Петр Великий и царевич Алексей

Дмитрий Иловайский

Петр Великий и царевич Алексей

От Издателя

«Памятники исторической литературы» — новая серия электронных книг Мультимедийного Издательства Стрельбицкого.

В эту серию вошли произведения самых различных жанров: исторические романы и повести, научные труды по истории, научно-популярные очерки и эссе, летописи, биографии, мемуары, и даже сочинения русских царей.

Объединяет их то, что практически каждая книга стала вехой, событием или неотъемлемой частью самой истории.

Это серия для тех, кто склонен не переписывать историю, а осмысливать ее, пользуясь первоисточниками без купюр и трактовок.

Пробудить живой интерес к истории, научить соотносить события прошлого и настоящего, открыть забытые имена, расширить исторический кругозор у читателей — вот миссия, которую несет читателям книжная серия «Памятники исторической литературы».

Читатели «Памятников исторической литературы» смогут прочесть произведения таких выдающихся российских и зарубежных историков и литераторов, как К. Биркин, К. Валишевский, Н. Гейнце, Н. Карамзин, Карл фон Клаузевиц, В. Ключевский, Д. Мережковский, Г. Сенкевич, С. Соловьев, Ф. Шиллер и др.

Книги этой серии будут полезны и интересны не только историкам, но и тем, кто любит читать исторические произведения, желает заполнить пробелы в знаниях или только собирается углубиться в изучение истории.

I

Отвергнутая супруга и осиротевший наследник престола

Как известно, царь Петр Алексеевич, узнав о новом возмущении стрельцов, прервал свое продолжительное заграничное пребывание и поспешил воротиться в Москву, чтобы лично и непосредственно заняться кровавым стрелецким розыском. В последних числах августа 1698 года он поселился в своем загородном Преображенском дворе, по соседству с излюбленной им Немецкой слободой. Под свежим впечатлением заграничных обычаев он, не теряя времени, наглядно приступил к реформам русского наружного обличия, начав собственноручно обрезывать бороды являвшимся к нему на поклон степенным московским боярам.

Посещая Лефорта и других своих приятелей в Немецкой слободе, Петр особое внимание оказывал семейству виноторговца Монса, среди которого цвела тогдашняя царская зазноба, одна из дочерей Монса, красавица Анна. После кончины любящей, заботливой матери, т. е. Натальи Кирилловны, уже некому было сдерживать бурные увлечения молодого царя с его ничем не ограниченным самовластием и защитить от гонения его законную супругу Евдокию Федоровну Лопухину.

Когда-то Петр любил Евдокию и первенца их «Алешиньку». Во время частых отлучек мужа она писала ему нежные послания, называя его «Лапушка мой», и слезно жаловалась, если не получала от него известий. Но он уже давно охладел к ней и привык развлекаться на стороне. А во время своего заграничного пребывания решил и совсем от нее отделаться. Для этого существовал обычный и легкий способ: монастырь. И вот царь из Англии и Голландии шлет дяде своему Льву Кирилловичу Нарышкину и ближнему боярину Тихону Никитичу Стрешневу неоднократный приказ: уговорить царицу к пострижению с помощью ее духовника. Не зная за собой никакой вины, Евдокия отказалась исполнить волю своего супруга до его возвращения. А когда он возвратился и она продолжала упорствовать, царь с свойственной ему тиранией употребил насилие. Несчастную Евдокию посадили в простую колымагу и отправили в суздальский Покровский монастырь, где спустя несколько месяцев против воли постригли в монахини под именем Елены. Причем не было назначено ни служительниц к ней, ни денег на сколько-нибудь ее приличное содержание, так что она терпела нужду даже в съестных припасах и обращалась иногда за помощью к своим родственникам Лопухиным. Отправляя в монастырь, отняли от матери сына, т. е. царевича Алексея Петровича, по девятому году от рождения и передали его сестре Петра царевне Наталье Алексеевне, почему-то питавшей нерасположение к Евдокии Федоровне.

Напрасно услужливые исторические писатели старались объяснить такой насильственный поступок царя с своей безвинной супругой разницею их вкусов и взглядов, несочувствием царицы и ее родни к излишнему преклонению Петра перед иноземцами и т. п. Нет, тут во всей силе сказался его необузданный нрав, не признававший для себя никаких нравственных и семейных обязанностей. Этот поступок и был началом той трагедии, которая омрачила знаменитое царствование и печальные следствия которой Россия не перестала испытывать до сих пор.

На седьмом году царевича начали обучать грамоте, для чего к нему был приставлен Никифор Вяземский, человек ничтожный и малообразованный. Отняв сына от матери, Петр как будто озаботился его воспитанием и некоторое время намеревался для того отправить его в Германию. Германская императрица Елеонора, супруга Леопольда, изъявляла желание воспитать русского царевича при своем дворе и впоследствии выдать за него одну из своих дочерей, но завязавшиеся о том переговоры окончились ничем. Затем Петр хотел отправить сына для воспитания в Дрезден под покровительство своего союзника герцога Саксонского и короля польского Августа II, но, отвлеченный начавшейся войною со шведами, не исполнил сего намерения. Вместо того он поручил образование сына вступившему в русскую службу немецкому барону Гизену (1703). Барон представил царю заманчивую, рассчитанную на два года образовательную программу, в которую входили религиозно-нравственные предметы, французский язык, география, арифметика, геометрия, история, политика (по французским курантам и Пуффендорфу) и т. д. до фехтования, танцев и верховой езды включительно. Высший надзор за воспитанием был поручен царскому любимцу, полуграмотному Александру Даниловичу Меншикову; по современным нашим понятиям, сей последний сделан попечителем наследника. В том же году царевич впервые участвовал в военном походе на устье Невы солдатом бомбардирской роты и присутствовал при взятии Ниеншанца. По возвращении в Москву царь торжественно передал Гизену, как прекрасному, надежному воспитателю, своего сына и будущего преемника. А в следующем году встречаем царевича с его воспитателем при осаде и взятии Нарвы. По случаю сей победы царь обратился к сыну с увещанием быть ему достойным преемником, подражать его примеру и не щадить трудов для общего блага, в противном случае грозил отречься от него, т. е. не признать своим сыном. Если верить записке Гизена, на эту неожиданную и поспешную угрозу четырнадцатилетний царевич ответил умно и с чувством: он со слезами осыпал поцелуями отцовскую руку, указывал на свою крайнюю молодость, обещал следовать его примеру и молил Бога на многие годы сохранить здоровье знаменитого родителя.

По-видимому, дело воспитания в руках Гизена пошло недурно. Но злой рок или, вернее, какой-либо недобрый гений царевича вроде его коварного попечителя Александра Меншикова поспешил это дело испортить. Уже в следующем 1705 году барон Гизен был удален от царевича; его отправили за границу с разными неважными поручениями, каковы: в Берлине присутствовать при погребении прусской королевы, в Вене поздравить императора Иосифа I с восшествием на престол и предложить польскую корону принцу Евгению Савойскому (после отречения Августа II) и т. п. Как будто никто другой не мог исполнить сих поручений! За границей Гизен пробыл около четырех лет. В этом случае Петр обнаружил явное равнодушие к воспитанию своего наследника, при котором оставался наставником ничтожный Вяземский. В то же время царь перестал брать сына с собой в походы и вообще заметно начал держать его вдали от себя, сохраняя вид грозного, недоступного судьи. А коварный попечитель, живя в Петербурге, как бы намеренно предоставлял осиротевшему царевичу свободу проживать под Москвою, в Преображенском, проводить время по своему усмотрению, привыкать к бражничанью и окружать себя по преимуществу лицами черного и белого духовенства с духовником его Яковом Игнатьевичем во главе, вообще людьми, недружелюбно смотревшими на нововведения Петра и на его пристрастие к иноземцам. В числе таких людей находились и царские сестры (от Милославской), между которыми особой приверженностью к старине, враждой к брату и недобрыми внушениями племяннику отличалась царевна Марья Алексеевна. Единоутробная царская сестра Наталья Алексеевна, очевидно следившая за поведением своего племянника, вдруг известила Петра, что Алексей пересылается с своей матерью при посредстве ее родни и даже, о ужас! когда узнал о приключившейся ей болезни, тайком ездил к ней в Суздаль на свидание! Царь находился тогда (1707) в польских владениях, в местечке Жолкве. Он немедля вызвал к себе сына и гневно обрушился на него за такой проступок.

Из Жолквы царь послал Алексея в Смоленск для сбора провианта и рекрутов, и царевич успешно трудился там несколько месяцев. Вообще с этого времени царь начал занимать сына разными поручениями, относящимися к шведской войне, каковы: укрепления Московского Кремля, сбор солдат и казаков, переписка с областными воеводами и донесения государю. Дошедшие до нас от сей эпохи многочисленные письма царевича к царю отличаются краткостью и толковостью, но в них постоянно проглядываются боязнь и робость перед грозным отцом. Между тем, по донесению Никифора Вяземского, царевич занимается историей и географией и начал учиться немецкому языку, а с возвращением Гизена продолжал французские уроки, учился также фортификации. Некоторое время между отцом и сыном как будто водворились добрые отношения. Царевич по поручению отца набрал пять полков, обучил их и в начале 1709 года лично привел их к нему на Украину, в город Сумы, но дорогою от больших морозов простудился и жестоко занемог. Петр встревожился, задержал свой отъезд и назначил молебствия. Только когда опасность миновала, он выехал в Воронеж, куда потом отправился по своем выздоровлении и царевич, чтобы присутствовать при спуске новых кораблей. Но в походе 1709 года, в Полтавском бою, мы его не встречаем. В том же 1709 году царь впервые отправил сына ради образования за границу, а именно через Краков и Варшаву в Дрезден, где он должен был изучать языки, геометрию и фортификацию. Сюда он прибыл уже в следующем 1710 году с небольшою свитою, среди которой находились два его сверстника, сыновья таких вельмож, как князь Юрий Трубецкой и граф Гавриил Головкин. Во главе этой свиты стоял барон Гизен. Из Дрездена царевич ездил в Карлсбад, где лечился водами. По-видимому, лечить потребовалось не одни только следствия простуды, но также и следствия преждевременной привычки к неумеренному употреблению крепких напитков. Известно, что сам Петр распространял и укоренял эту некультурную привычку в окружающей его среде. Царевича не только никто не оберегал от сего зла, но есть основание полагать, что коварный его попечитель Меншиков с затаенными задними целями поощрял осиротелого при живых родителях юношу предаваться необузданному пьянству. По крайней мере сам царевич потом указывал на него как на главного виновника своей пагубной привычки.

