Вторая ударная в битве за Ленинград

Бои у Званки шли несколько дней, в течение которых продолжался выход на правый берег бойцов и командиров дивизии, пробившихся из окружения группами или в одиночку. Среди вернувшихся оказался и мой тогдашний непосредственный начальник, дивизионный инженер майор Марчак Федор Иванович. Это был человек большого мужества, отличавшийся настойчивостью и личной отвагой. В июне 1942 года в составе той же 259-й дивизии, входившей во 2-ю ударную армию, он вторично попал в окружение. Пройдя через тяжелые лишения и опасности, после многодневных скитаний в тылу врага Федор Иванович все-таки вышел к своим, вплавь преодолев Волхов.

Вспоминаю я и подвиг, совершенный в те дни одним из подчиненных мне бойцов. В одной из рот батальона служил сапер Аленичев, пожилой человек атлетического сложения, удивительно скромный и даже застенчивый. Оказавшись в окружении, Аленичев, по свидетельству вышедших с ним товарищей, проявил исключительное присутствие духа и распорядительность. В критические минуты боя вокруг него собралась группа саперов, решивших во что бы то ни стало пробиваться к своим. По мере продвижения группы на восток численность ее возрастала, к ней присоединялись бойцы других частей, стрелки, артиллеристы.

Выйдя на опушку леса и увидев впереди Волхов, Аленичев остановил группу и, дождавшись темноты, один отправился в сторону реки. На пути он натолкнулся на тропу, протоптанную в снегу вражескими дозорами, патрулировавшими промежуток между двумя прибрежными деревнями. Изучив режим движения патрулей, Аленичев залег возле тропы (он был в белом маскировочном халате) и сумел без выстрела снять двух гитлеровцев, составлявших дозор. После этого провел группу к берегу реки. Противник обнаружил ее на льду и открыл по ней огонь, но наши бойцы были уже у своего берега.

Неудача под Чудовом сильно расстроила Лапшова. Он досадовал на то, что дивизия не имела времени на подготовку к наступлению. Надо думать, что обстановка на фронте и положение Ленинграда не допускали никакой отсрочки. Однако командиру дивизии, как и другим его соратникам, переживать горечь трагедии у Званки было от этого не легче.

Оставленная на некоторое время на этом же участке в обороне, 259-я дивизия получила возможность привести себя в порядок, пополниться и отдохнуть.

В середине января 1942 года дивизия была сменена прибывшими на фронт свежими сибирскими частями и, совершив фланговый марш через Гряды — Папоротно — Александровское в район Посад — Монастырь Отенский (40–45 км), поступила в резерв 59-й армии. Из района Посад незадолго перед этим была отброшена за Волхов 250-я пехотная дивизия противника, сформированная из испанцев и носившая название «голубой дивизии». Осталось много следов поспешного отступления «голубой дивизии», попавшей под удары нашей кавалерийской дивизии.

В Монастыре Отенском, где разместился Лапшов со штабом, испанцы оставили большую братскую могилу. Афанасия Васильевича, воевавшего в Испании против Франко и знакомого с повадками испанских фашистов, заинтересовала эпитафия на большом католическом могильном кресте. Он попросил меня перевести эту надпись. Мои отговорки, что я-де не силен в латыни, испанского языка не изучал, не помогли. Не без лукавства, под одобрительные комментарии присутствовавших Афанасий Васильевич заметил: «Тебя, майор, учили, народных денег много на это истратили, а ты: „Не могу!“ Изволь перевести!» Делать нечего, пришлось разбираться. Середина фразы мне была ясна, а вот крайние слова никак не давались. Наконец я решился перевести надпись так: «Павшим за бога и Испанию благодарность!».

И до сих пор не знаю, насколько верен мой перевод, но Лапшову эпитафия понравилась. По его мнению, слова испанцы подобрали красивые. Но затем, подумав, он довольно простодушно заметил:

— Конечно, за бога испанцы вольны «падать» где им угодно, но что у них за резон класть свои головы за Испанию в студеных новгородских лесах?

Кто-то из политработников шутливо посоветовал комдиву задать этот вопрос генералу Нуньесу Грандесу (из разведсводок было известно, что такое имя носил командир «голубой дивизии»).

