Весь этот мир

Мэделайн: Друзьями, Олли!

Олли: и мои глаза

Мэделайн: Никаких больше разговоров о моих веснушках.

Мэделайн: И моих волосах.

Олли: и твоих губах.

Мэделайн: И твоей ямочке.

Олли: тебе нравится моя ямочка?

Мэделайн: Друзьями!

Олли: ок

Время

КАРЛА ПРОСИТ НАС ПОДОЖДАТЬ НЕДЕЛЮ, прежде чем мы сможем увидеться снова. Она хочет убедиться в том, что после пребывания в одной комнате с Олли в моем организме не активизировались никакие триггеры. И, хотя я согласна с тем, что нам нужно подождать в целях безопасности, неделя кажется мне нескончаемой. Я почти убеждена, что время не только в метафорическом, но и в буквальном смысле замедлилось, однако, если бы такое на самом деле произошло, об этом бы трубили во всех новостях.

Зеркало, зеркало

НЕДЕЛЯ ОЖИДАНИЯ НАКОНЕЦ-ТО ПОДХОДИТ К КОНЦУ, а мне кажется, что кончается целая эпоха. Я пытаюсь унять волнение. Это сложнее, чем можно себе представить. Когда силишься подавить улыбку, обычно только улыбаешься еще больше.

Карла наблюдает за моими муками выбора одежды. Прежде я не уделяла этому вопросу особого внимания. Если честно, я вообще никогда об этом не задумывалась. Мой гардероб состоит исключительно из белых футболок и синих джинсов. Джинсы рассортированы по фасонам: прямые, зауженные, расклешенные, широкие и с нелепым названием «джинсы бойфренда». Моя обувь – одни кеды, и сплошь белые, – свалена в кучу в дальнем углу шкафа. Я почти никогда не ношу обувь в доме и теперь не уверена, что смогу подыскать подходящую пару. Покопавшись в кедах, нахожу левую и правую одного размера. Они налезают на меня, но с трудом. Я стою перед зеркалом. Футболка должна подходить к обуви или я путаю с сумкой? Белый цвет мне к лицу? Я мысленно делаю заметку, что позже займусь шопингом. Куплю себе футболки всех цветов, чтобы понять, какой из них идет мне больше.

В пятый раз спрашиваю Карлу, ушла ли уже мама.

– Ты знаешь свою мать, – отвечает та. – Она хоть раз в жизни опоздала?

Моя мать верит в пунктуальность так, как другие – в Бога. Время бесценно, говорит она, и невежливо тратить чье-то. Мне даже не позволено опаздывать на пятничные ужины.

Я смотрю на себя в зеркало, потом снимаю белую футболку с треугольным вырезом и надеваю такую же с глубоким круглым без какой-либо причины. Или не без причины, а чтобы было чем себя занять в ожидании Олли.

Я снова жалею, что не могу поделиться этим с мамой. Я хочу спросить ее, почему у меня перехватывает дыхание всякий раз, когда я думаю о нем. Хочу поделиться с ней своим волнением. Вспомнить все те забавные вещи, которые говорит Олли. Сказать ей, что не могу перестать о нем думать, хоть и пытаюсь. Хочу спросить ее, такие ли чувства она испытывала к папе, когда они познакомились.

Я убеждаю себя в том, что все в порядке. Я не заболела после первой нашей встречи, к тому же он знает правила: никаких прикосновений, полная дезинфекция и отказ от визита, если у него есть хоть малейшее подозрение, что в ближайшие дни он может заболеть.

Я убеждаю себя, что не так и ужасно обманывать маму. Внушаю себе, что не заболею. Внушаю себе, что нет ничего плохого в дружбе. Что Карла права и от любви я не умру.

Прогноз

КОГДА Я ВХОЖУ В КОМНАТУ, Олли опять на стене. На сей раз он забрался до самого верха.

– У тебя что, никогда не устают пальцы? – спрашиваю я.

– У них очень строгий режим тренировок, – отвечает он с улыбкой.

У меня внутри все переворачивается, к чему мне, похоже, придется привыкнуть. Это такой своеобразный побочный эффект от встречи с ним.