Во хмелю царевич проявлял не один веселый нрав, но также вспыльчивость и, подобно отцу, давал волю своим рукам и своему языку. Так, в трезвом состоянии он очень почитал и слушался своего духовника, а в подпитии случалось жестоко его бранить и даже драть за бороду.

По окончании лечебного курса Алексей поехал из Карлсбада обратно в Дрезден и дорогою через саксонские Рудные горы обнаружил любознательность, осматривая рудокопные работы, причем спускался в самые шахты. В Дрездене он снова занялся науками и, судя по иностранным свидетельствам, занимался прилежно. В этих занятиях провел около года и, очевидно, много читал, приобретая книги на иностранных языках; этими книгами особенно мог запастись во время своей поездки на знаменитую Лейпцигскую ярмарку осенью 1710 года.

В 1707 году Меншиков к своему титулу князя Римской империи получил еще именование князя Ижорского, и притом «светлейшего». В дипломе на сей титул царь приводит разные заслуги своего любимца и в том числе «воспитание сына нашего, по званию высшего управителя». Очевидно, царь не знал или не желал знать, каково было влияние сего воспитателя на русского престолонаследника.

Из Лейпцига он пишет в Москву своему духовнику, что здесь сподобился причаститься святых тайн от греческого священника, у которого исповедался посредством своего подьячего и толмача Федора Еварлакова, так как священник говорил с ним по-латыни. Ко времени сего заграничного пребывания, вероятно, относится очень любопытное, но без числа и года написанное послание его к своему московскому духовнику Якову Игнатьеву. Благочестивый, строго преданный православию царевич скорбит о том, что при нем нет русского священника на случай смертного часа. Но, запуганный отцом, он не смеет явно писать о своей нужде, а потому просит своего духовника, чтобы тот тайно прислал к нему какого-либо нестарого безженного попа, который бы переоделся в немецкое платье, заростил гуменце или, совсем обрив голову, надел накладные волосы и находился бы при нем под видом служителя. Но сей рискованный план, по-видимому, остался неисполненным.

II

Первый немецкий брак русского престолонаследника

Во время пребывания царевича за границей в следующем 1711 году царь женил своего сына.

При всем своем стремлении к брачным союзам с заграничными владетельными дамами Петр лично не воспользовался возможностью вступить в брак с иностранною принцессою, после того как запер в монастырь свою первую супругу. Зато он усердно старался родниться с немцами посредством членов своей фамилии. Так, двух своих племянниц выдал за немецких герцогов, Анну Иоанновну — за курляндского (1710) и Екатерину Иоанновну — за мекленбургского (1716), а потом родную дочь Анну Петровну успел помолвить с голштинским. Естественно, он решил так же поступить в отношении к своему единственному сыну и наследнику, и, когда Алексей Петрович стал приходить в возраст, царь озаботился найти ему невесту в Германии. Эту деликатную миссию он, по-видимому, возложил на того же барона Гизена, когда тот ездил по немецким дворам с разными вышеуказанными поручениями.

В 1707 году Гизен нашел искомую невесту при помощи барона Урбиха, датского посла при венском дворе, перешедшего в русскую службу. То была принцесса Шарлотта, внучка герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского Антона Ульриха. Старшая ее сестра красавица Елисавета в следующем 1708 году сделалась женою австрийского эрцгерцога Карла, в то время претендента на испанский престол, но уже побежденного своим соперником Филиппом Анжуйским, внуком Людовика XIV. Петр одобрил выбор и вошел в сношения с престарелым герцогом Вольфенбюттельским, но за крайней юностью принцессы решение вопроса было пока отложено. Наследник русского престола, несмотря на разницу в культуре, представлял выгодную партию для мелких немецких дворов, и, вероятно, не один из них желал брачного с ним союза. Партия сделалась еще более выгодною после того, как Полтавская победа высоко подняла Русскую державу во мнении Западной Европы. Теперь выбор невесты значительно облегчился. Но вольфенбюттельская фамилия постаралась закрепить этот выбор за своей принцессой. В ее пользу принялась действовать и польская королевская чета, так как Шарлотта приходилась родственницей супруге Августа II и воспитывалась при ее дрезденском дворе. Потому-то в Дрезден и был направлен царевич во время своего пребывания за границей. Первая его встреча с принцессой в присутствии польской королевы произошла на пути из Дрездена в Карлсбад, недалеко от последнего, в городке Шлакенверте, весною 1710 года. Алексею был 21 год, а Шарлотте — 17 лет. Жених представлял высокого худощавого молодого человека с открытым, довольно красивым лицом. Невеста также была высока и худощава, и хотя оспа значительно попортила ее лицо, однако, судя по портрету, она была недурной наружности. Взаимное впечатление молодых людей, по-видимому, было благоприятное, и, если верить их письмам, его к отцу, а ее к матери, они понравились друг другу. Однако вопрос об их браке наладился не вдруг.

По немецким свидетельствам, Алексей Петрович все время своего дрезденского пребывания вел себя с немцами вообще очень сдержанно, а в особенности был застенчив с женским полом. Одно из свидетельств передает слух (может быть, исходивший от служителей царевича), что в Москве он был влюблен в сестру своего сверстника князя Трубецкого, который теперь находился в его свите. Но Петр выдал ее замуж и тем положил конец дальнейшему роману или намерению царевича жениться на подданной. После того молодой князь Трубецкой, если верить означенному свидетельству, возненавидел немцев. А потому едва ли он усердно помогал своему товарищу молодому графу Головкину и другим членам свиты, которые из угождения Петру старались расположить царевича к браку с принцессой Вольфенбюттельской. Но тот колебался, не принимая участия в начавшихся переговорах о брачных условиях, и даже сердился, когда немецкие газеты извещали как о деле решенном о его предстоящем браке с принцессой. Ее родные и сторонники усердно следили за ним; в своих письмах они сообщали, что кроме наук он берет уроки танцев и любит посещать французский театр, хотя по-французски будто бы не понимает. В то же время с неудовольствием повторялся слух, что дрезденский наместник короля Августа князь Фирстенберг осыпал царевича любезностями, приглашениями в надежде склонить его выбор на свою дочь. Жаловались и на другие интриги, например в пользу брака с одной из австрийских эрцгерцогинь или с дочерью Якова Собеского. Говорили в своих письмах также, что царевич, желая выиграть время, умышленно оказывает большое внимание дочери Фирстенберга и принцессе Фейсенфельской, что он просит у отца позволения познакомиться с другими еврот пейскими принцессами, прежде чем сделать окончательный выбор, а между тем ищет предлога или случая уехать обратно в Москву. Прибавляли, что по отношению к наследнику престола русские вообще не желают иностранного брака, благодаря которому иностранцы, пожалуй, будут господствовать в России, и будто бы сама супруга русского посла в Дрездене графиня Матвеева не верила в брак царевича с немецкой принцессой.

Но все подобные слухи и толки не имели серьезного значения, ибо царевич во всей этой истории с своей женитьбой играл жалкую, пассивную роль. Он мог только колебаться и оттягивать окончательное решение, но изменить его не мог. Над ним тяготела деспотичная воля грозного отца, идти против которой он не смел и подумать.

В сентябре того же 1710 года Алексей из Дрездена с частью своей свиты приехал в саксонский город Торгау, в замке которого тогда проживала польская королева с своим сыном наследным принцем и с принцессой Шарлоттой. Тут оба престолонаследника очень подружились и более недели забавлялись охотою. Обедал царевич и проводил вечер обыкновенно у королевы, причем был любезен с принцессою. По ее словам, в сравнении с первой встречей были заметны его успехи в светском обращении. На сей раз он воротился в Дрезден, не сделав никаких объяснений. Но спустя две недели он снова приехал в Торгау и тут уже формально просил у польской королевы руки принцессы Шарлотты. Его предложение было принято с явным удовольствием. Однако вскоре он опять воротился в Дрезден к своим учебным занятиям. Начался довольно частый письменный обмен любезностями с его будущей родней, и, конечно, на немецком языке, причем Алексей, очевидно, пользовался помощью своих учителей.

В то же время царевич вел деятельную переписку с своими московскими приятелями (иногда при помощи тайнописи, т. е. особо изобретенной азбуки), главным образом с духовником своим Яковом Игнатьевым. Последний, узнав о помолвке духовного сына с невестою-лютеранкою, естественно, запросил его, нельзя ли побудить ее к принятию православия. На это царевич не раз отвечал, что принуждать он не может, но что жена его, когда будет жить в России, то, видя красоту русского обряда, прекрасные иконы и церкви, великолепное облачение духовенства и божественное пение вместо музыкального органа, может быть, сама обратится в нашу веру.

