Сигнальный экземпляр

— Кто говорит?

— Ну-у… Мы как-то подслушали разговор бывшего математика с учителем физкультуры. Они это обсуждали. Заметив, что мы всё слышали, они так струхнули, что всем понаставили пятёрок. Как будто мы бы рассказали директору Барни. Хотя, по идее, мы должны были.

— Кошмар. Если это правда, то сколько же это всё длится?

— Не знаю. Наверное, вечность. И наверняка кто-то из нас тоже двинется настолько, что сменит директора Барни на его посту, — усмехнулся Ронни. — Но чёрта с два это буду я, — добавил он жёстко.

— И уж точно не я, — Себастьяна передёрнуло. — А что значит «должны были»?

— То и значит. Доносить друг на друга — неписаное правило, хотя мы редко им пользуемся.

— Ненавижу это. Вот уж чего я точно никогда не сделаю.

— Не зарекайся, Себ. Захочешь жить — сделаешь что угодно. Точно тебе говорю. Не зарекайся.

Себастьян лишь покачал головой.

Энди больше никто не видел, как и тех, кто также не прошёл проверку директора Барни. В школе воцарилось безмолвное отчаяние, как туман обволакивающее несчастных ребят. Только Себастьян, Ронни и Саймон не поддавались ему. Потому что у них была надежда.

У них был план.

План этот они обсуждали пять дней. Каждый день любого из них могли вызвать к доске, и маловероятно, что это обошлось бы. Но им нужно было всё продумать. До мелочей. Ночами они шептались, спорили, каждого то и дело не устраивала какая-либо деталь плана, но в итоге они сошлись во мнениях. Каждому была отведена конкретная роль. Важная роль. Только втроём, только вместе они смогли бы осуществить свой план. Они были довольны.

Себастьяна всё ещё тревожила эта затея — он не сомневался в Ронни, почти не сомневался в Саймоне. Но в себе сомневался. Он не знал, как поведёт себя в случае, если что-то пойдёт не так. Не мог за себя поручиться. Но искренне решил сделать всё, чтобы план удался. Ронни и Саймон верили в него.

Когда план был готов, им оставалось лишь ждать удобного момента. Саймон хотел сделать всё как можно скорее, он рвался в бой, но Ронни, который безоговорочно был признан главным, выжидал. Ему самому страсть как хотелось действовать, но необходимо было ждать. Ждать приезда представителей комитета. Он был неотъемлемой частью плана. Без них они не могли действовать. В разговоре учителей они подслушали, что это будет на днях.

Остальные ребята что-то заподозрили, но вида не подавали. Так было безопаснее. Для всех. На следующую ночь после того, как план был готов, Себастьян и Ронни шептались о том, что они будут делать, когда выйдут отсюда. Когда всё это закончится. Когда они это закончат. Таких приятных размышлений стены этого заведения ещё не слышали — ведь они были подкреплены верой в свой успех. Верой и надеждой. Саймон в разговоре не участвовал, предпочитая держаться особняком, как и раньше.

Ближайшие несколько дней у них не было математики или какого-либо ещё предмета, за который им стоило волноваться. Директор Барни сейчас уделял внимание именно их оценкам, остальное его не волновало. Он вошёл во вкус. Но все знали, что стоит кому-то провиниться в чём-нибудь ещё, он тут же переключит своё внимание на этот проступок. Поэтому все старательно избегали нарушения правил. Не сосредотачивались только на оценках. Вели себя осторожно. Почти безукоризненно.

Представители комитета должны были приехать через два-три дня. И тогда Себастьян, Ронни и Саймон сразу начнут действовать. Ронни был уверен, что всё получится. Мысленно они уже были готовы. Даже Себастьян забыл про свои сомнения.

Отсидев уроки (сегодня обошлось без жертв), они отправились в столовую. Еда здесь была безвкусная, что неудивительно. Директор Барни не стал бы тратиться на хорошие продукты для них. Доев, каждый мыл за собой посуду и вытирал её насухо. Мыл, естественно, дочиста — были прецеденты и по этому поводу. Себастьян, Ронни и Саймон держались далеко друг от друга. Чем ближе было исполнение плана, тем больше они боялись, что их заговор раскроют. Поэтому они сторонились друг друга как никогда.

