Помоги проекту - поделись книгой:
* * *
С уходом Ронни из сердца Себастьяна ушла и надежда. Если до этого в нём худо-бедно держался какой-то стержень, то теперь он сломался. Окружающее просто перестало существовать. Себастьян постоянно прокручивал в голове то, что произошло, ненавидел Ронни за то, что тот решил высказаться и бросил его одного, ещё больше ненавидел себя за то, что не смог помочь ему и не смог сбросить с себя оцепенение страха, но ещё больше он ненавидел директора Барни. Но ненависть эта не давала сил — она опустошала. Она была безнадёжной. Без Ронни уже ничто не имело смысла. Себастьян остался один, сломленный, бесконечно чувствующий себя предателем — он ещё не отошёл от того, что произошло с Саймоном, а про Ронни и говорить нечего.
Себастьян был не против того, чтобы умереть.
Но он не мог.
Потому что в тот день, когда Ронни поднялся по той проклятой лестнице, Себастьян обнаружил на своей постели маленькую потёртую бечёвку, которую Ронни носил, не снимая, и смятую записку — всего семь слов:
Ронни оставил их на его кровати, потому что знал, что вряд ли вернётся. Что вряд ли кто-то поддержит его. Что вряд ли что-то получится. И всё равно он поступил так, как поступил.
Маленькая потёртая бечёвка. Всё, что осталось от Ронни. Себастьян поклялся себе не снимать её до самой смерти, и он сдержал клятву.
Время тянулось медленно, наряжённые дни сменяли депрессивные ночи, Себастьяну становилось всё хуже, а директор Барни вскоре вызвал к себе очередного провинившегося. Это была первая жертва после Ронни, и Себастьян, впервые повинуясь какому-то нелепому упрямству, а не голосу разума, не вполне отдавая себе отчёт в том, что он делает, прокрался следом за несчастным почти до самого кабинета. Когда за тем закрылась дверь, Себастьян, не чувствуя ничего, кроме нездорового азарта, стал подслушивать. Он даже зачем-то засёк время.
Поначалу был слышен лишь нравоучительный, но спокойный голос директора Барни, что-то втолковывающий нерадивому ученику. Но минуты через три голос стал звучать жёстче, и Себастьян расслышал слова «дьявольское отродье». И в них было столько яда, что сомневаться не приходилось — шансов выйти из кабинета у несчастного уже не было. Больше Себастьян ничего не смог расслышать, кроме интонаций директора Барни, от которой кровь стыла в жилах.
Увлекшись подслушиванием, Себастьян забыл обо всём. А потом, словно бы интуитивно что-то почувствовав, он обернулся и чуть не вскрикнул от неожиданности. На лестнице, застыв от изумления, стоял учитель физкультуры.
Учитель смотрел на Себастьяна, а Себастьян смотрел на учителя. В глазах обоих был неприкрытый ужас. Себастьян, наконец, осознал, где он находится и что делает, и спина его покрылась липким потом. Учитель, явно находящийся в шоке от неслыханной дерзости (и смелости, чего уж скрывать), приоткрывал и закрывал рот, не зная, что сказать. Себастьян воспользовался его замешательством и бесшумно, но стремительно рванул мимо него вниз по лестнице, в коридор. Он бежал, не оглядываясь, до самой комнаты отдыха. Отдышавшись, Себастьян сел на кровать и подтянул под себя ноги. Он чувствовал себя протрезвевшим. Ему это было нужно.
Но главное — он успел услышать из уст директора Барни нечто, заставляющее его сердце биться чуть быстрее. Себастьян не считал себя сильнее или лучше других, или, тем более, Ронни, но он, кажется, был удачлив. И вынослив. Себастьян не знал, поможет ли ему это в самом крайнем случае, как и до сих пор не знал, что происходило за дверью кабинета Барни (да и не горел желанием это узнать), но услышанная фраза с того дня постоянно вертелась у него в голове. Фраза, обращённая к несчастному, который, конечно, не вернулся.
