба

13-го кавалерийского корпуса

В конце января 1942 года я впервые оказался в Мясном Бору. Сопровождал группу офицеров, получивших назначение в 13-й кавалерийский корпус.

Вот он, Мясной Бор — безвестная до сих пор деревенька севернее Новгорода. С дороги, по которой движутся машины, видна только водонапорная башня из красного кирпича да одинокая крыша какого-то строения. Неприметен этот населенный пункт, который гитлеровцы сделали опорным. Кустарник, чахлый лесок, настороженно притихшая местность. Бревенчатый настил дороги петляет по лесу, выбегает на полянки, тут и там огибая заснеженные болотца и топи.

Слева трещат короткие пулеметные очереди, изредка ухают орудия. Погода пасмурная, и самолетов не видно.

Машины идут с интервалами в пятьдесят метров, часто останавливаются: то пропускаем встречные машины, то застреваем на непроезжем отрезке. Нас обгоняют два танка. После них — сплошное месиво снега и мерзлого грунта. Неожиданно оглушил выстрел орудия: пушка в десяти метрах от дороги, в мелком ельнике. Она ведет огонь по вражеским позициям. Враг почти рядом. Останавливаемся и отплясываем трепака. Зимой в кузове автомобиля, прямо скажем, прохладно. От холода не защищает кусок брезента, под который прячем ноги.

Совершенно неожиданно машины вырываются на асфальтированную дорогу и мчатся на приличной скорости. Мы отдыхаем от тряски и открываем рты, не боясь прикусить язык. Но вот асфальт кончился, и машины снова запрыгали по бревнам и колдобинам. Да и был это вовсе не асфальт, как оказалось, а ледяная дорога, проложенная еще противником, — песчаная подушка, политая водой.

Ночуем в маленькой деревеньке Малые Вяжищи Чудовского района. Крошечная хатка до отказа набита озябшими красноармейцами.

* * *

Строевой отдел штаба корпуса, куда мы прибыли, размещался в небольшом деревенском домике. Отдел, как и штаб, полностью не укомплектован, и я сразу же по прибытии оставлен в нем.

Обстановка сложная. Три кавалерийские дивизии корпуса воюют в трудных для конницы условиях. Все заметнее ощущается недостаток фуража. День ото дня увеличиваются потери конского состава, как боевые, так и от скудного рациона Сена взять негде. Все, что было раньше в колхозах, отобрано оккупантами, хозяйство разрушено. Да и местность сама по себе не из богатых. Если взглянуть на карту севернее Новгорода, вся она пестрит болотами. А теперь даже и болота похоронены под толстым слоем снега, даже старой осоки нет.

В строевом отделе нас четверо: старший лейтенант Карабухин, лейтенант Усольцев, старший сержант Сорокин и я. Как новичок и самый младший по званию, каждый вечер хожу на склад за продуктами, которые получаю по строевой записке.

Нашу маленькую деревеньку ежедневно навещают вражеские самолеты. Но обычно все кончается благополучно, несколько очередей из пулеметов не приносят вреда. Мы привыкли к этим налетам и не обратили внимания, когда одна из пуль пробила бревенчатый угол избушки, иконный киот и ящик комода за нашими спинами. Только вечером случайно обнаружили эту пулю в верхнем ящике комода.

Три месяца штаб корпуса располагался в деревне Дубовик, и большинство описываемых мною событий относятся к этому населенному пункту.

Командный пункт командира корпуса размещался в полутора километрах от деревни, в лесу. Домик, который занимал строевой отдел, находился почти на краю деревни. Рядом с ним начинался довольно глубокий овраг. В надворной постройке маскировался счетверенный зенитный пулемет, а напротив нас, за вторым порядком домов, стояло одно из зенитных орудий, охранявших штаб корпуса.

В один из пасмурных дней, когда мы отдыхали от постоянных воздушных налетов, сильный взрыв потряс наш домик. Это гитлеровцы начали методичный обстрел деревни Дубовик из тяжелых орудий.