Из них троих Саймон доел первым. Неловко встав из-за стола, отправился мыть посуду.

А потом…

Потом произошло то, что Себастьян не забудет никогда. Звук, с каким стакан, выскользнувший из рук Саймона, разбился об пол, будет сниться Себастьяну ещё много ночей. Звук разбившейся надежды.

Все знали, что директор Барни приходит в ярость от порчи имущества школы. Для кого угодно разбитый стакан, тем более казённый, был бы невесть каким событием. Но только не для директора Барни.

А ещё все знали, что директор Барни узнает, кто это сделал. Он просто задаст вопрос, и если ты не ответишь, то пеняй на себя. Так уж тут было заведено. Поэтому все стремительно отвернулись, как будто бы это снимало с них печать свидетелей преступления. Кое-кто успел выскочить из столовой, тем самым обезопасив себя.

Саймон смотрел на осколки у его ног, не понимая, как это могло случиться. В голове его лихорадочно билось две мысли: первая — хоть бы директор Барни этого не услышал и не узнал об этом, и вторая — нужно скорее убрать эти проклятые осколки. В голове Себастьяна билась только одна мысль — хоть бы это осталось незамеченным. Пусть им повезёт ещё раз. Ронни же побледнел и чуть не бросился помогать Саймону, но вовремя остановился. Ронни чувствовал, что их план на грани краха.

Саймон попытался собрать осколки, но услышал приближающиеся шаги. Шаги, которые невозможно было спутать ни с чьими.

Директор Барни. Коршун, мчащийся к своей жертве.

Разумеется.

Саймон выпрямился, посмотрел на Ронни и Себастьяна и с горечью покачал головой. Он понимал, что натворил. Он не хотел этого, но теперь уже ничего не сделать.

Зная, что это вряд ли поможет, Саймон взял свою тарелку, которую ещё не успел вымыть, сел на свободный стул и сделал вид, что его это не касается. Сел он далеко от Себастьяна, но напротив него. Себастьян и Ронни уткнулись в свои тарелки.

Директор Барни вошёл в столовую, где царила предательская тишина. Тишина, выдававшая преступление. Он посмотрел на осколки стакана, на всех, кто находился в столовой, поцокал языком.

— Кто это сделал? — обратился он к Себастьяну, ибо тот был к нему ближе всех.

Себастьян стиснул зубы и посмотрел на разбитый стакан. Боже, ну почему он?

— Себастьян?

Ну почему это придётся сделать именно ему? А как же их план? Их надежда? Себастьян молчал, не в силах издать ни звука.

— Себастьян? — с нажимом повторил директор Барни, и нажим этот не сулил ничего хорошего.

Внутри Себастьяна всё кричало, всё его существо противилось тому, что он должен был сделать. Но, чёрт побери, жить ему ещё хотелось. Ронни был прав. Горько прав.

— С-с-са… — слетело с его губ. Он не был уверен, что сможет. Но он должен был это сказать. Сказать полностью, как того всегда требовал директор Барни. Но видит Бог, он этого не хотел.

— Что? Громче!

— Это сделал Саймон, директор Барни, — выдавил из себя Себастьян и опустил глаза. Ему было больно и гадко. Он чувствовал невыносимую вину, чувствовал себя палачом. Но по-другому он поступить не мог. Как и не мог теперь посмотреть на Саймона, хотя чувствовал, что тот смотрит на него.

— Хорошо, Себастьян, — кивнул директор Барни. — Можешь идти. Все вы можете идти. А ты, Саймон, убери-ка за собой.

Столовая мигом опустела. Саймон принялся ползать, собирая острые стеклянные осколки. Собрав все, он встал и осторожно выкинул их в мусорное ведро. Директор Барни удовлетворённо кивнул, повернулся и вышел из столовой.

Саймон перекрестился и упал на колени. Пресвятая Богородица, которой он молился ежечасно, не оставила его. Он склонил голову, мысленно произнося молитву благодарности.

Директор Барни шёл по пустому коридору, и шаги его гулко раздавались по всему этажу. Пройдя половину коридора от столовой до лестницы, ведущей в его кабинет, он, не останавливаясь, небрежно бросил через плечо:

— И зайди в мой кабинет.