— Просто дотяни до утра. Если продержишься — выйдешь отсюда и вернёшься к остальным. Попробуешь?
Через несколько дней Себастьян уже не был уверен, было ли там «дотяни» или всё-таки «доживи» (что, несомненно, звучало более страшно), но сути это не меняло.
Учитель физкультуры не стал брать очередной грех на душу, и директор Барни так никогда и не узнал о дерзком поступке Себастьяна. Все были сосредоточены на контрольных работах и оценках за них, потому что директору Барни понравилась его новая система строгой дисциплины. Рано или поздно кто-то получал плохую отметку, как бы он ни старался — потому что проверки стали проводиться всё чаще, и учителя больше не рисковали, завышая ребятам оценки. Особенно после того, как якобы уволился мистер Дэвидсон. Так что выбрать себе очередную жертву особого труда директору Барни не представляло. Уяснив, что учителя достаточно напуганы, он мог иногда просто пролистывать дневники, даже не утруждаясь проверять соответствие оценок реальным знаниям — теперь они действительно совпадали.
А потом кто-то из учителей раздобыл жидкость, с помощью которой можно было подправлять оценки в дневниках, и подправлять почти профессионально. Но жидкость эта требовала огромного внимания и аккуратности. Пузырёк с ней стал ходить по ребятам, для которых он был спасением. Хотя пока мало кто из них мог начисто исправить оценку, они усердно тренировались. В большинстве неудачных случаев жидкость прожигала в бумаге дыру. По сути, мало кто из них мог похвастаться удачным применением, но находились и те, кто успешно освоил эту технику. Хотя пока у них снова не было математики, опасаться было почти нечего, но они развивали свой навык впрок. На всякий случай.
Учителя понимали, что при желании директор Барни сможет отличить подделанную оценку, но даже если нет — если ему захочется проверить их знания или соответствие оценок в дневниках оценкам в журнале (чего он почти никогда не делал), то ему сразу всё станет ясно. И тогда несчастному ученику не поможет исправленная циферка в дневнике. Как бы то ни было, до тех пор, пока расслабившийся, убедившийся в запуганности учителей и довольный своей новой системой директор Барни пролистывал только дневники, проблем не должно было быть. Зато у учеников появилась небольшая надежда, их маленькая тайна. Но даже не это главное — главным было то, что учителя снимали с себя ответственность. Ведь они, как и должны были, ставили реальные оценки, а что с ними произошло дальше — уже не их вина. Зато ребятам было спокойнее.
До тех пор, пока у них снова не началась математика. Новый учитель был нервным, угрюмым и внешне чем-то напоминал директора Барни. Он им сразу не понравился. Он внушал им какое-то тревожное чувство. С первого же урока они поняли, что началась тяжёлая пора. Объяснял он отвратительно, но спрашивал редко. Однако за первую же проверочную работу треть из них получила тройки. И то, потому что ему не хотелось сразу всех подставлять. Директор Барни к тому времени придумал новую стратегию, и пока периодически прощал несчастным тройки, заставляя их трястись то от ужаса, то от счастья. Он хотел, чтобы они снова расслабились. На время.
Двоек директор Барни по-прежнему не прощал.
Ребят постоянно бросало то в жар, то в холод, в голове у них была одна только математика. Как обезумевшие, они всё свободное время пытались понять то, что не удалось понять на уроке. А ещё продолжали тренироваться в исправлении оценок. Когда особо искусный из них исправил полученную двойку на тройку, и директор Барни, пролистав его дневник, ничего не заметил, они беспредельно воодушевились. Из непреодолимого страха быть уличённым зазря, никто из них не рисковал помочь другому, так что каждый оттачивал своё мастерство в силу своих возможностей.
Себастьяну не давались ни математика, ни искусство волшебной жидкости. Он со страхом думал о том дне, когда получит двойку. В том, что он её получит, он почти не сомневался. В последнее время он нервничал и боялся больше обычного. Как и все остальные. Это мешало ему думать, и все попытки разобраться с новой темой были тщетны, что пугало его ещё больше. Страх замкнул свой круг.