— Взять бы его живым! Будьте уверены, он бы нам ответил, — решительно и не без злобы заключил Лапшов.

В конце января 1942 года 259-дивизия, выйдя на Волхов на участке Шевелево — Ситно, перешла реку и заняла оборону в районе деревни Горки. Как я себе тогда представлял, это был левый фланг плацдарма на западном берегу Волхова, незадолго перед этим захваченного нашими войсками. Здесь дивизия вошла на некоторое время в соприкосновение с упомянутой выше «голубой дивизией», но серьезных столкновений с ней не имела. Дело ограничивалось разведывательными поисками и огневыми стычками. Видимо, после урока, полученного на правом берегу Волхова, испанцы сильно нервничали и вели непрекращавшийся, беспокоящий ружейно-пулеметный и минометный огонь но нашему расположению.

В один из дней в штаб дивизии привели испанца-перебежчика. На допросе он показал, что в свое время воевал против Франко в рядах республиканцев и после их поражения проживал в Барселоне, где работал парикмахером. Потеряв работу и будучи обременен большой семьей, он впал в крайнюю бедность. Когда Франко приступил к формированию «голубой дивизии», предназначение которой поначалу замалчивалось, он, соблазнившись заработком, записался в «голубые» на должность обозного. Вскоре дивизия, якобы неожиданно для него, была отправлена воевать в Россию. После понесенных больших потерь его из обозников перевели в строй рядовым стрелком. Не желая стрелять в русских, он улучил момент и перешел к нам со своим оружием.

В допросе испанца принял участие сам комдив. Потом мне рассказывали, что в ходе беседы с Лапшовым перебежчик всерьез расплакался. Несколько позже я напомнил Афанасию Васильевичу про этого испанца. Лапшов откровенно признался, что ему стало по-человечески жалко его. С одной стороны, бедствующая семья, голодающие дети, с другой — удивительная собственная наивность превратили этого бывшего республиканца в фашистского холуя. Хорошо еще, что он сумел найти для себя правильный выход. Но что ожидает его семью?

Так переживал за судьбу простого испанца Афанасий Васильевич Лапшов, этот, казалось бы, всю жизнь воюющий солдат.

* * *

Однажды мы с Лапшовым обходили батальоны занимавшего оборону стрелкового полка. Впереди по маршруту находилась большая открытая поляна, хорошо просматриваемая и простреливаемая противником. Я знал, что на этой поляне уже бывали неприятности для неосторожно пересекавших ее бойцов и поэтому предложил комдиву пройти кустарником. Он, однако, испытующе взглянув на меня, сказал, что для экономии времени надо пробежать это пространство напрямик. Когда вокруг нас начали посвистывать пули, я только и думал о том, когда же мы наконец достигнем кустов. Когда эта перебежка благополучно закончилась и мы присели в кустах, чтобы отдышаться, Лапшов, улыбаясь, спросил меня, не нравится ли мне иногда пощекотать себе нервы? На это я ему ответил, что если бы мне и нравилось, то не считал бы себя вправе этим заниматься. Почувствовав, что комдив еще не понял сути сказанного, я спросил напрямик: «Кто дал вам право зря рисковать своей жизнью? Ведь это не ваша собственность, она принадлежит Родине и распоряжаться ею по своему усмотрению вы не вправе».

Афанасий Васильевич был озадачен. Он признался, что такой морали еще не слыхал и что она, по его мнению, безусловно правильна. Он был еще более изумлен, услышав мой рассказ, как в кадетском корпусе, где я учился, офицер-воспитатель вел беседы со своими воспитанниками-мальчишками о поведении офицера в разных ситуациях, в том числе и в бою. Вспомнил я и разбиравшуюся на этих беседах тему «о браваде», в которой подробно рассматривалось, где и когда таковая будет оправдана (и даже будет необходима) и где совершенно нежелательна и недопустима.

— Ишь ты, вон даже чему учили! — проговорил Афанасий Васильевич и прибавил раздумчиво: — А почему бы и у нас не открыть кадетские корпуса?

Комдив, сам того не предполагая, предвосхитил события: в 1944 году у нас стали формироваться Суворовские училища.