Вчера я делала в этой комнате уроки. Знаю, что со вчерашнего дня все здесь осталось неизменным, но теперь комната кажется мне другой. С Олли она будто наполняется жизнью. Если бы искусственные растения и деревья вдруг ожили и закачались, я бы не удивилась.

Я устраиваюсь в самом дальнем уголке дивана. Олли слезает со стены и садится, прислонившись к ней спиной, скрестив ноги. Я поджимаю ноги под себя, поправляю копну волос, обхватываю себя руками за талию. Почему, находясь в одном помещении с ним, я так остро чувствую свое тело, каждую его частичку? Я ощущаю даже собственную кожу.

– Ты сегодня обулась, – замечает Олли. Замечает. Он наблюдательный – из тех парней, которые сразу поймут, если ты перевесишь картину или поставишь в комнате новую вазу.

Я опускаю взгляд на свои кеды.

– У меня таких девять пар, одинаковых.

– И ты еще упрекаешь меня в выборе одежды?

– Ты носишь только черное! У тебя из-за этого какой-то панихидный вид.

– Мне нужен словарь, чтобы с тобой общаться.

– Панихидный – свойственный панихиде.

– Не особо полезное определение.

– В общем, по сути своей ты ангел смерти.

Олли улыбается мне:

– Коса меня все-таки выдала, да? А я-то думал, что хорошо ее прячу.

Он меняет позу и теперь лежит на спине – колени согнуты, пальцы рук переплетены под головой. Я снова начинаю беспричинно ерзать на месте, подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

Наши тела ведут свой собственный диалог, независимо от нас. В этом и заключается разница между дружбой и чем-то другим? Вот в этом остром восприятии?

Воздушные фильтры работают, производя низкий гул, заглушаемый шумом вентилятора.

– Как это устроено? – Олли рассматривает потолок.

– Это промышленная система. Окна запечатаны, поэтому воздух проникает в дом только через фильтры на крыше. Они пропускают частицы размером не больше чем 0,3 микрона. Кроме того, благодаря системе циркуляции воздух в доме полностью обновляется каждые четыре часа.

– Вау. – Олли поворачивает голову в мою сторону, и я вижу, что он пытается осознать, насколько я больна.

Я отвожу взгляд.

– Все покрыла сумма, полученная в качестве компенсации. – Предвосхищая его вопрос, добавляю: – Водитель грузовика, который насмерть сбил моих папу и брата, уснул за рулем. Он работал три смены подряд. И выплатил маме.

Олли снова отворачивается и смотрит в потолок:

– Сочувствую.

– Все это странно, потому что я особенно их не помню. То есть вообще не помню. – Я пытаюсь игнорировать чувства, которые поднимаются во мне, когда я обо всем этом думаю. Печаль, не совсем похожая на печаль, а еще вина. – Довольно странно тосковать по чему-то, чего у тебя никогда не было, – во всяком случае, чего ты не помнишь.

– Не так уж и странно, – говорит Олли.

Мы оба умолкаем, а потом он закрывает глаза и спрашивает:

– Ты когда-нибудь задумываешься о том, какой была бы твоя жизнь, если бы ты могла что-нибудь в ней изменить?

Обычно не задумываюсь, но теперь начинаю. Что, если бы я не болела? Что, если бы мои папа и брат не погибли? Не думать о невозможном – вот каким способом мне до сих пор удавалось сохранять внутреннее спокойствие.

– Все считают себя особенными, – продолжает Олли. – Каждый человек – как снежинка, так ведь? Мы все уникальные и сложные. Мы никогда не сможем понять, что творится в душе у другого человека, и все такое, да?

Я медленно киваю. Я согласна с тем, что он сейчас говорит, и в то же время уверена, что не соглашусь с тем, что последует дальше.

– Так вот, я считаю, что все это чушь. Мы не снежинки. Мы просто совокупность входных и выходных значений.

Я перестаю кивать:

– Что-то вроде формулы?

– В точности как формула. – Олли приподнимается на локтях и смотрит на меня. – Думаю, что есть одно или два значения, которые имеют наибольшую важность. Сумеешь вычислить какие – и ты разгадал человека. Сможешь предсказать его поведение.

– Правда? Что я сейчас скажу?

Он подмигивает мне:

– Ты считаешь меня дикарем, еретиком…

– Психом, – договариваю я за него. – Ты же не веришь всерьез, что мы – математические формулы?

– Может быть, и верю. – Он снова ложится. – И если изменить исходные значения.

– Но как ты узнаешь, какие исходные значения нужно изменить? – спрашиваю.

Олли протяжно вздыхает:

– Ага, в этом-то и проблема. Даже если бы я мог вычислить, что именно изменить, то насколько нужно менять? И что, если не выйдет внести достаточно точные изменения? Тогда невозможно будет предсказать, что получится на выходе. Так только сделаешь хуже. – Олли снова садится. – Но ты представь: если бы была возможность угадать, какие значения поменять, можно было бы исправить что-то до того, как все пойдет наперекосяк. – Он произносит последнюю фразу тихо, но в его голосе слышится отчаяние человека, который долгое время пытается решить одну и ту же неразрешимую проблему.

Наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах смущение, как будто он открыл мне больше, чем собирался. Он опять ложится на пол и прикрывает глаза рукой.

– Проблема в теории хаоса. В формуле слишком много значений, и даже самые ничтожные из них важнее, чем ты думаешь. И их невозможно оценить с достаточной точностью. Но! Если бы получилось, то мы бы смогли писать формулы для предсказания погоды, будущего, людей.

– Но, согласно теории хаоса, это сделать нельзя?

– Угу.

– Тебе пришлось разобраться в целом ответвлении математики, чтобы понять, что люди непредсказуемы?

– А ты уже это вычислила, да?

– Книги, Олли! Я поняла это из книг.

Он смеется, перекатывается на бок. Его смех заразителен, и я тоже смеюсь, я отзываюсь всем своим телом. Смотрю на его ямочку, на которую больше не должна обращать внимание. Я хочу прижать к ней палец и сделать так, чтобы он улыбался вечно.

Вероятно, мы не способны предсказать все, но кое-что предвидеть все же можем. Например, я точно влюблюсь в Олли. И это почти наверняка обернется катастрофой.

Словарь Мэделайн

Одержи́мость, сущ., ед. ч. Крайне сильная (и совершенно оправданная) заинтересованность чем-то (или кем-то) крайне интересным [2015, Уиттиер].

Секреты

ПОСТОЯННАЯ ПЕРЕПИСКА С ОЛЛИ отражается на моем состоянии. Я уже второй раз засыпаю во время вечернего просмотра кино с мамой. Она начинает беспокоиться, что со мной что-то не так, что мой иммунитет отчего-то снижен. Я заверяю ее, что на самом деле все гораздо проще. Я просто недосыпаю. Как доктор, она сразу начинает рассматривать худший сценарий, и я могу понять почему, учитывая нашу ситуацию. Мама говорит мне то, что я и так знаю: недостаток сна очень опасен для человека в моем положении. Я обещаю ей исправиться. Этой ночью я переписываюсь с Олли всего лишь до двух часов, а не как обычно – до трех.

Мне кажется странным не обсуждать с мамой что-то – кого-то, кто становится для меня таким важным. Мы с мамой отдаляемся друг от друга, но не потому, что проводим вместе меньше времени. И не потому, что Олли ее вытесняет. Мы отдаляемся потому, что впервые за всю мою жизнь у меня есть от нее секрет.

Спасибо за покупку

Нумерология

Сколько минут прошло вчера с момента возвращения домой отца Олли до того, как он начал кричать: 8

Сколько раз он пожаловался на то, что проклятый ростбиф опять пережарен: 4

Сколько раз мама Олли извинилась: 6

Сколько раз отец назвал Кару чертовым фриком из-за ее черного лака для ногтей: 2

Сколько минут ушло у мамы Олли на то, чтобы стереть с ногтей Кары этот лак: 3

Сколько раз отец заявил, что кто-то пьет его чертов виски и ему это известно: 5

…что он самый умный в этом доме: 2