Меж тем все еще продолжались переговоры о брачных условиях. Только в апреле следующего 1711 года, во время похода Петра против турок, между ним и уполномоченным герцога Шлейницем в галицком местечке Яворове были намечены условия о браке русского престолонаследника Алексея Петровича с внучкою герцога Антона Ульриха, дочерью его второго сына Людвига Рудольфа и Христины Луизы Шарлоттою Христиною Софиею. Последняя в силу этих условий получала право остаться при своем лютеранском исповедании и иметь для себя и окружающих единовременных особ обоего пола особую каплицу. Вот как легко отнесся Петр 1 к иноверию супруги будущего русского государя, а следовательно, и к неизбежному народному неудовольствию по сему поводу. В договорном проекте царевич прямо и ясно именовался наследником русского престола. В сем договоре намечалось также денежное обеспечение принцессы отчасти со стороны ее деда, а главное, со стороны будущего свекра, но точные цифры пока не были определены.

Вслед за тем Алексей по повелению отца с своею свитой отправился в Вольфенбюттель и здесь, преимущественно в загородном замке Зальцдаль, провел в семье своей невесты все время отцовского Прутского похода. Когда ее родителям был предъявлен брачный контракт, составленный в Яворове, то они обратили особое внимание на ежегодное содержание, предложенное царем для двора принцессы, именно 40 000 рублей. Царевич, исполняя отцовские инструкции, отстаивал сию цифру. Однако в конце концов согласился на 50 000 рублей, на что заранее был уполномочен. Точно так же родители настояли, чтобы их дочь в случае преждевременной смерти мужа получала не меньшее содержание, равно останется ли она в Москве или выедет из пределов Российского государства. По окончании сего вопроса контракт был подписан и разменен обеими сторонами. О чем царевич известил Петра письмом из Зальцдаля от 23 мая, которое начиналось обычным его обращением «Милостивый Государь Батюшка», а оканчивалось обычною подписью: «Всепокорнейший сын твой и слуга Алексей». Отец же, по-видимому, редко и очень сухо отвечал на письма сына, ограничиваясь формальными извещениями и приказаниями.

Стесненный с этой стороны, царевич отводил душу в деятельной переписке со своими московскими знакомцами, в особенности с духовником Игнатьевым, причем обнаруживает большой интерес к их делам и отношениям, особенно к переменам и назначениям в церковном ведомстве, но очень скуп на известия о самом себе, о своей невесте и ее родне. Имеем только одно послание, где он распространился о праздновании дня великомученика Евстафия: в этот день после богослужения и проповеди царевич и его свита учинили пир, на котором, по его выражению, «не по-немецки веселились, а по-русски» и здоровье своих московских «сердечных любителей подтверждали чарками и стаканами», в чем рядом с «Алексеем грешным» подписался «иерей Иоанн Слонский». Этот священник незадолго был прислан из Москвы в Дрезден, вероятно, ввиду предстоящего бракосочетания. Из писем царевича к духовнику видно, что он желал прибытия к себе за границу самого Якова Игнатьева, но рад был и Слонскому.

В отношении к принцессе Шарлотте в это время Алексей, очевидно, был настолько внимателен и любезен, что в придворных кругах поговаривали, будто он искренно влюблен в свою невесту и с нетерпением ждет дня своей свадьбы. Действительно, имеется его письмо к вице-канцлеру Шафирову с просьбою ускорить этот день. Но причина тому могла быть иная: из его писем к духовнику мы знаем, что оба они и все московские знакомцы мечтали о скорейшем возвращении царевича в Москву.

В августе 1711 года окончился неудачный Прутский поход. А в сентябре Петр был уже в Дрездене, откуда направился в Карлсбад поправлять свое расстроившееся здоровье. Он решил не откладывать долее свадьбу сына, для чего хотел вызвать его с невестой и ее родными туда же, в Карлсбад, однако, вероятно по желанию польской королевы, переменил намерение и назначил местом свадьбы помянутый саксонский город Торгау. Сюда приехал он 13 октября, и на следующий день в королевском замке совершилось бракосочетание царевича со всевозможною пышностью в присутствии царя, старого герцога, польской королевы, родителей принцессы и многочисленных придворных особ, немцев и русских. Канцлер граф Головкин держал венец невесты. Царь поздравил молодых и расцеловался с ними. После свадебного пира и бывших затем танцев он лично проводил новобрачную чету в отведенные ей покои. А на следующее утро завтракал у нее вместе со своими министрами. Вообще свадьба принцессы была отпразднована с обычными в Германии увеселениями, иллюминациями и поздравительными депутациями. Не было недостатка и в стихотворных дифирамбах придворных поэтов.

Царь после того оставался почти неделю в Торгау, и тут произошла его первая (устроенная герцогом Антоном) встреча с знаменитым германским ученым Лейбницем, с которым он советовался о способах просветить Россию посредством наук и искусств. Брак русского наследника с немецкою принцессою и особент но сохранение за нею лютеранского исповедания возбудили тогда в Германии надежды на распространение евангельского учения в России. Сему предмету было посвящено целое заседание королевской Берлинской Академии наук уже в следующем ноябре месяце. Тут указывали на книжные интересы царевича, при его содействии рассчитывали завести в России немецкую типографию и книжную торговлю, а также сочинить подходящий к цели лютеранский катехизис и перевести его на русский язык. Однако нашлось возражение, отметившее, что русские очень интересуются мирскими науками, особенно историческими и математическими, но весьма щекотливы в вопросах религиозных. Один из академиков заметил, что царевич Алексей даже более предан наукам, чем сам Петр, а другой простер свой скептицизм в отношении к царю до того, что заподозрил его в намерении не слишком распространять в народе книжность и ученость из опасения беспокойства и мятежей. В заключение решили обратиться к отцу Шарлотты герцогу Людвигу Рудольфу с письменной просьбой помочь проектированной немецкой миссии в Москве влиянием на своего зятя-царевича. Но эта просьба, по-видимому, не имела серьезных последствий. Помимо несочувствия ей со стороны преданного православию царевича берлинские академики, очевидно, не имели точных сведений о его собственном жалком положении при отцовском дворе.

III

Жена и мачеха

В эту эпоху на судьбу царевича все более и более стала влиять его мачеха Екатерина Алексеевна.

Несмотря на обилие разного рода известий и указаний, сопроврждавших ее вступление на историческую сцену (а отчасти вследствие именно этого обилия и разноречия), до сих пор не вполне выяснились происхождение и первые шаги Екатерины на русской почве. Рожденная где-то в Лифляндии от крепостной матери, принадлежавшей к крестьянской семье Скавронских, по-видимому, природных литвинов или латышей, Марта еще в детстве попала в дом мариенбургского пастора Глюка и потом исполняла роль служанки при его детях. Пастор, бывший сам ученым языковедом, воспитал ее в правилах лютеранской Церкви, но грамоте не научил. Достигши 17-летнего возраста, Марта с согласия Глюка была помолвлена, а пожалуй, и успела обвенчаться с одним шведским драгуном, служившим в местном гарнизоне. В это время к Мариенбургу подошли русские войска и осадили его под начальством фельдмаршала Б.П. Шереметева. Когда последний потребовал сдачи города, грозя жестокими карами в противном случае, храбрый комендант ввиду незначительности и крепости и гарнизона решил лучше взорваться, чем сдаться. Он тайком сообщил о своем намерении пастору Глюку, советуя ему поскорее покинуть город вместе с своими прихожанами. Последний так и сделал: отправился с семьей и мирными жителями в русский лагерь, держа в руках славянскую библию и полагаясь на милость победителя. А отчаянный комендант поджег пороховой склад и вместе с гарнизоном взлетел на воздух (1702). Шереметев обласкал пастора и отправил его с семьей в Москву, но приглянувшуюся ему Марту оставил у себя. Своим веселым нравом, проворством и услужливостью она завоевала общие симпатии в русском лагере. Молодую пленницу увидел прибывший в лагерь царский любимец Ментиков и заставил Шереметева ее уступить. Марта недолго оставалась и в доме Меншикова, где она водворила лучший порядок и уютность. Тут она обратила на себя благосклонное внимание самого царя, который взял ее во дворец (1703), а потом поместил в число придворных девиц своей сестры царевны Натальи. В то же время она была перекрещена в православную веру и получила имя Екатерины по отчеству Алексеевны. Любопытно, что сие отчество произошло от имени юного царевича Алексея, который был записан ее крестным отцом. Вместе с Екатериной в Преображенском при дворе царевны Натальи, угождавшей брату, находились и другие фаворитки Петра, а именно две сестры Александра Меншикова, Марья и Анна, две сестры Арсеньевы, Дарья и Варвара, и Анисья Кирилловна Толстая. Сохранились некоторые их коллективные письма к царю, например поздравление «дорогого капитана» со взятием Митавского замка в октябре 1705 года. Тут подписалось пять подруг, в их числе и «Катерина сама-третья», а в конце письма прибавлено: «Петр и Павел, благословения твоего прося, челом бьют». Оказывается, что в 1705 году у Екатерины были от Петра уже двое сыновей-малюток (они жили недолго). Около того времени Петр покончил с Анною Монс, когда Меншиков представил ему доказательства, что она влюбилась в прусского посланника Кейзерлинга, который поэтому предложил ей свою руку и сердце. Петр соизволил на этот брак, но приказал отобрать подаренные ей поместья и его портрет, осыпанный бриллиантами.

Екатерина Алексеевна постепенно взяла верх над своими вышеназванными подругами в царском расположении, которое все более и более обращалось в глубокую сердечную привязанность. После Анны Монс наиболее опасной ее соперницей среди этих подруг являлась одна из сестер Арсеньевых, именно Дарья Михайловна. Но в 1706 году Меншиков, непосредственный участник царских развлечений в этом женском обществе, вступил в брак с Дарьей Арсеньевой, конечно исполняя царскую волю. С выходом замуж Монс и Дарьи значение Екатерины возросло и упрочилось. Постепенно она становится не только сожительницей Петра, но и его спутницей в походах и путешествиях. Естественно, что царевич Алексей при своих натянутых отношениях с отцом начал прибегать к покровительству и заступничеству своей крестной дочери. О том свидетельствуют несколько сохранившихся его к ней писем из эпохи 1708–1711 годов. Екатерина, по-видимому, нередко оказывала ему услуги в этом отношении.