Хотя Лапшов и признал рассуждения о неоправданном риске правильными, себя преодолеть, видимо, не мог. Он продолжал, иногда совершенно бессмысленно рискуя, испытывать в боях судьбу. По-видимому, он действительно верил в свою неуязвимость и искренне верил, что поступает правильно.

* * *

В последних числах февраля 1942 года 259-я дивизия, перейдя у Мясного Бора шоссе Чудово — Новгород, вошла и прорыв обороны противника и влилась во 2-ю ударную армию. Насколько помню, она не сразу вошла в соприкосновение с противником. По-видимому, сначала находилась в резерве, располагаясь за левым флангом армии, в районе Теремец Курляндский — Большое Замошье. Потом, вплоть до середины марта, она кочевала с одного участка фронта армии на другой, чередуя бои с маршами.

Противник в этот период вел себя пассивно и применял свою обычную в этих условиях погоды и местности тактику. Держась за населенные пункты, он оставлял нам достаточную свободу для маневрирования, воспользоваться которой в полной мере нам мешали леса и болота, бездорожье и большие снежные заносы.

Особые трудности вызывало перемещение войсковых грузов, артиллерии, автотранспорта. Много тяжелого, напряженного труда выпало на долю саперов, прокладывавших колонные пути и расчищавших снежные заносы. Но не это составляло тогда главные наши тяготы. Непереносимо тяжело для людей было существовать в течение многих дней на морозе, без достаточного она, часто вовсе без него. Немногие избы и другие строения, уцелевшие в освобожденных от противника селениях, занимали прежде всего санитарные службы, для раненых и больных. Строевые части и подразделения оставались без помещений.

Противник господствовал в воздухе. Его самолеты на бреющем полете прочесывали наше расположение пушечным и пулеметным огнем. Поэтому разводить костры даже в лесу было запрещено. Позволить себе это можно было лишь в часы густых снегопадов. Горячая пища выдавалась тоже нерегулярно. Отдыхали на снегу, под елками, на подстилке из ветвей, покрытой плащ-палатками.

Утомленные — люди валились с ног, сбиваясь в кучи и кое-как согреваясь собственным теплом. Если кому удавалось заснуть в одиночку, он рисковал больше не проснуться. В нашем батальоне было несколько таких случаев: при утренней проверке обнаруживалось иногда отсутствие одного-двух человек, которых потом находили замерзшими. Переживать такие внебоевые потери людей было, конечно, не легко.

Подтянулись наконец наши тылы, и в ротах появились упоминавшиеся ранее «буржуйки». Бойцы быстро приспособились к обстановке: ложились спать в отрытые в снегу просторные ямы, сверху закрываемые плащ-палатками. В центре ямы устанавливалась «буржуйка» с выведенной наружу трубой, а люди укладывались вдоль стенки по кольцу на хвойную подстилку. У печки непрерывно дежурили. Бойцы стали высыпаться в любой мороз, не рискуя замерзнуть и не привлекая внимания авиации противника. Опыт этот быстро распространился в частях дивизии. Афанасий Васильевич был доволен: опять выручили саперные «буржуйки».

* * *

Поступили сведения, что населенный пункт Гора занят подразделениями недавно прибывшего на фронт голландского добровольческого фашистского легиона. Для уточнения данных о противнике Лапшову было приказано взять «языка». Комдив поручил это одному из своих полков, командовал которым майор (не буду называть его имени).

Он был довольно колоритной фигурой, весьма популярной в дивизии. По национальности украинец, старый солдат, воевавший и на Дальнем Востоке, и с финнами, невозмутимый и острослов. Говорил с сильным акцентом, мешая русские слова с украинскими. Ездил (пешком он ходить не любил) в какой-то особого вида кошеве, запряженной «парой в дышло» и покрытой какой-то, тоже оригинальной, полстью. Когда этот комполка, развалившись, сидел в санях в распахнутом полушубке и сдвинутой набекрень шапке-ушанке, — ни дать ни взять виделся Махно. Так все и шали его в дивизии: «Батько».

Лапшов хотя и часто покрикивал на «батьку» и выговаривал ему, но было видно, что ценит его и даже по-своему любит. Во всяком случае, Афанасий Васильевич всегда говорил о нем с теплотой: «Ты же знаешь батьку. Он сделает, не подведет!»