Сказал он это негромко, но слова разнеслись по всей школе, достигнув каждого уголка, каждого испуганного ученика, каждого сердца. Убийственные слова, не оставляющие надежды.

Саймон с минуту продолжал стоять на коленях. Затем медленно поднялся, подошёл к мусорному ведру, выудил самый острый осколок и резким, уверенным, словно бы хорошо отрепетированным движением перерезал себе горло.

* * *

Себастьян и Ронни на какое-то время перестали общаться. Все знали, что у Себастьяна не было выбора, а Ронни знал это лучше всех, но дело было не в этом. План спасения рухнул, обнажая ждущую их впереди бездну. Вдвоём им было не справиться, они это знали. Потеряв Саймона, они потеряли надежду. Остальные стали бояться ещё больше. А впереди приближалась пора контрольных работ и «сбора урожая», как все это окрестили. Да, с их успехами на контрольных работах директор Барни соберёт неплохой урожай. Если только… Если только приезд представителей не спасёт ситуацию.

Когда вежливые, но равнодушные люди из комитета переступили порог школы, Себастьян почувствовал слабую надежду. Всё-таки что бы там ни было до этого, может, сегодня у них появится шанс на спасение. Однако когда все ребята, умытые, в начищенной одежде, с вымученными улыбками на лице выстроились в одну показательную шеренгу, атмосфера словно налилась свинцом. Представители, закончив беглый осмотр помещений и чиркнув что-то в своих бумагах, подошли к ребятам и директору Барни. Было видно, что они знакомы с ним не первый день. На лице директора Барни застыла доброжелательная, почти искренняя улыбка — как и на лицах представителей. Всё происходящее было настолько фальшиво и приторно, что Себастьян невольно таращился на представителей, широко распахнув глаза. Ему не верилось, что всё может быть так. Директор Барни вёл себя как пример добродетели и благодушия. Ученики, буквально парализованные возможностью изменить что-то в своей жизни и страхом перед директором Барни (а ещё больше — страхом, что ничего не изменится, даже если кто-то из них рискнёт что-то сделать; так зачем тогда вообще рисковать? К тому же неудачный опыт в прошлом уже был, как им рассказывали), стояли, как деревянные, и непрестанно улыбались. Представители улыбались в ответ и что-то говорили. Кажется, хвалили учеников и директора Барни и говорили о том, как им с ним повезло. Себастьян с ужасом понимал, что все они вмиг стали ещё беспомощнее, чем прежде. Что никто, в том числе и он сам, не в силах открыть рот и сказать, как им на самом деле повезло с директором Барни. Никто. Доброжелательный вид директора Барни внушал им больший страх, чем его ярость. Потому что они знали, что скрывается под этой доброжелательностью.

Всё это время Ронни незаметно переминался с ноги на ногу. С тех пор, как не стало Саймона, он почти не спал. Надежда, зародившаяся в нём вместе с планом, который рухнул, покинула его сердце, оставив там огромную, зловещую дыру. Дыру, которая теперь была наполнена усталостью и отчаянием. Но что самое страшное — смирением. Ронни знал, что в тот момент, когда он смирится не внешне, но душою со всем происходящим, для него всё будет кончено. Он смотрел на директора Барни и не чувствовал ничего. Смотрел на представителей комитета и не чувствовал ничего. Так не должно было быть. Ненависть, ярость, презрение, да хотя бы страх — всё было бы лучше, чем это смиренное равнодушие. Но всё же кое-что ещё осталось. Ронни смотрел на испуганных ребят, на поражённого происходящим Себастьяна, единственного, кто ещё что-то значил для него, и ему было невыносимо грустно. Грустно оттого, что они не могут разбить эту непроницаемую стену страха и хотя бы попробовать если не помочь себе, то как минимум немного сбить спесь с директора Барни, отвыкшего от того, что кто-то может посметь ему перечить.

Но он ещё верил в них. По крайней мере, в одного из них.

— Ну как, ребята, вы всем тут довольны? — прозвучал традиционный формальный вопрос, который уже не раз здесь задавался и на который в присутствии директора Барни был только один правильный ответ.