Привычный свист снаряда — и взрыв. Несколько выстрелов — затем часовой перерыв. Некоторые снаряды, коснувшись плотно слежавшегося снега, скользят по нему и не взрываются. Один из таких долго лежал среди улицы против наших окон. Поскольку мины, гранаты, патроны и всевозможное вражеское военное снаряжение можно было видеть повсюду и собирать его было некогда, никто не обращал внимания на неразорвавшийся снаряд, пока не произошла беда: живший в доме напротив десятилетний мальчик решил вывернуть взрыватель. От ребенка остались кровавые клочья, которые обезумевшая мать собрала в наволочку от подушки.

25 февраля штаб корпуса посетил представитель Ставки К. Е. Ворошилов. Вечером он убыл, а утром следующего дня над деревенькой появились семь «юнкерсов».

Расположившись у стоявшего в кухне маленького стола, мы завтракали, когда послышался тяжелый гул самолетов. На другом конце деревни упали первые бомбы. Мы решили выяснить обстановку, но мощный грохот опередил нас, посыпались стекла из рам. Мы выскочили на крыльцо и замерли: прямо на нас, стремительно увеличиваясь в размерах, падали две бомбы. Через несколько секунд взрыв ударил, казалось, во все тело. Полетели жерди, солома, какие-то комья. Мы даже не сразу сообразили, что нам повезло. К счастью, это был последний заход — отбомбившись, самолеты уходили. Бомбы упали в овраг позади дома.

19 марта 1942 года товарищи поздравляли меня: приказом командующего армией мне было присвоено офицерское звание. Необычны два квадратика в моих петлицах и положение старшего для моих друзей-красноармейцев. Появились новые обязанности и одна из них — дежурство по штабу корпуса. Впервые иду дежурить на КП командира.

Близ дороги вижу там и тут торчащие из снега палочки с развевающимися цветными ленточками. Что это? Хорошо помню, что утром на этом месте ничего не было. Вспомнил, что любопытство на войне не всегда полезно. Подавил желание достать и рассмотреть игрушки поближе. И не зря — «игрушки» оказались сброшенными с вражеского самолета минами-сюрпризами.

Редкий еловый лес, где расположен командный пункт, затянут прозрачной пеленой стелющегося над землей дыма. Шалашик дежурного из жердей, покрытых еловым лапником, крошечный камелек, телефон, коптилка, обрезок доски, на который можно положить карту. Рядом красноармеец-телефонист и связной.

Дежурство по штабу корпуса считалось у нас тяжелой обязанностью. После суток каждый обычно с трудом добирался к себе и валился спать. А на дежурстве беспрерывно зуммерит телефон — из частей сообщают буквально обо всем: передвижении людей и техники, пролетевшем самолете, ударившем орудии и многом другом. Все это надо записать, отметить время, место, направление, количество. Принятое немедленно передается операторам. Дежурному приходится выполнять задания других отделов и служб. Часто звонит дежурный по штабу армии. Принимаются и передаются десятки кодированных телеграмм — нужно уметь пользоваться кодом, знать пароли и позывные.

* * *

В марте 1942 года фашисты, не считаясь с потерями, беспрерывно контратаковали, бросая в бой все новые и новые силы. Подтянув свежие дивизии, ударом с двух сторон 19 марта 1942 года гитлеровцы перекрыли проход у Мясного Бора. На целую неделю снабжение армии почти совсем прекратилось — доставка продуктов и фуража самолетами была каплей в море, тем более что активизировалась и авиация врага. Его самолеты гонялись за каждой машиной, повозкой, даже пешеходом.

Возвращаясь с КП корпуса, я наблюдал, как стервятники пытались уничтожить зенитную батарею, охранявшую штаб корпуса. Однако эта попытка окончилась для врага плачевно — прямое попадание снаряда в кабину пикировавшего самолета оборвало его атаку. Самолет врезался в землю неподалеку от орудия.

Утром выходим принимать груз, который сбросят с самолета: сухари и фуражный овес. В назначенное время послышался рокот мотора, и из-за леса вынырнул «Дуглас». Возле выложенного на поляне опознавательного знака сбрасывает груз. К земле со свистом летят мешки и зарываются в снег. Некоторые не выдерживают удара и лопаются, овес приходится выбирать из снега. Эта маленькая операция Не обошлась без потерь: упавшим мешком зашибло зазевавшегося красноармейца.