Однажды, возвращаясь с переднего края к себе в батальон, я встретил вытянувшуюся на дороге колонну пехоты. День был пасмурный, нелетный. Поэтому скопление такой массы людей днем не удивило, тем более что в середине колонны увидел знакомую кошеву с развалившимся в ней «батькой».

— Здорово, батько!

— Здоров будешь, майор!

— Куда путь держишь, козак? Та ще с куренем!

«Батько» рассказал о полученной им задаче и не то с обидой, не то с гордостью поведал:

— Апонцив бив, хвинов бив, немцив бив, гишпанцив бив, а зараз яких-то галанцив треба бить!

И нужно сказать, что «галанцив» он действительно побил, и побил сильно. Подойдя перед рассветом к деревне и сняв беспечно несшее службу охранение («Та яки ж воны солдаты?» — рассказывал потом «батько»), батальоны этого полка ворвались в село. Голландцы спали по избам и были застигнуты врасплох. Много трупов в нижнем белье валялось потом в деревне.

Однако эта победа «батьки» была омрачена немаловажным обстоятельством: не было взято ни одного пленного. Комдив негодовал и долго не мог успокоиться. На этот раз комполка хотя и отличился, но здорово его подвел. Лапшову, конечно, пришлось выслушать от командующего армией много упреков.

* * *

Вскоре после истории с голландцами, в последних числах февраля — начале марта, 259-я дивизия была переброшена в район деревни Ольховка, то есть к правому флангу армии, где противник начал проявлять активность со стороны Чудова — Любани. В авангарде на этом переходе двигался наш саперный батальон, усиленный ротой дивизионных разведчиков и батареей 76-мм пушек. Командовал авангардом я. Кроме специфических условий местности и погоды, марш этот усложнялся отсутствием у нас каких-либо сведений о противнике и наших войсках на маршруте следования.

Напутствуя меня перед маршем, Афанасий Васильевич предупреждал:

— Будь осторожен. Противника жди с фронта и справа. Двигайся возможно быстрее, но оглядывайся по сторонам. Заняв Ольховку, закрепись на этом рубеже и немедленно донеси мне.

Комдив шел следом и находился в голове главных сил.

Пожелав успеха, Лапшов трогательно распрощался со мной. До сих пор держится в памяти, как благотворно подействовало на меня такое внимательное, дружеское отношение со стороны часто сурового, но всегда сердечного боевого командира.

Я повел людей с абсолютно ясным пониманием задачи и в бодром, боевом настроении. Выслав вперед разведку и приняв надлежащие меры охранения, мы шли легко и быстро, если не принимать во внимание задержки для расчистки на дороге снежных заносов. Помех противник не чинил. Только на рассвете, при подходе к Ольховке, колонна была неожиданно обстреляна автоматным огнем справа сзади, с направления на Спасскую Полисть. Вреда этот огонь нам почти не причинил, и, судя по всему, велся он на предельной дистанции небольшой группой противника, которая тут же ушла от нашего преследования.

В Ольховке мы не обнаружили ни единой живой души. Но следы своего недавнего пребывания гитлеровцы оставили: в разных местах валялись трупы местных жителей. На ступеньках крыльца одной избы лежали старушка и девочка-школьница 9-10 лет. По положению их тел и ранам можно было заключить, что они были расстреляны в затылок.

Как потом нам стало известно, через Ольховку за несколько недель до этого прошла одна из кавалерийских дивизий корпуса генерала Гусева, двигавшегося в общем направлении на Тосно. Некоторое время в деревне оставались тылы этой дивизии. Когда же ушли и они, оккупанты вновь вернулись в деревню и не преминули учинить кровавую расправу над оставшимися в ней жителями.

* * *

Не задерживаясь в Ольховке, дивизия проследовала дальше на северо-запад и, развернувшись в обширных болотистых лесах, вскоре вошла в соприкосновение с противником. Значительных столкновений здесь не возникало. Противник вел себя пассивно, а мы не могли развить достаточной активности, по-видимому, потому, что не располагали необходимыми силами и средствами.

Снабжение армии всем необходимым для жизни и боя было затруднено. Оно осуществлялось через узкое «горло» у Мясного Бора, по единственной дороге, которую противник держал под непрерывным огневым воздействием с земли и с воздуха.