И только они собрались выразить жалкое и запуганное, но, главное, ожидаемое всеми согласие (все, кроме Себастьяна — он всё ещё не мог прийти в себя от горького непонимания), как Ронни, отлично зная, чем ему может это грозить, громко и звонко отчеканил:

— Вообще-то, нет. Вы даже не представляете, что тут творится.

Себастьян с ужасом уставился на Ронни. Страх холодом пополз по его затылку. Это же самоубийство! Зачем? Зачем, зачем Ронни это сделал? От предчувствия непоправимой беды внутри у него всё буквально заледенело.

— И что же, мой мальчик? — сладко пропел директор Барни, и всех захлестнула новая волна ужаса. — Расскажи, что тебя не устраивает, и мы все вместе попробуем решить проблему.

Ронни, хотя и ожидал чего-то подобного, аж поперхнулся воздухом.

— Да вы… Да ты… Не делай вид, что ничего не происходит! Признайся уже во всём! — с каждой секундой Ронни проклинал себя всё больше. Нет, он вовсе не жалел, и уверенности у него не убавилось, но слова… Нужные слова никак не приходили к нему. Он разволновался, и столько всего нужно было рассказать, что в итоге получалось что-то неубедительное, и от этого он себя ненавидел. Так загубить этот шанс!

— В чём же мне признаться, скажи? — директор Барни и представители комитета смотрели на него ласково и с вниманием. Это окончательно взбесило Ронни.

— Строгая дисциплина! — выкрикнул он в бешенстве, и голос его чуть не сорвался. — Расскажи-ка, как ты над нами издеваешься!

— Ах, кажется, я понял, о чём пытается сказать этот милый молодой человек. Недавно я решил усилить контроль за успеваемостью, и некоторым это не понравилось, понимаете, — доверительно обратился директор Барни к представителям комитета. Те в ответ сочувствующе закивали.

— О нет, так просто ты не отделаешься, — зловеще сказал Ронни, постепенно терявший способность себя контролировать. — Отвечай, куда пропадают все те, кто уходит к тебе в кабинет и потом никогда не возвращается? Что ты с ними делаешь? Куда они бесследно исчезают? Отвечай, ты, грёбаный убийца! — голос Ронни сорвался на беспомощный фальцет, и директор Барни улыбнулся.

— Да из тебя вырастет писатель, друг мой. С фантазией у тебя просто отлично, — усмехнулся он и, повернувшись к представителям комитета, выразительно пожал плечами.

Представители, хоть и не восприняли слова Ронни всерьёз и даже не насторожились, всё же почувствовали за собой обязанность развить эту ситуацию. Поэтому они, скорее, для порядка, нежели оттого, что засомневались в директоре Барни, обратились к шеренге почему-то побледневших ребят:

— Это правда?

Было слышно, как кто-то шумно сглотнул, кто-то неосознанно защёлкал костяшками пальцев, но никто не ответил.

— Ну же, ребята, — подбодрили их представители. — Это правда, или он немножко нафантазировал?

— Это вполне безобидный вопрос, — добавил директор Барни. — Верно?

Щёлканье костяшками прекратилось. Тишина стояла такая, словно всё здесь вымерло сотни лет назад. Но что творилось у них внутри!

Ронни с каждой секундой всё отчётливее осознавал, что они никогда не смогут противостоять кому-либо. Что страх настолько въелся в них, что даже самый очевидный и самый простой шанс будет казаться им неосуществимым и потому бессмысленным. Что они вряд ли когда-нибудь смогут его перебороть. И всё равно он продолжал в них верить, потому что это единственное, что у него теперь осталось.

Себастьян боролся с желанием схватить каждого из них и отхлестать по щекам за это убийственное молчание, и начал бы он с себя. Но он словно прирос к месту, и ничто не могло заставить его открыть рот. Ему оставалось лишь стоять, поражаясь своему бездействию и бездействию других, без какой-либо надежды на спасение Ронни. А ведь если бы они, хоть кто-то из них открыл рот и сказал простые, на самом-то деле, слова, Ронни ещё мог бы спастись! И, возможно, не только он. Но никто ничего не мог сделать. Себастьян подумал, что не зря сомневался в себе — если бы с Саймоном ничего не произошло и они трое всё же начали бы осуществлять свой план, Себастьян запросто бы мог всё испортить. Своим чёртовым бездействием и страхом.

— Ну же, если это правда, просто так и скажите. Или кивните, в конце-то концов!

Бесполезно. Процесс страха был необратим.

— Очевидно, что они дали бы вам знать, если бы было хоть что-то отдалённо похожее на то, что сказал нам этот милый молодой человек?

— Ну же, не молчите! — отчаянно вырвалось у Ронни. — Скажите всё! Просто скажите!

Ответом ему было тягостное молчание, и только директор Барни выразительно кашлянул.

Ронни хотелось плакать от досады, от обиды и от злости. Их молчание он понимал, но принять его было слишком больно. «Себастьян», — чуть было не сказал Ронни, но вовремя понял, что этим может его подставить. Потому что даже если тот промолчит, его озвученное имя директор Барни запомнит. Поэтому Ронни лишь выразительно посмотрел на Себастьяна, ожидая поддержки хотя бы от него. Но когда Себастьян опустил глаза в пол, не выдержав его взгляда, в Ронни что-то оборвалось.

В Себастьяне тоже.

Но Ронни его не винил. Не винил никого из них. Он просто решил рискнуть и проиграл. Хотя время покажет, так ли это на самом деле. Жаль только, что он этого уже не увидит.

— Думаю, с этим мы закончили. Спасибо, что немного разнообразил наш вечер, — сказал директор Барни.

А потом он рассмеялся, и все остальные засмеялись вместе с ним, потому что (и это они тоже когда-то выяснили только опытным путём) так было принято. Все ребята смеялись, но на самом деле им хотелось разрыдаться и рыдать так несколько часов подряд. Они ненавидели себя.

Ронни чуть-чуть улыбался краешком губ, но лишь потому, что вся эта картина была донельзя идиотской. Фальшивой. Настолько бредовой, что даже слегка забавной. Особенно со стороны. Особенно для того, кто знает, что тут к чему.

Сердце Себастьяна разрывалось от происходящего. Оттого, что он не смог помочь Ронни. Оттого, что не смог побороть свой страх. Оттого, что теперь он потеряет своего единственного друга — и единственного из них, кто не побоялся хотя бы что-то предпринять. Теперь Себастьян останется совсем один.

Как он смог это допустить?

Так и закончился очередной визит представителей. Почти так же, как и многие до этого.

За небольшим исключением.

Распрощавшись с директором Барни, учителями и ребятами, представители комитета покинули здание, и понурая шеренга мальчишек побрела по коридору. Никто из них не смел посмотреть Ронни в глаза. Перед входом в комнату отдыха директор Барни, за которым они все плелись, остановился и повернулся к ним. Все замерли. Все знали, что сейчас произойдёт. И никто из них не ошибся.

— Ронни, кажется, нам есть о чём побеседовать, — чуть задумчиво сказал директор Барни. И потом, словно бы поразмыслив, добавил: — Жду тебя в своём кабинете.

— И я приду, можешь не сомневаться, — с вызовом ответил Ронни, которому уже нечего было терять. — Приду, но только для того, чтобы размозжить тебе башку какой-нибудь статуэткой с твоего стола, чёртов ублюдок!

Все стояли в немом ужасе и восхищении. Себастьяну казалось, что время останавливается, и слова Ронни эхом отдаются в голове каждого из них. Так оно и было. И это приводило их в восхищение и давало намёк на какую-то слабую надежду. Это было волшебство. Но длилось оно недолго.

Директор Барни и бровью не повёл.

— Ну-ну, — усмехнулся он и жестом пригласил Ронни за собой.

Миг волшебства закончился. Ронни как-то обмяк, опустил плечи и поплёлся за директором Барни. Все опустили глаза в пол, не в силах смотреть ему вслед. Себастьяна трясло.

Когда он всё же поднял глаза, Ронни уже почти дошёл до лестницы, ведущей в кабинет директора Барни. Замедлив шаг, Ронни расправил плечи и обернулся. Он улыбнулся Себастьяну из конца коридора, пытаясь его подбодрить, а потом стал подниматься по лестнице. Всеобщий тяжкий вздох, сдерживаемый всеми силами, вырвался на свободу. Потом все разбрелись по своим кроватям.

Ронни не вернулся.