Окрылённые первым успехом, ребята тяжело восприняли первую неудачу. Хотя она и была ожидаемой. Когда один из несчастных, получивший двойку, в отчаянии попытался хоть что-то с ней сделать, ему не повезло. Дрогнувшая рука — и вот уже вместо двойки растёкшееся пятно, с которым уже ничего не сделать. Чтобы хотя бы не подставлять остальных и не раскрывать их маленький секрет, бедняга вырвал испорченную страницу, но пятно протекло гораздо глубже. И именно в тот момент, когда он рвал на кусочки с десяток вынужденно вырванных страниц, рядом очутился директор Барни — как всегда вовремя. И он отлично понял, что к чему. Возможно, он давно уже об этом догадался, просто не подавал вида. Но к всеобщему удивлению он только рассмеялся.
— Даже это вы нормально сделать не можете, — улыбнувшись, сказал он. — Даже это.
Он отметил маленькие, капельные ожоги на руках у некоторых, но ничего не сказал. Ему было интересно, что они будут делать теперь — теперь, когда он знает об их маленькой хитрости.
— Я не советую вам больше так делать, — назидательно сказал он. — Лучше основательно подготовьтесь к годовой контрольной.
И он просто ушёл. Ушёл, оставив их в безмолвном отчаянии. Тот факт, что несчастного даже не вызвали в кабинет, не укладывался у них в голове. Это значило, что у директора Барни на них другие планы. Гораздо более жуткие. А слова «годовая контрольная» прозвучали для них как приговор. Себастьян понял, что шансов у него практически нет.
Пока другие денно и нощно повторяли пройденный за год материал, Себастьян по большей части тупо смотрел в какую-нибудь страницу своей тетради, исписанной формулами, и крутил на запястье потёртую бечёвку Ронни. Он много думал, и мысли эти были далеки от математики. С ней у него шансов не было. Себастьян вспоминал Ронни, Саймона, мистера Дэвидсона. Приезд представителей комитета. Он словно провалился в пучину отчаяния и безнадёжности и не мог из неё выбраться. Не было рядом того, кто мог бы его вытащить. Отрешённо смотря на остальных, зубрящих примеры, он снова продолжил тайные эксперименты с жидкостью, и к годовой контрольной даже добился некоторых успехов, но недостаточных. Себастьян совсем отчаялся. Он почти сдался. И это «почти» было очень хрупким, готовым вот-вот сломаться.
Однако новый, пугающий их учитель математики, несмотря ни на что, был неплохим человеком. Составив контрольную по большей части из примеров, уже когда-то написанных у них в тетрадях или аналогичных им, он значительно облегчил им работу. Буквально спас их.
Но не всех.
Несколько человек настолько разволновались от присутствия в классе директора Барни, решившего лично поприсутствовать на контрольной, что перепутали все формулы, какие только можно было. В итоге на весь класс было шесть двоек. Одна из них досталась Себастьяну, даже не удосужившемуся выучить записи в тетради, считая это бесполезным. А ведь если бы он последовал примеру остальных, а не сидел в унылой депрессии, мог бы вытянуть на тройку! От злости на самого себя Себастьян даже не чувствовал страха.
Не чувствовал до того момента, как директор Барни, тут же при них просмотревший выставленные оценки, не подошёл к его парте.
— Так-так, — многозначительно сказал он, и слова эти не сулили ничего хорошего. — Так-так.
А потом он положил перед Себастьяном его дневник, раскрытый на странице с оценкой за годовую контрольную. Небольшая, но жирная двойка таращилась на них, но Себастьяну было не до неё. Он смотрел на директора Барни, смотрел в его абсолютно ничего не выражающие глаза и думал о Ронни. Он подвёл его.
— К математике у вас, молодой человек, способностей нет, как я понимаю.
Себастьян не ответил, но и глаз не отвёл.
— Что ж…
Директор Барни помолчал. Остальные застыли, боясь лишний раз вдохнуть.
— Ты хотя бы готовился? — спросил вдруг он. Он, знающий всё. Видящий людей насквозь.