В феврале 1711 года Петр решил закрепить свою сердечную привязанность церковным браком. Но только весною, незадолго до Прутского похода, он всенародно объявил ее своей законной супругой. Коротким письмом из Брауншвейга от 7 мая сего года царевич — тогда еще жених принцессы Шарлотты — поздравляет Екатерину с таким радостным событием и просит держать его «в прежней милости». С явным оттенком грусти он прибавляет, что государя-батюшку поздравить не смеет, ибо письменного уведомления от него не имеет, а только знает о событии по слуху. Вскоре потом в письмах своих вместо обычного «мадам» он уже именует мачеху «милостивая моя государыня матушка». Из Прутского похода Екатерина возвратилась, приобретя славу спасительницы царя и армии от величайшей опасности. Известные рассказы о ее находчивости и подкупе великого визиря своими драгоценностями имеют легендарный характер. Но достоверно то, что в критическую минуту она поддержала дух и энергию своего царственного супруга, за что он потом выражал ей свою благодарность.

Наружно Екатерина относилась благосклонно к браку царевича с иностранной принцессой, и он по-прежнему посылает ей короткие о себе известия, точные донесения. Но в ее отношениях к Алексею и его супруге теперь явно сквозит какая-то холодность или натянутость. Екатерина уже подарила Петру пять или шесть детей, из которых к данному времени оставались в живых только две маленькие дочери Анна и Елисавета. Но царица, естественно, не теряла надежды иметь еще и сына. В качестве уже законной и притом страстно любимой супруги она могла мечтать о том, чтобы на него перенести право престолонаследия, лишив этого права не любимого Петром Алексея. Такою затаенной мечтой объясняется многое в дальнейшей судьбе ее пасынка.

Еще не исполнился медовый месяц новобрачных, еще не успели они освоиться и привыкнуть друг к другу, как. царевич получил отцовский приказ ехать в польский город Торунь и заниматься там изготовлением провианта для русской армии, двигавшейся к Штетину, ибо один из главных театров войны со шведами Петр перенес в Померанию, где действовал совокупно со своими союзниками. Недель через пять Шарлотта приехала к мужу в Торунь. Тут пришлось им побыть вместе около четырех месяцев, причем они терпели нужду в деньгах, так как жили на свой счет, а суммы, назначенные царем на содержание принцессы и ее двора, не только были недостаточны, но и получались очень туго. Шарлотта со слезами жаловалась на то Меншикову, который привез царевичу приказ Петра ехать в Померанию и состоять в русском войске, осаждавшем Штетин под начальством светлейшего. Меншиков дал принцессе взаймы 5000 рублей, и она, расставшись с мужем, поселилась в городке Эльбинге.

Царь и царица, остановясь проездом в этом городке, обласкали Шарлотту, о чем она радостно сообщает в своих письмах к родным. Если верить сим письмам, Екатерина даже отнеслась к ней с материнской нежностью и передала ей замечание своего царственного супруга о том, что Алексей не стоит такой хорошей жены. Но из сего лестного для нее отзыва принцесса с грустью заключила, что царь не любит царевича, и просила царицу быть его заступницей перед отцом. Та обещала. Вообще из переписки с родными видно, что принцесса доселе была довольна отношением к ней мужа и считала себя счастливой. Но из того же источника мы узнаем, что уже во время пребывания молодой четы в Торуни начались и семейные размолвки.

Поводом к ним послужило случавшееся иногда участие Алексея в ночных попойках, после которых он возвращался домой только в 3–4 часа утра, чем немало слез причинял своей жене.

Во время стоянки под Штетином в русском лагере тоже нередки были попойки, в которых участвовал Алексей Петрович, поощряемый к тому своим злым гением, т. е. Меншиковым. Шарлотта, со слов князя Голицына, описывает родным одно крупное столкновение, при котором Алексей горячо защищал свою жену от нападок Меншикова. Последний устроил у себя пир для Алексея и высших офицеров своего отряда. Тут светлейший позволил себе неблагоприятные отзывы о некоторых лицах, состоявших при супруге царевича и нехорошо на нее влиявших. Последний возразил, что не боится никакого дурного влияния, ибо жена его владеет твердым характером. А Меншиков на это заметил, что она тщеславна. Царевич вспыхнул и потребовал не забывать расстояния, их разделявшего. Светлейший советовал оставить резкий тон и напомнил, что он его воспитатель. Алексей громко рассмеялся и заметил, что теперь он уже не воспитанник и заботится сам о себе. В дальнейшем споре Меншиков назвал принцессу надменной немкой, напыщенной своим родством с императором, и стал уверять царевича, что жена его совсем не любит. Тот с жаром начал доказывать, что, напротив, она его очень любит и что он никому не позволит порицать его жену. Затем он пригласил присутствующих офицеров выпить за здоровье престолонаследницы, что они охотно исполнили. А князь Меншиков замолчал и встал из-за стола с сердитым лицом. Но приятели князя говорили потом, будто бы он затеял этот спор с добрым намерением: чтобы обнаружилась любовь царевича к своей супруге. Довольная сим случаем, принцесса и эту версию передает родным с удовольствием и готова ей верить.

В данную эпоху, т. е. в 1712 году, письма принцессы к родным исполнены нежности в отношении супруга. Она сообщает, что Петр требует от Алексея не уклоняться ни от каких военных опасностей и что она трепещет за его жизнь ввиду предполагавшейся высадки русских на остров Рюген и возможной жестокой битвы со шведским флотом. Но уже в конце года видим другое настроение. 26 ноября она пишет, что положение ее ужасно, что муж ее совсем не любит, что Екатерина ее ненавидит и старается вредить ей, что в глазах русских все лютеране уподобляются чертям. Доходя до отчаяния, принцесса самовольно уезжает из Эльбинга к родным в Вольфенбюттель. Поэтому, когда в следующем декабре месяце царевич по воле царя вместе с царицей-мачехой отправился в Петербург и заехал в Эльбинг, он уже не застал там Шарлотту.

Отсутствие царевича из России и пребывание его за границей продолжались почти три года и, естественно, породили немалые толки и опасения среди русских людей, несочувственно относящихся к беспощадной реформаторской деятельности его отца и к бесконечной его войне со шведами. Их настроение отразилось, между прочим, в проповеди, или «казанье», блюстителя патриаршего престола рязанского митрополита Стефана Яворского, которое он произнес Великим постом 1712 года в московском Успенском соборе после литургии. Тут он громил нехранение заповедей Господних, за что Бог не дает России вожделенного мира и посещает ее разными бедствиями, говорил против клеветников-надзирателей (фискалов), поставленных выше судей, а в заключение обратился с молитвою к святому Алексею, чтобы он направил и защитил своего «тезоименника, нашу едину надежду» от всякого зла и помог бы ему, скитающемуся по чужим домам, вскоре и благополучно воротиться на родину. Некоторые сенаторы, присутствующие на сем казанье, на другой день, пришедши к Стефану, начали укорять его, будто он возмущает народ, дерзословно касается царской чести, и грозили донести о том царю. Митрополит послал Петру свое казанье вместе с оправданием, в котором уверял, что не имел какого-либо зла и в помышлении, и просил разрешения посхимиться в Донском монастыре. Петр сделал некоторые пометки на проповеди, но не придал ей большого значения и не решился подвергнуть какому-либо наказанию почтенного архипастыря.

После своего долгого заграничного пребывания и учения царевич воротился на родину человеком, несомненно до некоторой степени европейски образованным. Но его пристрастие к спиртным напиткам, вообще привычки, чувства, убеждения остались прежние. А главным, преобладающим чувством был все тот же рабский страх и трепет перед грозным отцом, которые заставляли лгать и изворачиваться для того, чтобы не подвергнуться его гневу и побоям. Петр довольно милостиво встретил сына, воротившегося из чужих краев, и, между прочим, велел показать какие-то учебные чертежи. Сын, опасаясь, что отец заставит его чертить при себе и тем самым обнаружит его неумение, зарядил пистолет и левой рукой выстрелил в правую ладонь. Пулька пролетела мимо, и только порохом сильно опалило руку. Отец увидал опаленное место и спрашивал о причине. Сын что-то ему солгал. Случай весьма характерный для их взаимных отношений.

Только в мае 1712 года кронпринцесса Шарлотта со своей немецкой свитой, предводимой бароном Левенвольдом, прибыла в Петербург, где ей устроена была торжественная встреча. На Красном Кабачке встретили ее сенаторы с князем Я.Ф.Долгоруким во главе. Через Неву перевезли ее на другую сторону в сопровождении некоторых вельмож в шлюпке, разукрашенной красным бархатом и золотым позументом. На правом берегу приняли ее другие вельможи, тоже разодетые в золото и бархат. Недалеко от дворца ожидала ее царица, окруженная придворными дамами. Принцесса хотела поцеловать ее в платье, но та не допустила и приняла в свои объятия, после чего провела в приготовленное и роскошно убранное помещение. Но супруга своего она здесь не застала. Царь незадолго перед тем, взяв с собой царевича, пошел с флотом на Або, а кавалерию послал берегом. Хотя месяц спустя Алексей вернулся из похода и свиделся с женой, но вскоре был снова отправлен отцом в Ладогу и Старую Руссу, чтобы надзирать за рубкой и сбором дубового леса для кораблестроения. Нельзя не обратить внимания на то, что Петр, как бы побуждаемый каким-то злым гением, не давал сыну подольше побыть с женою и поболее с нею свыкнуться.