В течение первой половины марта наша дивизия переходила с одного направления на другое. Вспоминаются лишь некоторые населенные пункты, так или иначе вошедшие в дневник боевых действий соединения в тот период: Финев Луг, Новая Кересть, Вдицко, Ольховские хутора, Огорели, Глубочка, Русская Волжа.

Наиболее упорные бои дивизия вела за Ольховские хутора. Противник оборонялся здесь, заняв позиции по гребню гряды, протянувшейся посреди огромной поляны. Подступы к хуторам были совершенно открытыми и лежали под мощным слоем снега.

Как мне представляется, 2-я ударная армия имела тогда задачей выйти на Октябрьскую железную дорогу в районе города Любань и, соединившись с войсками 54-й армии, наступавшей с севера, окружить и уничтожить чудовскую группировку противника. Однако такая задача не соответствовала скромным тогда возможностям армии.

А. В. Лапшов, конечно, опять дни и ночи проводил в частях, воодушевляя и поднимая бойцов на врага. Положение в дивизии с каждым днем все более усложнялось. Потери в людях не восполнялись, в боепитании и подвозе интендантских грузов начались перебои. Сказывалось усиление активности противника в районе Мясного Бора.

Как-то глухой ночью я был поднят из «ямы» и вызван к комдиву. К нему прибыл заместитель командующего армией генерал Алферьев, и они, как я понял, искали выход из создавшегося положения. Осведомившись о численности и вооружении саперного батальона, генерал отметил, что он в настоящее время полнокровнее и сильнее любого из стрелковых полков дивизии. Действительно, полки тогда были обескровлены и имели всего по 300–400 активных штыков.

— Надежные ли у вас люди? — спросил генерал.

Меня опередил Лапшов:

— Так это же моя гвардия, товарищ генерал!

Осведомившись о некоторых моих биографических данных, генерал спросил напрямик: смогу ли я взять своим батальоном Ольховские хутора? Вопроса этого я не ожидал, но, немного подумав, ответил, что смогу при условии, если нам будут предоставлены необходимые средства усиления, если будет дано время на подготовку и дополнительную разведку противника.

Назначив срок, в который я должен представить через комдива свои расчеты, генерал отпустил меня, добавив: «А готовиться начинайте теперь же!»

Ночью я не мог заснуть, обдумывая план предстоящих действий. Утром вызвал к себе командиров рот и пригласил комиссара (им был тогда бывший парторг батальона Ходяков, честнейший и безгранично преданный делу, умный и удивительно скромный, человек) и информировал их о поставленной задаче.

Едва успел повидаться с артиллеристами, как снова был вызван к комдиву. Оказывается, Алферьев просил пока никакой подготовки не начинать. По-видимому, попытки прорваться в район Любани через Ольховские хутора были прекращены и перенесена на другое направление, дальше к западу.

Прошло дня два-три после этих событий, как противник начал энергично прощупывать нас с воздуха. В светлое время «мессеры» прочесывали огнем все просеки и дороги, а выше постоянно маячил наблюдатель — «рама». Можно было предположить, что гитлеровцы начнут активничать и на земле. Поэтому Лапшов предусмотрел на этот случай контрмеры. Хватило дела и нам, саперам.

Лично меня в то время беспокоило еще одно обстоятельство: приближалась весна, а с ней и таяние снегов. Что дивизия будет делать в болотах, среди бездорожья? Как будет драться? К этому надо было готовиться. Поделившись мыслями с Лапшовым, я узнал, что его тоже беспокоит приближение весны, но главным образом в связи с осложнением снабжения частей и соединений армии через узкое «горло» у Мясного Бора.

Больше о делах дивизии разговаривать с Лапшовым мне не довелось. Поздно вечером я был вновь вызван к нему и узнал ошеломившую меня новость: получена телеграмма о срочном откомандировании меня с личным делом в распоряжение отдела кадров фронта. Смешанное чувство овладело мной при этом известии. С одной стороны, признаюсь, был обрадован возможной переменой условий жизни. Все-таки для моего возраста тяготы зимнего скитания по лесам и болотам, почти без сна и в холоде были трудно переносимы. С другой стороны, тяжестью навалилось на меня сознание предстоящего расставания со своими, ставшими ближе родных, боевыми товарищами. Живым воплощением этого славного боевого коллектива был комдив Афанасий Васильевич Лапшов.