— Конечно, — еле слышно ответил Себастьян и опустил глаза.
— Лжёшь, — хлёстко сказал директор Барни. — А ложь я… — и он сделал такое лицо, что у Себастьяна скрутило живот. Все знали, что директор Барни ненавидит ложь. Он её не приемлет.
— Хоть что-то ты можешь сделать нормально? Хоть что-то ты умеешь, чёрт тебя побери?!
Себастьян молчал, почему-то думая о том, достаточно ли острая бумага дневника.
— Дайте-ка сюда эту вашу химическую чушь, — сказал вдруг директор Барни. — Ну же, я знаю, чем вы пользуетесь, и знаю, что она у вас ещё осталась. Несите. Ты, — указал он вдруг на одного из смертельно бледных учеников. — Неси. Быстро. А то хуже будет.
И тот повиновался.
Меньше чем через минуту в руках у директора Барни оказался флакон с «химической чушью». Он опустел уже больше чем наполовину, и львиная доля потраченной жидкости ушла на их тренировки. В том числе и тренировки Себастьяна.
— Хотя бы это ты умеешь? — директор Барни потряс перед носом Себастьяна бутыльком. — Хотя бы это?
— Да, — второй раз за несколько минут солгал Себастьян и сразу почувствовал, что сделал это зря.
— Надеюсь. Очень на это надеюсь. А иначе…
Ему можно было не продолжать.
Флакон со стуком опустился на парту перед Себастьяном. Там же вдруг оказалась стеклянная пипетка, которой они пользовались. Директор Барни положил руку Себастьяну на плечо.
— Исправишь сейчас эту двойку — и я забуду о ней, можешь мне поверить.
И Себастьян верил, но от этого ему было не легче. Руки у него дрожали. Он сглотнул, взял флакон и открыл его. Набрал пипеткой чуть-чуть жидкости и занёс её над дневником. Он не надеялся, что ему повезёт, особенно в таком состоянии. Себастьян смотрел на дневник, словно гипнотизируя его.
А потом прожёг в нём дыру.
* * *
Так Себастьян и оказался в кабинете директора Барни. Пока тот сыпал оскорблениями и проклятиями, в голове у Себастьяна вихрем носились мысли, из которых чётче всех вырисовывалась одна:
Чем дольше он смотрел на директора Барни, что-то ему говорящего, тем дальше уходил страх. Уходил, уступая место злости. Да, желание жить и непомерная злость пересиливали страх. Себастьян думал о том, что Ронни, и Энди, и Тим, и все остальные точно так же стояли здесь, и никто из них не вернулся. Думал о том, как подвёл Саймона. О том, кого из всех них сделал директор Барни. И чем больше он думал, тем сильнее становилась злость, к которой медленно примешивалась ярость. И ненависть — на этот раз придающая ему сил.
Но главное — он не подведёт Ронни. Не сделает этого снова.
Ни за что.
Себастьян твёрдо решил выдержать всё. Что бы ему ни пришлось выдерживать. И пока он набирался уверенности в том, что он сможет это сделать, пока он непрестанно слышал в голове голос Ронни, придающий ему сил, директор Барни закончил свои нравоучения.
— …мои условия, — словно через вату долетело до Себастьяна. — Ты ведь слышал мои условия?
Себастьян не слышал ни слова, но кивнул. Ничего другого ему не оставалось. Какие ещё условия мог поставить директор Барни… в принципе, уже не имело значения.
— Продержишься до утра — и я тебя отпущу, — пожал плечами директор Барни. — Может, хоть это тебе удастся сделать. Хотя я очень в этом сомневаюсь, никчёмный бездарь, — едко добавил он.
— Очень зря, — так же едко ответил ему Себастьян.
— Хм. Пожалуй, надо преподать тебе пару уроков, — усмехнулся директор Барни.
А потом начался ад.