Не ранее августа воротился царевич в Петербург и зажил с женою в особом дворце, построенном для них у Скорбященской церкви на левом берегу Невы, по соседству с домами царевны Натальи Алексеевны и царицы Марии Матвеевны (вдовы царя Федора Алексеевича).

Первое время своего петербургского сожительства с мужем принцесса писала родным, что он очень ее любит, а она отвечает ему тем же и что он выходит из себя, когда ей причиняют хотя бы малейшую неприятность. А неприятности сделались нередки, во-первых, со стороны его соседки и тетки Натальи Алексеевны, а во-вторых, со стороны самой царицы Екатерины. Последняя с неудовольствием узнала о беременности принцессы: при своих частых родах она страшилась за своих детей, когда их участь впоследствии окажется в руках Алексея и его супруги, которых теперь держали почти что в черном теле. Так, скромные суммы, ассигнованные на их содержание, задерживались или выдавались не сполна, а потому они терпели постоянно нужду в деньгах. Царевич Ихмел в своем личном владении некоторое количество сел, деревень и земельных угодий, сам занимался хозяйством и требовал точных отчетов от управителей своих имений, однако доходов с них не хватало на покрытие расходов. Выходя замуж, Шарлотта с согласия Алексея отказалась в пользу матери от части своего скромного приданого (простиравшегося до 20 000 талеров). Но теперь, когда она напоминала ему об этом согласии, он не хотел о нем помнить. На почве сих материальных расчетов между супругами возникли неизбежные пререкания. А между тем немалые средства требовались на содержание их двора. При Алексее по-прежнему состояли его бывшие воспитатели барон Гизен и Никифор Вяземский, а затем порядочное количество камердинеров и служителей, каковы Богданов, Афанасьев, Эверлаков, Носов и др. Гораздо пышнее и многочисленнее был придворный штат его супруги Шарлотты, и притом штат чисто немецкий, устроенный по германским образцам. Во главе дамского отделения находились принцесса Ост-Фрисландская и гофмейстриса де Сантилер, а во главе мужского — камердинер Биберштейн, к тому же штату причислялся пользовавшийся наибольшим доверием принцессы гофмейстер барон Левенвольд, далее следовали несколько камер-юнкеров, два немецких врача, секретарь Кильвер и лютеранский пастор Миллер.

Само собою разумеется, немецкий и лютеранский характер престолонаследницы и ее придворного штата отнюдь не были приятны русскому народу и прежде всего самому Алексею Петровичу. Отношения между супругами становились все холоднее, взаимные упреки и ссоры все чаще. Шарлотта жаловалась на терпимые ею огорчения (по-видимому, в особенности от Натальи Алексеевны, Екатерины и Меншикова) и требовала, чтобы муж шел к своей тетке Наталье для объяснений. Тот отказывался. А когда она упрекала его тем, что в Германии ни один сапожник и портной никому не позволит дурно обращаться с его женою, и напоминала ему данные обещания и клятвы, царевич отрицался от них, говоря, что она находится теперь в России и если недовольна тем, что имеет, то пусть убирается назад, в свою Германию. Принцесса в это время писала матери, что более не может скрывать истинный характер своего мужа и что она очень несчастна.

Взаимные отношения еще более обострились усилившейся привычкой царевича к вину, вследствие чего происходили крайне печальные сцены. Так, однажды он воротился из гостей совсем пьяный и отправился на половину жены. От нее вскоре пришел к себе в спальню и гневно стал говорить своему камердинеру Ивану Большому Афанасьеву: «Вот Гаврила Иванов (Головкин) с детьми своими жену мне на шею чертовку навязали, как к ней ни приду, все сердитует и не хочет со мною говорить; разве умру, то ему не отплачу, а сыну его Александру и Трубецкому быть на коле, они к батюшке писали, чтобы на ней жениться». Слуга заметил, что худо, если узнают о таких его неосторожных словах, и не только они, пожалуй, и другие перестанут к нему ездить.

«Плюну на них, — молвил на это царевич, — мне бы здорова была чернь. Когда будет время без батюшки, тогда я шепну архиереям, архиереи приходским священникам, а те прихожанам» и т. д. Слуга смутился, слыша такие опасные речи, и молчал, царевич посмотрел на него и пошел молиться в крестовую или образную комнату. А поутру призвал Афанасьева, спрашивал о себе, не говорил ли вчера напрасных слов, узнав, что говорил, тужил о том и просил слугу никому этих слов не передавать.

Привычка к неумеренному винопитию крайне вредно отзывалась на его здоровье. Алексей стал очень хворать, и у него заподозрили чахотку. Врачи посоветовали ему ехать на воды в Карлсбаден. Царь дал свое согласие. Отчуждение супругов было уже так велико, что царевич (если верить иностранному известию) до последнего дня таил от жены свой близкий отъезд и будто бы объявил о нем только тогда, когда был уже подан дорожный экипаж. А затем во время своего полугодовалого отсутствия ни разу не писал своей супруге и не отвечал на ее письма. Пользуясь водами, он, однако, не терял времени даром, а пристально читал творения Барония и делал из него выписки тех мест, которые казались ему любопытны, в особенности тех, которые имели хотя бы неблизкое отношение к его современности. Например: «Во Франции носили долгое платье, а короткое Карлус Великий заказывал, и похвала долгому, а короткому сопротивное». «Иустиан будто писал к жене, что он глава всем (не весьма правда), а хотя бы и писал, то нам его письма не подтверждение». «Кильперик, французский король, убит для отъему от Церкви имения» и т. п.

IV

Дети, потеря жены и близость развязки

Продолжительное отсутствие царевича и немецкое окружение его супруги породили при дворе какие-то неблагоприятные толки насчет ее беременности. Под влиянием сих толков Петр распорядился быть безотлучно при Шарлотте до ее разрешения от бремени трем русским боярыням: жене канцлера графа Головкина, жене генерала Брюса и Ржевской, которую царь прозвал «князь-игуменьей». В письме кронпринцессе царь объяснил эту меру предупреждением кривых толков или «необузданных языков», которые, по-видимому, намекали на какую-то фальшь, возможную в предстоящих родах. Шарлотта в письмах к Петру и Екатерине высказала большое огорчение по поводу такого к ней недоверия и просила только оставить при ней повивальную бабку, привезенную из Германии.

12 июля она произвела на свет дочь, которой дала имя Наталья, очевидно, в честь царевны Натальи Алексеевны, которую просила быть крестной матерью новорожденной. Судя по ласковому письму, которым Петр поздравил свою невестку с благополучным разрешением, можно догадываться, что он и Екатерина были довольны именно рождением внучки, а не внука. А потому ободренная сим письмом кронпринцесса едва ли доставила им удовольствие тем, что в своем ответе шутя выразила надежду подарить царю также и внука, т. е. будущего престолонаследника.

В декабре 1714 года Алексей возвратился в Петербург. Первые дни по приезде он был ласков с принцессою. Но эти дни скоро миновали: царевич постепенно воротился к своему обычному образу жизни, и его все реже видали подле жены. К вящему ее отчаянию в это время он полюбил молодую чухонку, бывшую крепостной девушкой его учителя Никифора Вяземского, по имени Евфросинья Федоровна, которую взял к себе и с которой не расставался. (Судя по тому, что брат ее Иван Федоров, крепостной Вяземского, отпущенный на волю, называется в одном документе «подонским» человеком, Евфросинья могла быть, подобно Екатерине, полонянкою из Лифляндии.) Теперь он так мало заботился о своей жене и своем доме, что, между прочим, не обращал внимания на ее просьбы исправить ее спальню, в которую протекал дождь. А когда царь сделал по сему поводу резкий выговор, он упрекал жену в попытке подвести его под отцовский гнев.

Меж тем поправившееся за границей здоровье царевича стало вновь расстраиваться от злоупотребления крепкими напитками. По обыкновению строго соблюдая Великий пост в отношении пищи, он в то же время ежедневно и неумеренно пил водку.

При подобных условиях он дошел до такого состояния, что однажды (в апреле 1715 года) в церкви лишился чувств и так сильно заболел, что его не решились везти домой через Неву, а на ночь положили в доме одного иностранца. На следующий день он все еще был очень слаб; кронпринцесса явилась к больному мужу и два дня ухаживала за ним, пока его можно было переправить домой. В это время она была уже вторично беременна. Судя по письмам к родным, одно только утешало Шарлотту в ее горестях, что муж очень любил и ласкал малютку Наташу. Он уносил ее в свою комнату, укачивал на своих руках и всех спрашивал, видали ль где ребенка красивее его дочери.

Вторая беременность кронпринцессы не обошлась без несчастного случая. Однажды, всходя на лестницу, она упала и ушибла себе левую сторону, после чего чувствовала постоянную боль, особенно в левом боку, несмотря на меры, принятые врачами. 12 октября она благополучно разрешилась от бремени сыном, который в честь деда был назван Петром. Дед вместе с своей любимой Натальей был его восприемником от купели. Первые дни родительница чувствовала себя недурно и сама начала кормить новорожденного. Но затем состояние ее ухудшилось, а на девятый день было уже так плохо, что созвали консилиум, на который царь прислал своих лейб-медиков Арескина, Блументроста, Поликала и других вместе с князем Меншиковым. Сам он был тогда очень нездоров и не выходил из комнаты. Екатерина также не могла прибыть, ибо сама ожидала разрешения от бремени. Консилиум нашел родительницу в безнадежном положении. Следующим утром 21 октября Шарлотта, сознавая это положение, призвала свое доверенное лицо — барона Левенвольда — и сделала последние распоряжения. Главное ее желание состояло в том, чтобы воспитание ее детей было поручено ее другу, принцессе Ост-Фрисландской, если на сие будет соизволение государя, в противном случае просила Левенвольда лично отвезти принцессу на родину. В заключение просила передать их величествам свою благодарность за все их благодеяния. В тот же день Петр по просьбе умирающей посетил ее, несмотря на свое нездоровье; она была еще настолько в памяти, что поручала его отеческому попечению своих детей и его милостивому вниманию — своих служащих. Ночью на 22 октября 1715 года она скончалась. По словам австрийского резидента (Плейера), Алексей не отходил от постели умирающей, а когда она скончалась, несколько раз падал в обморок. Потом взял на руки обоих детей и унес их в свою комнату.

В шестой день по кончине совершились торжественные похороны в Петропавловском соборе. Царь вместе с царевичем между рядами гвардии шел за гробом, который под балдахином несли офицеры. В процессии участвовали царевна Наталья Алексеевна, царица Прасковья Федоровна (вдова Иоанна V) со своею свитою и принцесса Ост-Фрисландская.

Так печально окончилось четырехлетнее супружество двух существ, совершенно не созданных друг для друга, но связанных неразрывными узами и династическим расчетом русского царя-реформатора. Помимо сих расчетов он надеялся, что немецкая принцесса окажет культурное влияние на его сына, смягчит его грубые привычки и облагородит его строптивый нрав. Тщетная надежда. Да едва ли благовоспитанная, но сентиментальная и слишком чуждая по своим национальным интересам, религии и мировоззрению немка могла оказать заметное и благотворное влияние на своего русского супруга вообще, а тем менее в случайные месяцы, когда они жили вместе, ибо сам отец сумел так распорядиться своим сыном, что последний из четырех лет супружества не более половины сего времени провел подле жены.

Напрасно Шарлотта в первые дни после родов утешалась тем, что она дала русскому государству наследника престола и таким образом упрочила династию. Петр, а тем естественнее Екатерина не обнаружили никакой особой радости по поводу сего престолонаследника. У них в то время были иные, свои собственные расчеты, для осуществления которых кончина кронпринцессы только развязывала им руки. Да и самая эта кончина, может быть, находилась в связи с тем горьким разочарованием, которое постигло кронпринцессу, когда она увидала, что новорожденный царевич встретил сухой, неласковый прием при царском дворе и не принес с собой никакого улучшения в отношениях Петра с Алексеем.

Екатерина и Меншиков, втайне работавшие над обострением сих отношений всякими наговорами и воздействиями, спешили воспользоваться благоприятным для них моментом в смысле устранения Алексея от престола. Подстрекаемый ими, великий человек снизошел до явного искажения действительности и подписал своим именем длинное, многословное и казуистичное письмо, в котором ему принадлежала разве только редакция, т. е. внешняя отделка.

После погребения Шарлотты придворные чины воротились из Петропавловского собора в дом царевича для обычной поминальной трапезы. И тут внезапно с напускною торжественностью в присутствии сановников царь вручил Алексею письмо. Оно было помечено 11 октября, т. е. кануном рождения внука Петра Алексеевича, следовательно, было написано якобы за 16 дней до его вручения, а последнее произошло как раз накануне рождения сына самой Екатерины. С помощью столь явной натяжки царь получил возможность обращаться к Алексею как бы к своему единственному сыну.

Письмо озаглавлено: «Объявление сыну моему». Оно начинается указанием на государственную необходимость войны со шведами и на сопряженные с нею наши успехи в военном искусстве, которое должно составлять главную заботу правителя, а на него глядя, и подначальные люди будут о том же заботиться. Но Алексей не показывал никакой охоты к военному делу. Напрасно он отговаривался слабостью своего здоровья. Бог не лишил его разума, не совсем отнял и крепость телесную. Но он исполнен злого и упрямого нрава, за который отец его не только бранивал, но и бивал, и сколько лет уже не говорит с ним, и все напрасно: ему бы только сидеть дома и ничего не делать. А потому отец подождет еще немного, и если сын не исправится, то лишит его наследства, и пусть не думает, что он у него один сын. Если царь за отечество живота не жалел, то пожалеет ли «непотребного сына». «Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный».

Исправься, иначе лишу тебя престолонаследия — вот смысл письма. Но в чем и как исправиться? В небрежном воспитании царевича и в его сиротстве более всех виноват сам Петр: к военному делу его не приучал как следует и в походы брал с собой редко, а занимал более поручениями по части военного снаряжения и продовольствия, которые сын исполнял по мере сил и разумения. Никакою воинской частью он не командовал, и отец как бы умышленно отстранял его от такого командования. Семейную жизнь устроил ему не согласную с его чувствами и наклонностями. Вредную привычку к винопитию привил собственным примером, а Меншиков постарался ее развить, потому-то, вероятно, о сем пороке письмо совершенно умалчивает. Непомерною строгостью, побоями и явною холодностью оттолкнул его от себя, запугал и вконец испортил его характер, сделавшийся оттого скрытным, лицемерным, робким и, пожалуй, недобрым. А будто бы отец уже несколько лет с ним не говорил надо заменить словами «мало говорил», следовательно, совсем не старался своевременно его наставлять и руководить. Природа не обидела Алексея Петровича умом и способностями, при иных условиях юности из него мог выйти достойный преемник своему гениальному отцу. Но именно этот отец и создал ему самые несчастные условия, а теперь как бы вошел в заговор с самыми приближенными людьми, чтобы окончательно погубить собственного сына.

На следующий же день после вручения письма Екатерина родила сына, которому дано было, так же как и сыну Алексея, имя Петра. Этот следующий день тоже возбуждает вопрос, был ли объявлен действительный момент рождения? Или Петр и Екатерина почему-либо надеялись, что на сей раз родится не дочь, а сын?

Как громом был поражен отцовским письмом царевич, рождение брата смутило его еще больше, Он стал советоваться со своими доверенными лицами. В эту петербургскую эпоху его жизни наиболее доверенным у него лицом был Александр Кикин, незадолго попавший в опалу, но прощённый царем по ходатайству Екатерины и теперь состоявший на службе при сестре государя царевне Марье Алексеевне. Другим благоприятелем Алексея являлся князь Василий Владимирович Долгорукий. Третьим близким лицом — старый его учитель Никифор Вяземский. Все они более или менее советовали полное смирение пред волею отца и письменное отречение от престолонаследия.

«Давай писем хоть тысячу, — говорил князь Долгорукий, — ведь это не запись с неустойкою, как мы (бояре) прежде сего меж себя давывали». Алексей просил князя Долгорукого и графа Федора Матвеевича Апраксина ходатайствовать перед царем, чтобы тот дозволил сыну спокойно прожить в своих имениях. Несчастный думал, что отцу нужно только его отречение от престолонаследия. В этом смысле он спустя три дня после погребения жены подал отцу челобитную, в которой ссылался на свою «непотребность» и слабость умственную и телесную, а потому отрекался от наследия, и тем более, что у него, слава Богу, уже есть брат. Детей своих вручал в царскую волю, а себе просил только пожизненного пропитания. Близкий к Петру князь Василий Владимирович Долгорукий уведомил Алексея, что имел разговор с царем об ответном письме и будто бы тот остался им доволен. Однако князь прибавил, что на сей раз ему удалось спасти царевича. «Я тебя у отца с плахи снял», — загадочно говорил Долгорукий.

После того некоторое время царь как бы оставлял Алексея в покое. Очевидно, он раздумывал, колебался и не принимал еще окончательного решения. В ноябре после слишком усердного служения Бахусу на именинах адмирала Апраксина Петр так опасно заболел, что 2 декабря причастился святых тайн. Министры и сенаторы не отлучались и ночевали во дворце. Но Кикин дошел до такой подозрительности, что не верил в серьезную болезнь и внушал царевичу, будто отец притворяется, т. е. преувеличивает опасность. Разумеется, такое притворство приписывалось намерению узнать, как будут вести себя сын и его приверженцы ввиду близкой кончины отца. Как бы то ни было, царь оправился и на Рождественский праздник вышел в церковь.

19 января следующего 1716 года Петр вручил сыну второе, еще более грозное послание, озаглавленное «Последнее напоминание еще». Тут он изъявляет неудовольствие на неудовлетворительный ответ сына, который ссылается только на свою телесную слабость, а молчит о своей неохоте. Клятве его верить нельзя, да если бы и захотел ее хранить, «то возмогут склонить и принудить большие бороды, которыя, ради тунеядства своего, ныне не в авантаже обретаются». Затем идут опять упреки, что сын не помогает в печалях и трудах отцу, не жалеющему для народа своего здоровья, и после него, конечно, будет «разорителем» его дел. Нельзя оставаться «ни рыбою, ни мясом». Или пусть изменит свой нрав и будет достойным наследником, или да будет монахом. В заключение царь требовал немедленного и решительного ответа, в противном случае грозил поступить с сыном «как с злодеем». Все те же неуловимые казуистичные требования, но теперь по крайней мере ясно высказывалось намерение царя запереть сына в монастырь и тем отрезать ему путь к наследию престола. Приверженцы Алексея, и особенно Кикин, внушали ему, что «ведь клобук не гвоздем прибит к голове» и что духовенство («большие бороды», по выражению Петра) может впоследствии разрешить его от монашеских обетов, только надо своевременно предупредить своего духовника и старшего архиерея, что пострижение это невольное. Внушали, что монастырь даже представляет безопасное убежище, в котором можно укрыться до поры до времени.

Алексей на другой же день ответил короткой запиской, в которой изъявил желание монашеского чина и просил «о сем милостивого позволения». Краткость письма оправдывал своею болезнию. Покорность сына и готовность исполнить отцовскую волю ставили Петра в некоторое затруднение относительно вопроса, как поступить, и тем более, что в это время царь собрался во второе свое большое путешествие за границу. Перед отъездом он навестил Алексея, лежавшего в постели под предлогом болезни, и спрашивал об его «резолюции». Царевич клялся, что желает постричься. Но пострижение, по-видимому, не удовлетворяло ни царя, ни его подстрекателей, т. е. Екатерину и Меншикова. Он милостиво дал сыну полугодовой срок, чтобы тот мог еще подумать и затем написать о своем окончательном решении.

Любопытно, что во всех этих переговорах отца с сыном не было и помину о новорожденном внуке как будущем возможном наследнике русского престола. Ясно было, что и сын, и внук устранялись, чтобы перенести наследие на другого сына, только что рожденного от второго брака, т. е. на Петра Петровича. Конечно, в непосредственной связи с сим намерением 15 ноября 1715 года издан был царский указ, который всякому отцу предоставлял право назначать себе наследником любого из сыновей, невзирая на старшинство.

V

Второе большое заграничное пребывание Петра

Это второе продолжительное пребывание имело иной характер, чем первое, ибо происходило при других обстоятельствах и условиях. При первом путешествии в Западную Европу Петр имел в виду ознакомиться с европейской культурой вообще и самому на практике изучить корабельное дело в частности, политика лично для него стояла тогда на втором плане. Теперь наоборот: на первом плане имелись политические задачи, вытекавшие из Великой Северной войны, которая крайне затянулась и осложнилась. Кроме старых своих союзников, королей польского и датского, русский царь сумел привлечь к борьбе с Карлом XII еще короля прусского и герцога Ганноверского, занявшего королевский престол в Англии. Но с одной стороны, Швеция продолжала вести упорную оборону и с напряжением всех сил отстаивала свои владения на восточном и южном побережье Балтийского моря, а с другой — союзники, преследуя каждый свои особые интересы, действовали вяло и недружно. Царь задумал побудить их к более единодушному образу действия и перенести войну на берега самой Швеции. Он явился к своим союзникам в ореоле, которым осенила его Полтавская победа, и в эпоху полного развития своего могущества. Но там он скоро убедился, что именно это могущество и его притязания на присвоение всех завоеванных им от Швеции областей возбудили нерасположение и подозрительность среди союзников. Особенно неприятны для них были его вооруженное вмешательство в дела Северной Германии и пребывание там русских войск.

Это вмешательство нашло себе опору еще и в новых родственных связях. А именно Петр устроил брак своей племянницы Екатерины Ивановны с герцогом мекленбургским Карлом Леопольдом, который развелся с своей первой женой. Герцог терпел обиды от воюющих со шведами союзников, которые не уважали его нейтралитета и разоряли его страну всякими поборами, в особенности когда предприняли осаду соседнего города Висмара. Кроме того, он находился в ссоре со своим непокорным дворянством, которое искало себе поддержки у германского императора и обращалось к нему с жалобами на своего герцога. Естественно поэтому, что Карл Леопольд пожелал породниться с русским государем в надежде найти себе могущественного заступника и покровителя.

Во втором большом путешествии за границу Петра сопровождала его супруга Екатерина. 18 февраля они прибыли в Данциг, округа которого была занята русскими войсками под начальством фельдмаршала Шереметева. Первым распоряжением царя явился штраф, наложенный на жителей за их торговые и другие сношения со шведами. Затем окончены были брачные условия с мекленбургским герцогом; между прочим, за Екатериной Ивановной герцог оставил свободное исповедание греческой веры, предоставлял русским войскам свободное передвижение по своим владениям и давал разные льготы русским торговцам. Царь с своей стороны обязался подавать герцогу помощь против врагов внутренних и внешних, а в приданое племянницы обещал присоединить к его владениям город Висмар, конечно, после его взятия. 8 апреля совершилось торжественное бракосочетание в том же Данциге.

Неудовольствие союзников на действия царя между тем выразилось по следующему поводу. Висмар сдался на капитуляцию датским, прусским и ганноверским войскам прежде, нежели русское войско, предводимое князем Репниным, успело принять близкое участие в осаде. А когда это войско прибыло, союзные генералы не впустили его в город. Царь, озабоченный планом общей высадки на южные берега Швеции, т. е. в Шонию, не захотел ссориться с союзниками и, напротив, постарался войти с ними в личное соглашение.

Для того он устроил свидание с прусским королем в Штетине, а с датским — в Альтоне. От ганноверского курфюрста Георга он дипломатическим путем добивался обещания, чтобы тот в качестве английского короля прислал на помощь английскую эскадру. После того Петр отправился на воды в Пирмонт для поправления своего здоровья ввиду предстоявшей морской кампании. Прошедши наскоро курс лечения, в июне он уже был в Ростоке, откуда повел свою галерную эскадру с посаженною на ней русской пехотой к Копенгагену, а конница пошла сухим путем из Мекленбурга.

Однако все хлопоты Петра о высадке в Шонию не увенчались успехом по медлительности и нерасположению союзников. Одно время у берегов Дании соединились в один могучий флот четыре эскадры: русская, датская, английская и даже голландская, чтобы проводить большой караван торговых судов до известного пункта для охраны его от шведских пиратов. В силу своего высокого положения Петр стал во главе соединенных эскадр, подняв свой флаг на корабле «Ингерманланд». Несколько дней он наслаждался командованием-этим великолепным военным флотом, состоявшим из 80 кораблей.

Дипломатические интриги продолжались, и за наступлением осени высадка была отложена. Петр успел сделать небольшую личную рекогносцировку к берегам Шонии. Из всех союзников только молодой король прусский Фридрих Вильгельм I оказывал полную приязнь и доверие русскому государю, и он же зато более других выиграл от этого союза, получив значительное приращение к своему королевству из шведской Померании. Известна страсть короля к набору великанов в свою гвардию. Петр подкупил его и с этой стороны: в разное время он подарил ему до 250 великорослых солдат, взятых из русской армии.

В октябре 1716 года царь с Екатериною воротился из Копенгагена в Мекленбург, а отсюда один поехал в Гавельсберг на свидание с прусским королем. Здесь союз их был утвержден новым договором, которым обе стороны обязались взаимной помощью при охранении своих завоеваний у Швеции. Из Гавельсберга Петр мимо Гамбурга направился в любезную ему Голландию. На сей раз она привлекала его не только своею развитою промышленностью и культурою, а также дорогою памятью о первом своем путешествии в Западную Европу, но и тем важным международным положением, которое занимали тогда Голландские Штаты благодаря в особенности своим денежным богатствам и соединенным с ними займам. Гаага служила посредницей и центром, куда сходились дипломатические нити от большинства дворов Северной и Средней Европы, т. е. из Германии, Дании, Швеции, Англии, Франции и Австрии. Там можно было вести переговоры о достижении и условиях столь желанного царю выгодного мира со шведами.

6 декабря Петр прибыл в Амстердам; вслед за ним приехала большая царская свита, во главе которой находились канцлер граф Головкин, подканцлер барон Шафиров, тайный советник Петр Андреевич Толстой и князь Василий Владимирович Долгорукий. Царь отказался от приготовленного ему Штатами роскошного помещения и сначала расположился в доме русского резидента Брандта, а потом занял квартиру крупного русского негоцианта Соловьева.

Политические заботы и хлопоты, а также официальные приемы и аудиенции не мешали царю во время своего пребывания в Амстердаме часто отдаваться своим любимым занятиям и развлечениям, т. е. посещать корабельные верфи, заводы, фабрики, мастерские художников и с особым удовольствием совершать по окрестным каналам прогулки на яхтах и других парусных судах, причем самому править рулем. Он также пользовался всяким случаем повидать тех людей, которые чем-либо были ему полезны или просто вели с ним знакомство во время его первого пребывания в Голландии. Между прочим, он навестил своего старого приятеля, бывшего бургомистра Витсена, теперь старостью и болезнями прикованного к постели. Сделал он особую поездку и в городок Заандам, где побывал в домике, служившем когда-то ему приютом, и обласкал своего бывшего хозяина Геррита Киста. (Семейное предание последнего говорит, что царь подарил ему серебряный кубок.) Местные жители заметили, что Петр в это второе пребывание в Голландии уже не показывал такого неудовольствия на собиравшуюся поглазеть на него толпу, какое обнаруживал около 20 лет назад. Иногда он во весь свой огромный рост выпрямлялся на корме судна и как бы хотел сказать любопытным, следовавшим за ним на лодках: «Ну, можете смотреть на меня сколько вам угодно». Тогда как окружающие его вельможи щеголяли роскошным одеянием, ярко-красными суконными плащами и огромными париками, сам Петр отличался простотою своего костюма: он носил полукафтан серого сукна с широким кожаным поясом, к которому был пристегнут палаш, а на голове — черный короткий парик и грубая войлочная шляпа. Бледное лицо со следами недавней болезни (о которой ниже), густые черные усы и проницательный, метавший искры взор невольно приковывали к нему общее внимание.

Меж тем супруга его Екатерина, остававшаяся в Мекленбурге, отправлялась к нему в Голландию, но, будучи вновь беременной, она должна была ехать неспешно и осторожно. Вопреки расчетам царя устроить роды в любезном ему Амстердаме царица вследствие тряски и разных дорожных неудобств заболела и принуждена была остановиться в городке Везеле в Ганноверских владениях. Здесь 2 января 1717 года она разрешилась сыном Павлом. Получив о том известие, обрадованный Петр тотчас послал уведомление правительству Соединенных Штатов и просил его членов быть крестными отцами новорожденного царевича. Но на следующий день пришла иная весть: о кончине младенца. Царь был так опечален, что занемог лихорадкой и болел несколько недель. Царица успела оправиться прежде него и в начале февраля прибыла в Амстердам, окруженная большою свитою и торжественно приветствуемая депутациями от правительства и города. Она могла наконец удовлетворить своему любопытству, возбужденному похвалами ее царственного супруга Голландии, ее высокой культуре, цветущему хозяйству, домашнему и общественному.

Появляясь вместе с супругом на разных торжествах, царица рядом с его простым костюмом, наоборот, обращала на себя внимание обитателей чрезвычайной роскошью своих нарядов, в особенности обилием украшавших ее бриллиантов, жемчуга и других драгоценных камней. (Очевидно, недаром по поводу тяжелого положения русской армии на Пруте сложилась легенда, будто Екатерина подкупила великого визиря своими драгоценностями.)

Само собой разумеется, что участие в торжествах, прогулки по каналам и поездки в ближние города не мешали Петру зорко следить за политическими сношениями и переговорами, которые вели уполномоченные им при разных дворах его министры и резиденты; более других недоверчиво относился к его противо-шведским замыслам и домогательствам англо-ганноверский двор, который настаивал на выводе русских войск из Мекленбурга. И вот в том же феврале месяце получается известие, что шведский министр при лондонском дворе Гилленборг внезапно арестован и бумаги его конфискованы. Из этих бумаг открылись тайные сношения Карла XII со сторонниками претендента на английский престол Якова III Стюарта, замышлялась даже высадка большого шведского отряда в Шотландии для помощи якобитам. Такое открытие произвело сильное впечатление на короля Георга и, конечно, должно было побудить его к сближению с русским царем. Последний был крайне доволен сим оборотом дела и тем, что Карл XII своим легкомыслием оттолкнул от себя английского короля. Но он радовался недолго. Пришло новое известие: из тех же бумаг Гилленборга английские министры узнали, будто бы та же интрига в пользу Стюартов проникла в среду приближенных к царю с его лейб-медиком Арескиным во главе. Петр встревожился и чрез своего резидента послал лондонскому кабинету пространную записку с уверениями в совершенной непричастности русского двора к означенной интриге и в явной клевете на Арескина. Англо-ганноверские министры ответили резиденту, что король уверен в лживости и злонамеренности шведских внушений по сему предмету, однако отказывались вступить в какие-либо соглашения против Швеции до вывода русских войск из Мекленбурга. Убедясь в бесплодности переговоров с Лондоном, Петр решил обратиться в Париж.

В марте 1717 года царь и царица выехали из Амстердама в Гаагу и остановились в помещении русского посла князя Куракина. Тут их приветствовала правительственная депутация с папсионарием Гейнзием во главе; в честь их было устроено несколько празднеств.

Отсюда Петр делал поездки в Лейден, знаменитый своим университетом, в Дельфт и некоторые другие города. В апреле царственная чета переехала в Роттердам. Здесь Петр на время расстался с супругой, которую не взял с собою во Францию ввиду ее очень незнатного происхождения, с одной стороны, и предстоящего щепетильного придворного этикета — с другой. В свите царя находились князь Куракин, Василий Долгорукий, Бутурлин, Толстой, Ягужинский и пр. На голландских правительственных яхтах он с заездом в Дордхет переправился в Антверпен, т. е. в Бельгию, тогда составлявшую австрийскую провинцию. Здесь его приветствовали представители императора и потом проводили через Фландрию до гавани Дюнкирхена.

Петр давно желал сближения России с Францией, которая дружила с враждебными ему соседними державами: на севере — с Швецией, на юге — с Турцией. Но Людовик XIV отчасти по этой именно причине отклонял посещение царя, отчасти и по стесненным в последние его годы финансам, так как достойный прием русского государя, уже приобретшего большую славу, требовал и больших расходов. Теперь же французский регент герцог Филипп Орлеанский не счел возможным противиться царскому визиту, и тем более, что около того времени появился проект о браке вдового царевича Алексея с дочерью герцога. Но сам Петр лелеял мысль о другом будущем браке: своей дочери Елисаветы с королем Людовиком XV, тогда еще малолетним. Регент выслал навстречу царю придворные кареты с маршалом Тессе, и в один прекрасный апрельский вечер Петр прибыл в Париж.

Не буду останавливаться на его столь известном почти шестинедельном пребывании в столице Франции, т. е. на его свиданиях с регентом и маленьким королем, на его посещениях промышленных и научных учреждений, Дома Инвалидов, Сен-Сирской школы с госпожой Ментенон включительно, на рассказах о том, как он поражал французов своею обычною любознательностью, чрезвычайной подвижностью, простотою своих привычек и вкусов. Владея языками немецким и голландским, он не говорил по-французски, и переводчиком ему служил Куракин. Меж тем его министры Головкин, Шафиров и Куракин вели переговоры с французскими министрами о союзе. Переговоры эти окончились только в августе месяце в Голландии. Царь по выезде из Франции провел несколько недель в Спа, где лечился водами, а затем воротился в Амстердам, где ожидала его Екатерина и где был заключен теперь союзный договор между тремя державами: Россией, Пруссией и Францией. Договор отчасти торговый, а отчасти направленный к утверждению европейского мира и прекращению Северной войны. Но с этой стороны французские уполномоченные обставили договор такими оговорками, что практического значения он почти не имел. Вышеупомянутые брачные проекты также не получили никакого движения. Важна только первая попытка сближения России с Францией. В Амстердаме Петр возобновил свои судоходные прогулки, посещения заводов, фабрик и мастерских. На сей раз он особенно посещал мастерские живописцев. Это искусство, как известно, достигло тогда большого процветания в Голландии. Сделанные царем приобретения многих произведений голландской школы послужили основою роскошного собрания в петербургском Эрмитаже. Кроме того, Петр нанял в свою службу несколько мастеров, а также оставил в Голландии для обучения некоторых русских молодых людей и тем вообще положил начало пересаждению европейских искусств в Россию. В конце августа он еще раз посетил незабвенный Заандам и обитавших там своих старых приятелей. А в сентябре царственная чета покинула свою возлюбленную Голландию и направилась в Россию, где в то время общественное внимание было занято бегством царевича Алексея.

VI

Бегство царевича Алексея

По отъезде Петра за границу Алексей, явно устраненный от дел правительственных, по наружности вел мирный, спокойный образ жизни; время от времени посылал отцу и мачехе краткие письма с поздравлением о дне рождения или именин, с известиями о здоровье их детей, а своих «братца и сестриц»; занимался хозяйством своих имений, даже намеревался прикупить к ним 5000 душ крестьян, очень заботился о своей возлюбленной чухонке и поручал разыскать в московских бумагах своего учителя Вяземского купчие крепости на Евфросинью и Ивана Федоровых, но их не оказалось. А между тем он ясно сознавал, что такое затишье в его жизни непродолжительно, что враги не дремлют и гроза надвигается, ибо срок, данный отцом, не за горами. В отечестве, конечно, не было такого уголка, где бы он мог укрыться от гневного отца, а запереть себя в монастырское уединение он отнюдь не желал. Сама собой поэтому приходила мысль бежать и спастись за границу.

В 1715 году скончалась любимая сестра Петра Наталья Алексеевна. Есть известие, что перед смертью она говорила Алексею о своих ходатайствах за него перед царем, но что впредь он уже сам должен о себе промышлять и лучше всего, если отдаст себя под покровительство германского императора. После того в кружке лиц, преданных царевичу, эта мысль продолжала работать. В отсутствие царя сестра его Марья Алексеевна, сочувствовавшая своему племяннику, отправилась лечиться в Карлсбад. В ее свите находился Александр Кикин, он обещал царевичу поискать для него верное убежище в чужих краях, и эти искания сосредоточились около того же венского двора.

Царевичу недоставало только предлога для задуманного выезда за границу. И вот сам Петр дает ему этот предлог.

Прошло около семи месяцев со времени второго грозного послания к сыну; казалось, что, отвлеченный своим вторым путешествием и важными политическими заботами, отец забыл о своих требованиях. Но очевидно, какая-то близкая особа не допускала подобного забвения. В конце августа 1716 года Петр вдруг из Копенгагена шлет в Петербург гонца с третьим грозным посланием. Он пишет, что напрасно семь месяцев ждал от сына «резолюции на известное дело», вместо которой тот пишет только о здоровье. А потому пусть или немедленно пострижется в монахи, или не мешкая приезжает к отцу, чтобы принять участие в военных делах. И то и другое решение представлялось царевичу гибельным, а так как план бегства уже созрел, то он поспешил воспользоваться отцовским вызовом и быстро собрался в дорогу, о чем известил князя Меншикова. Последний полюбопытствовал о его намерении относительно Евфросиньи. Алексей ответил, что возьмет ее только до Риги, откуда отпустит в Петербург. «Возьми ее с собою», — сказал Меншиков. Конечно, царевич лгал в том, что берет возлюбленную только до Риги. Но и Меншиков, советующий или, точнее, позволяющий с нею не расставаться, тем самым намекает на существование какого-то плана, каких-то коварно расставленных сетей, в которых Алексей должен был неминуемо запутаться, — все равно, поедет ли он к отцу или убежит. Не так были просты Екатерина и Меншиков, чтобы им не приходил в голову соблазн для Алексея воспользоваться удобным случаем для бегства. А раз он им воспользуется, то судьба его как государственного преступника определялась заранее и наследование им престола навсегда устранялось. Возможно, что назревшая заранее мысль о бегстве не осталась неизвестной близко наблюдавшему за ним светлейшему князю Меншикову.

Перед отъездом Алексей побывал в сенате, чтобы проститься с сенаторами. Среди них была партия, неприязненная светлейшему, с князем Долгоруким и Голицыными во главе, а потому благосклонная опальному царевичу. Но до какой степени вельможи боялись явно обнаружить свои чувства, показывает пример известного правдолюбца князя Якова Долгорукого. Он и прежде просил Алексея не посещать его, потому что за сими посещениями надзирают. А теперь, при прощанье в сенате, когда царевич стал на ухо говорить Якову Федоровичу, чтобы не оставлял его, тот обещал, но попросил прекратить сей разговор, так как «другие-де смотрят на нас».