— Ну вот что получается. Не дали нам с тобой подольше послужить, — с сожалением начал разговор А. В. Лапшов. Он с одобрением отнесся к такому повороту в моей судьбе, считая, что «хватит тут маяться», что в тылу-де много людей болтается помоложе. Он предполагал, что меня отзывают в тыл если не на работу в промышленности, то, по крайней мере, на преподавательскую работу в военное училище.

На следующий день (это было 11–12 марта 1942 года) я покинул 259-ю стрелковую дивизию. Расставание с Афанасием Васильевичем было коротким. Меня оно сильно взволновало. Мы обнялись, точно оба знали, что больше никогда не встретимся.

Выехал я из дивизии на санях в сопровождении своего верного связного ефрейтора Копейкина, вологодского лесоруба, отважного сапера, никогда не унывавшего балагура-весельчака. В деревне Вдицко пересели на попутную автомашину, а через «горло» у Мясного Бора проходили пешком. В деревне Костылево, на левом берегу Волхова, я отпустил Копейкина назад в батальон.

Прибыв в штаб фронта в Малую Вишеру, я узнал, что вовсе не отзываюсь в тыл, а назначаюсь на должность дивизионного инженера 374-й стрелковой дивизии, здесь же на Волховском фронте. В составе этой дивизии, которой командовал полковник А. Д. Витошкин, я пробыл до конца июня 1942 года и потому стал участником событий, определивших трагическую судьбу 2-й ударной армии, а с ней и судьбу соединения.

В конце мая — начале нюня противник окончательно перехватил коммуникации 2-й ударной армии у Мясного Бора. С 10 по 25 июня длилось здесь кровопролитное сражение. Дивизия принимала в нем участие.

За две недели упорных боев мы несколько раз на узком участке фронта пробивались к окруженным частям 2-й ударной армии. Однако долго сохранять пробитый «коридор» нам не удавалось. Противник огнем неизменно перекрывал его вновь, и всякое движение по нему прекращалось. Этот ничейный участок земли, усеянный трупами обеих сторон и распространявший в те жаркие дни смрадный запах, справедливо получил в войсках название «долины смерти». Все же, насколько помню, за две недели боев через боевые порядки нашей дивизии из окружения вышло около 11 тысяч человек.

В конце июня 1942 года я убыл из дивизии на должность начальника штаба инженерных войск 59-й армии и здесь узнал, что Афанасий Васильевич Лапшов жив и состоит в должности заместителя командующего 4-й армией. Из переписки с ним узнал, что вскоре после нашего расставания он стал генерал-майором и Героем Советского Союза.

Афанасий Васильевич был отозван из дивизии в мае. Он сильно переживал за ее судьбу и искал любую возможность узнать подробности о ее последних боях.

Выстояла тогда 259-я стрелковая дивизия. В боях по прорыву блокады Ленинграда она действовала в составе 2-й ударной армии.

Лет через двадцать после войны мне довелось познакомиться с женой Афанасия Васильевича Лапшова, испанкой по национальности, Милягрос Эрерой Фернандес и его сыном Владимиром. От них я узнал, что Афанасий Васильевич погиб в 1943 году, командуя стрелковым корпусом. И погиб он по-своему, по-лапшовски. Преследуя отходившего противника, Лапшов на «виллисе» проскочил свои боевые порядки и въехал в населенный пункт, занятый противником. Погиб он достойно, защищаясь до последнего патрона. Таким был конец этого «рыцаря без страха и упрека», беззаветно преданного своему долгу солдата.

О. Н. Гусев

Конники под Любанью

13 января 1942 года началось наступление войск Волховского фронта. Действовавшие части прорвали оборону противника, форсировали реку Волхов и подошли к железной и шоссейной дорогам Чудово — Новгород.

Для развития успеха наступавших войск в прорыв был введен 13-й кавалерийский корпус. Созданный в очень сжатые сроки, он включал 25-ю, 80-ю и 87-ю кавалерийские дивизии. Командовал корпусом мой отец, бывший командир 25-й кавдивизии генерал-майор Гусев Николай Иванович.

В ночь на 25 января части корпуса форсировали реку Волхов, а утром 26 января 25-я кавдивизия совместно с 366-й стрелковой дивизией разгромила противника в Новой Керести. Гитлеровцы в панике бежали, оставив на поле боя убитых, раненых и технику.

В бою под деревней Глухая Кересть отличился 1-й эскадрон полка майора А. И. Смирнова-Бардова. Он первым ворвался в населенный пункт, обратив в бегство во много раз превосходившего противника, и спас от расстрела согнанных в деревню несколько сотен мирных жителей.

24 марта 1942 года во «Фронтовой правде» — газете Волховского фронта А. Чаковский (ныне главный редактор «Литературной газеты») писал:

«…За спиной майора Смирнова-Бардова много боевых лет. Орден Красного Знамени — награда за героизм, проявленный в гражданской войне, — украшает его грудь. Из лихого вояки, бесшабашного рубаки-кавалериста он превратился в образованного, инициативного командира.

…Морозы. Бездорожье. Конники Гусева идут во главе частей нашего фронта, совершающих прорыв в обороне противника. В первый же день прорыва бойцы майора Смирнова-Бардова заходят в тыл врага. Вскоре майор Смирнов-Бардов получил задание выдвинуться в новом направлении с задачей врезаться как можно глубже в тыл противника и не допустить его удара с запада. Направление, в котором двигался Смирнов-Бардов, имело две параллельные дороги, разрезанные рекой. Нависла угроза удара противника по флангу. Но противнику так и не удалось обнаружить кавалеристов. Встреча с противником произошла, когда этого захотел майор. Завязалась жаркая схватка. В бою было убито более 300 немецких солдат и офицеров, захвачена одна пушка с упряжью и снарядами, взяты пленные. Кавалеристы майора Смирнова-Бардова выполнили задачу, поставленную командованием.

…Недавно второй орден Красного Знамени украсил его грудь. Александр Иванович не молод, но возраст советского командира измеряется не только годами. У него горячее сердце и сильные мускулы. Не утрачена лихость, по-прежнему одним эффектным броском вскакивает на коня майор, ведя своих бойцов в атаку.

Он всегда готов к бою. И бойцы знают, что с ним в бою не пропадешь».

Успешно наступала 87-я кавалерийская дивизия (командир полковник В. Ф. Трантин). 27 января она овладела Ольховкой, на следующий день — Вдицко, при этом было уничтожено до 100 гитлеровцев, захвачено одно орудие, 7 автомашин и другие трофеи. Развивая наступление, кавалеристы 87-й 29 января освободили Новую Деревню, где разгромили тылы 215-й немецкой пехотной дивизии. Противник оставил на поле боя 60 трупов, 15 грузовых и 6 легковых автомашин, тягач, 8 мотоциклов, 13 пулеметов, 6 минометов, много боеприпасов.

В этих боях отличился политрук Г. Б. Самаргулиани. При овладении деревней Вдицко он огнем из пулемета косил охваченных паникой гитлеровцев, что дало возможность наступавшему эскадрону ворваться в населенный пункт. 1 февраля во время штурма западной окраины деревни Ручьи политрук Самаргулиани заменил выбывший из строя расчет станкового пулемета, отбил контратаку врага, а когда не стало командира эскадрона, принял командование на себя. 3 февраля, прикрывая огнем пулемета выход конников из боя, он был тяжело ранен. За мужество и героизм, проявленные в этих боях, коммунист Самаргулиани был награжден орденом Красного Знамени.

После упорных боев в начале февраля в районе Червинской Луки конники Гусева сдали свой участок фронта 191-й стрелковой дивизии, а сами вместе с вошедшей в состав корпуса 59-й отдельной стрелковой бригадой начали развивать наступление на запад и юго-запад. Они освободили станцию Радофинниково, села Дубовик, Большое и Малое Еглино и другие — всего более 20 населенных пунктов.

В этих боях отличились десятки командиров, политработников и бойцов. Но особо отмечались действия командиров эскадронов лейтенанта Н. П. Фоломейкина, старшего лейтенанта А. Н. Гнедого и лейтенанта Г. Д. Джумакаева.

Обеспокоенное прорывом наших войск в глубину своей обороны, немецко-фашистское командование начало перебрасывать под Любань подкрепление с других участков фронта, из Франции, Дании. В этих условиях 13-й кавкорпус силами 80-й кавалерийской и 1100-го стрелкового полка 327-й стрелковой дивизии 20 февраля с ходу овладел Красной Горкой, а затем устремился в сторону Любани. Но, оказавшись без поддержки справа и слева, попал в окружение.

Опасаясь новых ударов наших войск под Любанью и прорыва блокады Ленинграда, гитлеровцы перебросили сюда с относительно спокойных участков фронта 291-ю пехотную дивизию, 238-й танковый полк, другие части. 19 марта 1942 года им удалось закрыть горловину у Мясного Бора, по которой шло снабжение 2-й ударной армии. Конники продолжали мужественно сражаться с врагом, испытывая острый недостаток продовольствия, соли, фуража, боеприпасов. Они не теряли веры в благополучное завершение дела, в победу.

В одном из донесений начальнику оперативного отдела фронта полковнику Н. В. Городецкому командир корпуса писал: «1) Прошу, если можно, выслать ориентировку по действиям 4 армии и армии Федюнинского в направлении Любань. Слышим ночью глухую стрельбу, но ее значения не понимаем. 2) Против нас стягивает все, что, видимо, может, а самое главное — давит нас минометным огнем, проклятый. Думаю, что добьем все же проклятых фрицев. Маловато осталось людей».

Мужественный патриот своей Отчизны, комдив 25-й Д. М. Баринов, ставший позднее Героем Советского Союза, докладывал, что в первом эшелоне у него всего 620 бойцов и командиров. При этом подчеркивал: «Малочисленный боевой эшелон дивизии состоит исключительно из испытанных бойцов и командиров, которых желательно было бы сохранить как костяк при доукомплектовании дивизии, а также с целью сохранить боевые традиции дивизии, а традиции богатые. Награждено орденами 103 человека, представлено к правительственным наградам 136 человек».

Это было в начале 1942 года. Конники стойко держали оборону на своем участке фронта вплоть до середины мая 1942 года. Заслуга в этом командиров, политработников, которые личным примером и словом вдохновляли бойцов корпуса на подвиги. Особенно много работали в этом направлении тт. Ткаченко, Жуков, Чистяков, Тонконогов, Клещев, Венец, Мельников, Подзолко.

В мае 1942 года кавкорпус пополнился людьми, вооружением, боеприпасами и снова вступил в бой. 30 мая гитлеровцы перешли в наступление на выходившие из-под Любани войска 2-й ударной армии, а 6 июня закрыли узкий коридор в районе Мясного Бора. Требовалось помочь нашим частям. В соответствии с директивой Волховского фронта от 12 июня после залпа «катюш» спешенные конники 25-й кавдивизии двумя полками совместно с пехотой при поддержке танков пошли в атаку. Однако сильным заградительным огнем противнику удалось отсечь наши наступавшие части от танков. Продвижение застопорилось. В эти минуты командир 25-й кавдивизии подполковник Д. М. Баринов личным примером увлек пехотинцев в атаку. В этом бою при попытке выйти из подбитого танка погиб один из лучших командиров кавалерийских полков дивизии майор А. И. Смирнов-Бардов.

21 июня с подходом двух полков 87-й кавдивизии конникам удалось сломить сопротивление врага и соединиться с частями 2-й ударной армии. Развернув фронт на северо-восток, они вели бой, прикрывая выходивших из окружения. Усилия и жертвы не пропали даром — к 20 часам 22 июня из окружения вышло около 6 тысяч человек. В боевых донесениях за 23 и 24 июня говорилось, что конники 13-го кавкорпуса сражались геройски.

Вскоре после июньских боев комкор 13-го кавкорпуса генерал Н. И. Гусев вступил в командование 4-й армией Волховского фронта. В этом качестве ему предстоял трудный боевой путь вплоть до счастливого дня Победы. Но суровые будни Северо-Западного и Волховского фронтов 1941–1942 годов были для него самым тяжелым периодом Великой Отечественной войны. Об этом он говорил мне не раз.

Н. Ф. Курепин

В ту тяжелую годину