* * *
Всё его пребывание здесь вело к тому, что происходило сейчас. Все его поступки и всё его бездействие были лишь кусочками итоговой мозаики. Мозаики, в центре которой были горькие паззлы того, что произошло с Саймоном и Ронни. Горькие, но необходимые — обязательные условия успешного складывания мозаики. И мозаикой этой был сам Себастьян.
Он и не подозревал, сколько в нём скрытой силы. Даже не мог себе этого представить. И никогда бы не узнал, если бы не всё, что здесь произошло. Ронни знал. Он видел, чувствовал эту скрытую силу. Верил в неё. Он поставил на неё.
И не прогадал.
Себастьян чувствовал, что внутри него что-то меняется, что всё к этому и шло. Происходящее в кабинете директора Барни казалось нереальным. Большинство тех, кто был здесь до Себастьяна, не сдавались — боролись до последнего, но почти всегда терпели неудачу. Все они хотели жить, все они были напуганы и одновременно наполнены ненавистью — но этого было недостаточно. Их мозаики не были сложены полностью.
Жажда жить, злость, ненависть и ярость пересилили страх Себастьяна. Ронни и Саймон наполнили его жаждой отмщения — жаждой, которую необходимо было утолить, а для этого нужно было выйти из кабинета директора Барни живым.
Ронни и Саймон наполнили его силой.
Стиснув зубы, Себастьян в который раз подумал о записке и бечёвке на его руке. Ронни стал последним и главным фрагментом мозаики.
Ронни стал последней каплей.
Себастьян посмотрел на большие белые часы в кабинете директора Барни и закрыл глаза. Ад растянулся во времени.
Ад был бесконечен.
Когда Себастьян почувствовал, что силы его на исходе, что воля его полностью сломлена, а ярость и ненависть втоптаны в самую глубину его искалеченной души, наполненной болью, он понял, что проигрывает. Что всё-таки проигрывает, и что конец уже близок. И в тот момент, когда он уже готов был сломаться, на лицо ему упал луч света.
Рассвет.
Всё время, что Себастьян находился в кабинете директора Барни, он не кричал. Не плакал. Возможно, это и были условия директора Барни? Себастьян уже никогда об этом не узнает. Сейчас он знал только одно — утро наступило окончательно и бесповоротно.
И он выдержал всё.
Себастьян не слышал, говорил ли что-нибудь директор Барни или нет. Он даже не чувствовал стука собственного сердца, хотя на самом деле билось оно нещадно. Себастьян потерял контроль над происходящим, он думал только о том, как поступит с ним директор Барни. После всего, что он вытерпел. Себастьян почувствовал, что теряет сознание, ноги его подкосились, и он понял, что упустил свой шанс в самый последний момент. Но когда колени его опустились не на мягкий ковёр, а на старый холодный пол, сознание постепенно стало возвращаться к нему. Себастьян обернулся — и сердце его наполнилось радостью. Он успел. Себастьян рухнул на колени уже после того, как директор Барни выставил его в коридор. И эта лестница перед ним, лестница, по которой давно уже никто не возвращался, была самым прекрасным, что он видел в последнее время. Себастьян с трудом поднялся и доковылял до неё. Он посмотрел на дверь кабинета директора Барни, и взгляд его мог бы прожечь дыру в двери, если бы он не был настолько обессилевшим. Вцепившись в холодные перила, он стал спускаться по лестнице.
Себастьян еле держался на ногах, но он был жив.
И он возвращался из кабинета директора.
* * *
Никто не издал ни звука, когда он вернулся. Десятки пар глаз смотрели на него, но никто не произнёс ни слова. Никто не мог. Недоверие, радость победы одного из них, страх того, что происходило с Себастьяном в кабинете, снова недоверие. Всё это было у них на лицах. Они смотрели на Себастьяна, но это, конечно, был уже не он.
Не тот Себастьян, которого они знали. В нём изменилось всё, и это чувствовалось. Внешность прежнего Себастьяна теперь скрывала под собой кого-то другого. Кого-то, кто смог вернуться. До самой своей смерти Себастьян не расскажет о том, что происходило в кабинете. До самой своей смерти он будет помнить каждую деталь происходившего там.
Поделиться книгой: