Петр Великий и царевич Алексей

Алексей постарался возможно более запастись на дальнюю дорогу денежными суммами. Между прочим, Меншиков дал ему 1000 червонцев, сенат ассигновал 2000 рублей, да проездом в Риге он занял у обер-комиссара Исаева 5000 червонцев и на 2000 рублей мелочи. Свой замысел он, по-видимому, тщательно скрывал и только камердинеру Ивану Большому Афанасьеву открылся, что едет не к отцу, а в Вену к цесарю или в Рим. Кроме Евфросиньи он взял с собою ее брата Ивана Федорова и не более трех служителей, Носова, Судакова и Меера. Довольный и полный надежд, он выехал из Петербурга 26 сентября 1716 года. По дороге между Ригою и Либавою царевич встретил свою тетку царевну Марью Алексеевну, которая возвращалась из Карлсбада, и долго с нею беседовал. Тетка пожурила его за то, что он почти забыл о своей матери и даже не писал ей, конечно боясь отца, а насчет сего последнего сообщила какие-то пророчества о его будущем примирении с первой женой и предстоявшем запустении Петербурга, причем неодобрительно отозвалась о Екатерине Алексеевне. Следом за царевной ехал Александр Кикин, царевич увиделся с ним в Либаве. Последний сообщил, что нашел ему убежище при посредстве русского резидента в Вене Абрама Веселовского; по докладу вице-канцлера Шенборна цесарь обещал принять царевича как свояка по жене и даже назначить ему содержание, вероятно, тысячи три гульденов в месяц. Алексей Петрович проехал Данциг, а затем вдруг свернул с прямого пути в Данию и тайком направился на Франкфурт-на-Одере, оттуда на Бреславль, потом на чешскую Прагу и, наконец, на Вену, стараясь по возможности заметать следы и выдавая себя на почтовых станциях и в гостиницах то за русского подполковника Коханского с женою и служителями, то за польского кавалера Кремеиецкого.

9 ноября беглец достиг Вены и остановился в гостинице. На следующий день поздно вечером имперский вице-канцлер граф Шенборн уже разделся и собирался лечь в постель, когда ему доложили, что какой-то незнакомец желает с ним говорить. Тщетно граф отказывался принять его немедленно и откладывал объяснение до утра. Незнакомец ломаным немецким языком настаивал, ссылаясь на крайне важное дело, о котором тотчас необходимо донести императору. Вице-канцлер наконец уступил. Слуга царевича Яков Носов (это был он) без всяких предисловий объявил, что русский царевич Алексей Петрович прибыл тайно, хочет видеть графа и ждет у подъезда. Шенборн поспешил одеться и принять гостя наедине. Алексей казался сильно взволнованным, быстрыми шагами начал ходить по комнатам и разразился потоком горьких жалоб. Он говорил, что приехал умолять своего шурина-императора о покровительстве и спасении, что отец хочет лишить его не только престолонаследия, но и самой жизни, тогда как он перед отцом ни в чем не виноват, что от него требуют немедленного пострижения в монахи, и в заключение просил, чтобы тотчас вели к императору. Шенборн старался его успокоить, уверял, что здесь он в полной безопасности, что в такое позднее время невозможно беспокоить государя, а вместо того лучше откровенно и точно раскрыть вице-канцлеру все обстоятельства, о которых он мог бы основательно доложить его величеству.

Выпив стакан мозельвейну и несколько успокоясь, Алексей принялся рассказывать свою жизнь и остановился на отношениях к нему отца, мачехи и Меншикова. Хотя он не склонен к военному делу, отец был к нему добр, пока не пошли у него дети и пока царица сама не родила сына. С той поры она вместе с Меншиковым всячески стала вооружать против него царя; в то же время старались его запоить вином до смерти; Меншиков намеренно дал ему плохое воспитание, обходился с ним грубо, не заставлял учиться, окружал дурными людьми и глупцами. Хотя он и отказался от престолонаследия, но вследствие страха и насилия, и притом только за себя, а не за своих детей, которых поручает покровительству императора. Старался царевич оправдать и свое поведение относительно покойной супруги, которая-де много терпела от царя и царицы. Распространялся о крайнем жестокосердии и кровожадности своего отца, который много пролил невинной крови и даже собственноручно, а потому умолял не выдавать его царю, что было бы равносильно смертному приговору. Когда вице-канцлер заговорил о возможности его примирения с отцом, Алексей отвергал всякую надежду на примирение и с горькими слезами просил открытого покровительства со стороны цесаря. Шенборн, наоборот, убедил его пока содержать себя в тайне. На том они расстались. На следующий день вице-канцлер, конечно, доложил обо всем Карлу VI. Император одобрил его действия и немедленно собрал конференцию из министров и близких людей для обсуждения вопроса, как поступить с царевичем. По докладу сей конференции император решил принять беглеца под свое покровительство, но держал его в секрете и даже не допускал свидания его с их императорскими величествами, и тем более, что императрица была в то время беременна. Для скрытого его пребывания велено было приготовить помещение в тирольском замке Эренберг, а пока укрыли его в одном местечке под Веной, и тут одному из министров поручено было в подробностях исследовать его дело. Царевич еще обстоятельнее изложил историю своих отношений к отцу, а также все те пункты своих жалоб и просьб, которые он сообщил вице-канцлеру при первом своем свидании. К жалобам о покровительстве и невыдаче отцу он присоединил просьбу о присылке к нему греческого священника, ибо, строго наблюдая православные обряды и посты, он особенно желал иметь его при наступавших рождественских праздниках. Эта просьба, однако, не была удовлетворена, так как не соответствовала потребности сохранять в тайне его пребывание.

Итак, при всей внезапности описанной выше сцены свидания царевича с вице-канцлером ввиду быстрого затем и благосклонного решения императора можем догадываться, что появление Алексея в Вене и просьба об убежище не были там полною неожиданностью и что сообщение Александра Кикина о предшествующих переговорах с Шенборном при посредстве Весе-ловского не было его выдумкой. Нельзя также не отдать справедливости природному уму и наблюдательности царевича, который в минуту вынужденной откровенности высказал столь верный взгляд на свое собственное положение и ярко очертил несимпатичные стороны, присущие и ему самому, и главным действующим лицам трагедии.

Меж тем Петр тщетно ожидал царевича. В этом ожидании прошло месяца полтора, и, когда уже не было сомнения в его бегстве, царь 2 декабря отдал приказ командующему русским войском в Мекленбурге генералу Вейде послать надежных людей на разведку. Он послал двух офицеров из немцев, которые ездили в Пруссию и Австрию и ничего положительного не узнали. Но в то же время Петр вызвал из Вены своего резидента Абрама Веселовского и поручил ему тайно разведать о месте пребывания сына и арестовать его, причем снабдил собственноручным письмом к Карлу VI, где просил прислать к нему с резидентом царевича, если последний обретается в цесарских владениях. Веселовский сразу взял верное направление; он начал свои разведки с дороги между Данцигом и Франкфуртом-на-Одере, проехал отсюда на Бреславль, потом на Прагу и, наконец, на Вену, везде собирая сведения о проезжающих на почтовых дворах и в гостиницах. Под Веной следы беглеца как будто затерялись, и пришлось некоторое время ездить туда и сюда, чтобы их найти. Но вопрос разрешился очень просто: подкупленный резидентом чиновник тайной венской конференции Дальберг открыл ему, что особа, именовавшая себя Коханским, действительно находится в цесарских владениях и пребывает в горной глуши, именно в замке или крепости Эренберг в Верхнем Тироле, где имеется очень небольшой гарнизон и, следовательно, несколько русских офицеров легко могут захватить его и увезти. Веселовский, конечно, своевременно посылал царю донесения о своих разведках. Крайне подозрительна та роль, которую во всем этом деле играл наш резидент. Он, по-видимому, подготовил царевичу убежище во владениях императора, он же потом разыскал его в этих владениях. Тут с его стороны была какая-то двойная игра, какое-то коварное участие в устройстве ловушки для несчастного царевича. Подозрение историка находит себе некоторое оправдание и в том, что впоследствии Веселовский не вернулся в Россию, а скрылся и Петр, сколько ни старался, никак не мог его разыскать. Он бежал в Англию, а умер в Женеве глубоким старцем.

Как бы то ни было, в марте 1717 года царь прислал в Вену в распоряжение Веселовского капитана гвардии Александра Румянцева с тремя офицерами. Веселовский отправил Румянцева в Тироль на разведки о царевиче. Воротясь, Румянцев подтвердил, что царевич действительно пребывает в замке Эренберга, расположенном на высокой горе и охраняемом всего двадцатью солдатами. Веселовский на основании царских инструкций вступил в переговоры с цесарскими министрами, особенно с принцем Евгением Савойским, и потребовал выдачи мнимого Коханского. 8 апреля он добился аудиенции у императора и представил ему собственноручное письмо царя. Карл VI отговорился тем, что не получал еще донесения о пребывании известной особы в его владениях и что сам будет отвечать русскому царю. И действительно ответил потом, но в уклончивых выражениях, с уверениями в дружеских чувствах. Было ясно, что горное убежище царевича открыто: в окрестностях Эренберга появились подозрительные лица — то был Румянцев со своими офицерами. При цесарском дворе решено было перевести беглецов в более надежное убежище. В Тироль поскакал курьером секретарь венской конференции Кейль, чтобы показать Алексею Петровичу письмо его отца и спросить его мнение. Прочитав письмо, царевич пришел в сильное волнение: он плакал, рыдал и вопил, что поедет, куда угодно цесарю, только бы тот не выдавал его отцу. Секретарь постарался уверить несчастного в неизменном покровительстве императора и предложил для большей безопасности немедля отправиться в Неаполь, который со времени войны за испанское наследство принадлежал австрийским Габсбургам. Царевич с радостью согласился и на другой же день ранним утром под видом австрийского офицера выехал в сопровождении секретаря Кейля и переодетой пажом Евфросиньи. Через Инсбрук, Мантую, Флоренцию и Рим путешественники благополучно 6 мая достигли Неаполя. Несмотря на свое тяжелое, критическое положение, Алексей дорогой обнаруживал обычную наклонность к неумеренному винопитию, как о том доносил Кейль графу Шенборну. В то же время, несмотря на все предосторожности и принятые меры сохранить в тайне этот долгий переезд по Тиролю и Италии, Румянцев сумел не потерять из виду царевича и проследил его до самого Неаполя. На высокой горе, с которой открывается обширный вид на море и у подножия которой расстилается Неаполь, стоит костел или замок Сант-Эльмо. Здесь был помещен русский царевич под видом некоего мадьярского графа, арестованного за государственное преступление и порученного надзору неаполитанского вице-короля графа Дауна. Пять месяцев с лишком прожил он здесь с своею возлюбленной Евфросиньей. Первым его делом было написать благодарственные послания цесарю и его вице-канцлеру. Затем он извещал петербургских сенаторов и своих московских друзей о том, что жив, здоров и, Бог даст, при лучших обстоятельствах воротится в отечество; получал и от них вести. Но конечно, не вся его переписка, проходившая через руки австрийских властей, доходила по назначению. Часть ее сохранилась в венском Тайном государственном архиве. Тут, между прочим, имеется в немецком переводе письмо из Лондона с изъявлением своей преданности от знаменитого впоследствии русского канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, в то время служившего камер-юнкером при дворе Георга I, курфюрста ганноверского и короля английского. Автора, конечно, спасло то, что письмо его осталось неизвестно Петру.

При венском дворе господствовала уверенность, что переезд царевича в Неаполь совершился в глубокой тайне и что его местопребывание теперь вполне скрыто от царских агентов. Каково же было удивление цесарских министров, когда спустя месяца два с половиною, в конце июля, в Вену прибыли царские посланцы тайный советник П.А.Толстой и капитан Румянцев и вместе с Веселовским получили у цесаря аудиенцию, на которой подали ему письмо от своего государя, помеченное 1-м июля в бельгийском городе Спа. Петр извещал, что ему известны пребывания сына сначала в замке Эренберг, а потом в Неаполе. Вежливо, но твердо он просил цесаря отпустить царевича с его посланцами и никоим образом не брать на себя роль судьи между отцом и сыном. К письму Толстой, согласно данной ему инструкции, присоединил словесные убеждения выдать ему царевича и не вступаться за него против родителя и самодержавного государя, который обещает принять его милостиво и простить, если он раскается и впредь будет послушен. В случае отказа со стороны цесаря царь протестует, сочтет его за тяжкую обиду и явный разрыв, а сына всенародно предаст отцовскому и церковному проклятию и будет принужден требовать его выдачи вооруженною рукою и т. п. Все это Толстой старался высказать в выражениях возможно мягких и учтивых. Карл благосклонно выслушал его и обещал дать ответ на царское письмо.

Спустя несколько дней цесарь назначил комиссию из трех министров, чтобы обсудить вопрос о царевиче.

Комиссия главным образом высказалась, что дальнейшее его укрывательство небезопасно для австрийской монархии, ибо царь может двинуть на нее свои войска, расположенные в Польше, может ворваться в Богемию, где (славянская) чернь легко к нему пристанет. А в то время Австрия вела войну с турками. Но как ни хлопотал Толстой о выдаче ему царевича, благодушный и благородный Карл VI отказался приневоливать его к чему-либо и желал только примирения отца с сыном или прощения сему последнему. На этой струне и начал играть хитрый Толстой. Между прочим, он сумел к сему плану примирения привлечь и тещу царевича герцогиню Вольфенбюттельскую, которая в таком смысле обращалась и к своему зятю-императору и написала послание Алексею. Наконец царским посланцам разрешено было ехать в Неаполь и войти в непосредственные сношения с Алексеем. Вице-король граф Даун получил от цесаря подробную инструкцию, как устраивать их свидания и как поступать в случае того или другого решения, которое примет беглец. При свиданиях ему поручалось наблюдать, чтобы «москвитяне» не могли напасть на царевича и лишить его жизни, ибо это люди «отчаянные и на все способные».

В конце сентября Толстой и Румянцев добрались до Неаполя, и граф Даун устроил им первое свидание с царевичем в королевском дворце. Тут Толстой вручил ему собственноручное письмо царя, помеченное 10-м июля 1717 года в городе Спа. В этом письме Петр божился, что никакого наказания сыну не будет, если послушается и возвратится, в противном случае грозил предать его вечному проклятию. При сем оба посланца уговаривали его ехать с ними в отечество. Смущенный царевич просил времени подумать. Вскоре произошло второе свидание, также во дворце. В присутствии вице-короля Алексей решительно отказался от возвращения к отцу. Толстой грозил, что царь будет требовать вооруженною рукою. Успокоенный графом Дауном, что цесарь против воли не выдаст его отцу, Алексей не сдавался.

Дальнейшие свидания происходили уже в замке Сант-Эльмо. Царевич продолжал упорствовать, но чувствовал, что почва под его ногами заколебалась и никакой твердой опоры нет: как бы великодушно ни относился к нему Карл VI, однако не мог он простирать свое покровительство до полного разрыва с могущественным русским государем и до разлада с собственными министрами, большинство которых, и особенно влиятельный принц Евгений Савойский, несочувственно относились к сему покровительству. Да и сам царевич своим поведением не мог внушить большого сочувствия, а связь с простой чухонкой и желание вступить с ней в брак, на что обращал особое внимание венского двора Толстой, окончательно унижали его в глазах этого двора. Пронырливый Толстой скоро узнал, что цесарская инструкция предписывала Дауну всеми мерами склонять беглеца к возвращению в Россию и примирению с отцом, а затем ловко повел дело к развязке. Во-первых, он подкупил вице-королевского секретаря Вейнгарда, который якобы под секретом сообщил царевичу, что цесарь никоим образом не будет защищать его оружием. Во-вторых, взял несчастного за самую чувствительную струну: по уговору с Толстым Даун изъявил намерение отлучить от Алексея его возлюбленную. В-третьих, чтобы окончательно напугать его, Толстой сообщил ему, что отец не только собирается двинуть войска, но и сам хочет приехать в Италию. Наконец, в-четвертых, Толстой сумел найти союзницу в самой Евфросинье, которую теми или другими обещаниями и убеждениями склонил помочь ему в его домогательствах. Алексей уже думал бежать в Рим и отдаться под покровительство папы, но его отговорила Евфросинья, как впоследствии она сама о том заявила.

Царевич не выдержал стольких ударов и сдался. Он просил только, чтобы у него не отнимали Евфросинью и позволили немедля жениться на ней, так как она находилась тогда в периоде беременности. Толстой обещал ходатайствовать перед царем об исполнении сей просьбы. Прежде чем покинуть Неаполь, набожный царевич, сопровождаемый Толстым и Румянцевым, сделал поездку в город Бар и поклонился мощам святого Николая Угодника. А в половине октября в том же сопровождении выехал из Неаполя в Россию. Дорогою он получил от отца письмо, в котором Петр, довольный его решением воротиться, снова подтверждал обещанное ему прощение. В письме к Толстому царь поручил передать сыну и свое согласие на брак с Евфросиньей, но только не за границей, а по приезде в Россию. Возлюбленная отправилась отдельно в сопровождении своего брата и ехала медленно по причине своей беременности.

VII

Возвращение в Россию и царский розыск

В начале декабря 1717 года царевич со своими провожатыми поздно ночью прибыл в Вену, а на другой день ранним утром поехал далее и направился в Брюн, тогда как в своем последнем благодарственном письме из Неаполя он извещал цесаря, что благодарность свою за покровительство лично принесет ему в Вене. Карл VI и его советники, узнав о сем поспешном, таинственном проезде, естественно, догадались, что это проделка Толстого, который боялся, как бы свидание с императором и разговоры с разными лицами не поколебали решимости царевича воротиться к отцу. Тотчас в Брюн к моравскому генерал-губернатору графу Колоредо был отправлен курьер с императорским приказом задержать царевича под благовидным предлогом, постараться видеть его наедине и спросить от имени цесаря, действительно ли он возвращается добровольно, без принуждения и без страха за свою участь, в противном случае вновь предложить ему покровительство и пребывание в цесарских владениях. Но Толстой под разными предлогами не допустил графа Колоредо к свиданию с царевичем, убедил также сего последнего отказать в этом свидании и спешил выехать из Брюна. А так как граф заявил, что не отпустит их до получения нового приказа из Вены, Толстой протестовал против задержки и написал в Вену Веселовскому, чтобы тот хлопотал о разрешении пропуска. Карл, получив донесение Колоредо, отдал его на обсуждение своим министрам. В их совете явно преобладало желание избавиться от царевича, от которого нельзя ожидать никакой пользы (для Австрии), но для соблюдения императорского достоинства, по их мнению, граф Колоредо должен видеть царевича и сказать ему приветствие. Так и было поступлено. Согласно полученному приказу, граф потребовал личного свидания с царевичем. Толстой грубо в этом отказывал, и только угрозою войти силою в помещение он допустил свидание, но отнюдь не наедине, а в присутствии своем, капитана Румянцева и еще какого-то немца из их свиты. Колоредо мог только обмениваться несколькими любезностями от имени цесаря. Затем путешественники поспешно уехали из Брюна. Карл VI послал Петру I жалобу на грубость Толстого, а впоследствии получил от царя ответ, что Толстой нисколько не виноват, ибо склонял царевича к свиданию, но будто сей последний сам тому противился. Вот до какой степени неправды во всем этом деле доходил тогда великий Преобразователь России.

Меж тем Алексей Петрович все время обратного пути главную свою заботу обращал на страстно любимую им Евфросинью, и они взаимно обменивались самыми нежными письмами. В Венеции ее свита увеличилась: здесь поджидали ее три известные нам служителя, которые остались в Эренберге. Алексей пишет, что зело тому рад, понеже ей теперь не скучно одной, да и кушанья ей по вкусу может изготовить Яков (Носов), который, по-видимому, был и поваром.

Успокоенный клятвенными отцовскими обещаниями помилования и поданною ему надеждою на брак с своею возлюбленной, царевич уже обращается к ней как к будущей жене и матери своего ребенка, имеющего скоро появиться на свет. Поэтому по приезде в Россию первым его делом было послать женщин для прислуги, а повивальную бабку отправил к ней из Данцига в Берлин, где Евфросинья остановилась для отдыха. Алексей Петрович сообщал ей свои мечты об их будущем семейном счастье где-либо вдали от двора, в сельском уединении. А в это время близкие ему люди и его приверженцы с горестью встретили весть об его возвращении и поверяли друг другу опасения великих бед как для него, так и для них самих.

В первых числах января 1718 года царевич достиг пределов новозавоеванной Петром Лифляндии. Теперь жертва уже не могла ускользнуть из рук своих палачей, а потому Толстой в Риге покинул царевича и поскакал вперед к государю с подробными донесениями. Алексей чрез Новгород и Тверь в последний день января прибыл в Москву, где тогда находились царь и царица. Тут произошла полная перемена декораций. Спустя два дня царевича без шпаги, как арестанта, привели в аудиенц-залу кремлевского дворца, охраняемого несколькими батальонами гвардии с заряженными ружьями. Сам царь, окруженный высшими духовными и гражданскими лицами, обратился к Алексею с суровым словом, упрекая его в дурном поведении и преступном бегстве. Тот упал на колени и слезно просил прощения. Царь, забыв о своем прощении, уже данном и скрепленном клятвою, вновь обещал его, но теперь под условием отказа от престолонаследия и выдачи всех своих сообщников в совершении бегства. Несчастный, как зверек, затравленный и пойманный в ловушку, потерял всякое самообладание и машинально исполнял все, что от него требовали. Он назвал имена сообщников и подписал клятвенное отречение от наследия престола в пользу маленького брата своего — сына Екатерины, царевича Петра Петровича. В тот же день 9 февраля издан был обширный царский манифест. Здесь излагались вины и пороки Алексея, в которых он закоренел, несмотря на все (якобы) старания дать ему хорошее воспитание, приличное наследнику престола; вступив в брак с дочерью владетельного герцога, он не только жил с нею «в крайнем несогласии», но еще при ее жизни начал явную связь с «бездельною и работною девкой». Далее говорилось о напрасных родительских увещаниях и трудах исправить сына и «обратить его на путь добродетели». Манифест особенно останавливается на преступном бегстве царевича к цесарю, которого он всячески возбуждал против своего отца и едва не довел их до войны.

Хотя за такие свои преступления царевич «достоин был лишения живота», однако царь «его прощает и от всякого наказания освобождает» (?), но «для пользы государственной» и ради сохранения как завоеванных «провинций», так и всего совершенного «неусыпными трудами нашими» государь лишает сына своего Алексея наследства престола, а «наследником определяет другого сына, Петра», и те, которые «будут считать Алексея за наследника», объявляются изменниками отечеству и государю.

Несмотря на вторичное письменно объявленное прощение, вслед за тем и начался жестокий судный розыск над Алексеем и его сторонниками. Ему были предложены вопросные пункты касательно его бегства и пособников. Царевич на эти пункты написал довольно подробный рассказ с указанием на роль главного пособника, т. е. Александра Кикина, потом на Никифо-ра Вяземского, на московского своего духовника протопопа Якова Игнатьева и петербургского протопопа Георгия, камердинера своего Ивана Большого Афанасьева, Семена Нарышкина, Федора Дубровского; упомянул о сношениях своих с князьями Василием Владимировичем Долгоруким, Федором Матвеевичем Апраксиным, сибирским царевичем и некоторыми другими лицами.

В разные места поскакали курьеры, хватали большую часть оговоренных лиц и везли их в Москву на розыск, т. е. на пытки. В застенках Преображенского тайного приказа засвистали кнуты, неумолчно раздавались удары по голым спинам вздернутых на дыбу и вымучивались всевозможные относящиеся к бегству царевича показания, которые дьяки тут же записывали. Иногда, кроме того, подсудимые писали еще собственноручные признания. Более всех мучили Александра Кикина, его принимались пытать несколько раз, причем добивались сознания не только в делах, но и в речах или беседах, отдельных фразах и даже в самых мыслях. Затем суд, наряженный из высших чинов, приговорил Кикина к смертной казни (колесованию) с отобранием всего его имущества на государя. Такому же розыску, а впоследствии и смертному приговору подвергся камердинер царевича Иван Большой Афанасьев, тому же подвергся оговоренный Афанасьевым дьяк Федор Воронов, который повторял слова князя Василия Долгорукова, сказанные при возвращении Алексея: «Едет сюда дурак царевич для того, что отец ему посулил жениться на Афросинье; желвь ему — не женитьба будет». Служители царевича Иван Меньшой Афанасьев (брат предыдущего), Федор Еверлаков и некоторые другие подсудимые после пыток биты кнутом и сосланы в Сибирь. Учитель царевича Никифор Вяземский был пытан и потом сослан в Архангельск. Пытаные оговаривали еще разных лиц, которых хватали и подвергали расспросу. И все за разговоры или словесные отзывы о деле царевича. Однако знатным лицам оказывалось большее или меньшее снисхождение. Так, генерал-лейтенант князь Василий Долгорукий был привезен в Москву в кандалах и подвергнут допросу, хотя и без пытки, но за него вступился его родственник, столь известный князь Яков Федорович Долгорукий и написал царю челобитную о милосердии; сам князь Василий подал повинную грамоту. Наказание его ограничилось ссылкой в Соликамск (из которой впоследствии был возвращен).

Царевна Марья Алексеевна также была подвергнута допросу, конечно, без пытки. Но так как открылись ее тайные сношения с инокиней Еленою (Евдокией Федоровной из рода Лопухиных), то за бывшею царицей в суздальский Покровский монастырь поскакал Преображенский капитан Скорняков-Писарев. Войдя неожиданно в ее келью, он застал ее не в монашеском, а в мирском платье, перерыл ее сундуки и нашел несколько подозрительных бумаг, а на жертвеннике в Благовещенской церкви — писаную ектенью, которая поминала о здравии «благочестивейшую великую государыню Евдокию Федоровну». Привлечение к суду Евдокии-Елены широко распространило и усложнило судный процесс, ибо повело за собою арест многих связанных с нею лиц, каковы брат ее Авраам Лопухин, князь Семен Щербатый, суздальский протопоп Андрей Пустынный, ключарь Федор Пустынный, старица-казначея Маремьяна, старица Каптелина и т. д. Из показаний стариц Маремьяны и Каптелины открылась любовная связь Евдокии Федоровны с генералом Степаном Богдановичем Глебовым, с которым она познакомилась во время его приезда в Суздаль для рекрутского набора. Разумеется, Глебов был немедля схвачен. Он сознался в означенной любовной связи и в получении от нее писем, писанных старицей Каптелиной. Сознание, однако, не спасло его от пыток, посредством которых тщетно вымучивались показания о прикосновенности его и бывшей царицы к бегству царевича. Из розыска, между прочим, открылись дружба и сношения Евдокии и Глебова с епископом ростовским Досифеем, прежде бывшим архимандритом Спасского Евфимьева монастыря. Оказалось, что именно он поощрил Евдокию снять монашеское платье, покровительствовал ее связи с Глебовым, поминал ее царицею и пророчествовал, что государь опять возьмет ее к себе. Арестованный Досифей был соборне лишен архиерейского сана и назван просто расстригою Демидом, а затем подвергнут розыску и неоднократным пыткам. Одновременно с ним таким же пыткам подвергли и брата Евдокии Авраама Лопухина. Пытали также и князя Семена Щербатого. Не перечисляем разных второстепенных лиц, привлеченных к розыску по так называемому Суздальскому делу, т. е. за сношение с бывшей царицей или услуги, ей оказанные. В средине марта 1718 года последовал по сему делу приговор: Степан Глебов был посажен на кол, бывший епископ Досифей колесован, ключарь Федор Пустынный и певчий царевны Марии Федор Журавский также казнены смертью. На кремлевской площади поставили каменный четырехугольный столб, на котором положили трупы казненных, и головы их воткнули на железные шпицы, утвержденные по сторонам столба. Авраам Лопухин, подобно Ивану Афанасьеву, пока не казнен и отослан в Петербург для продолжения розыска. Остальные биты кнутом и сосланы, причем некоторые, как князь Семен Щербатов, с урезанием языка и вырыванием ноздрей. В числе осужденных женщин были княгиня Настасья Голицына, которую наказали батогами и сослали на прядильный двор, и княгиня Настасья Троекурова (сестра Авраама Лопухина), которая «по жестоком наказании» (бита кнутом) сослана в дальний монастырь. Сама бывшая царица Евдокия-Елена Федоровна отправлена в заточение в Ладожский девичий монастырь, а царевна Мария Алексеевна — в Шлиссельбург (в следующем году возвращена в Петербург, где скончалась в 1723 году).

Во второй половине марта Петр с двором и царевичем переехал из Москвы в Петербург и там продолжал розыск по делу Алексея Петровича, который был совершенно подавлен этим розыском и думал утопить горе в вине. В апреле воротилась Евфросинья с братом Иваном и служителями царевича. Последний в день Святой Пасхи на коленях умолял Екатерину исходатайствовать ему брак с возлюбленной, но тщетно. Очевидно, несчастный все еще надеялся на отцовское помилование. Служители его немедля подверглись пыткам и расспросам. Вместе с другими арестованными лицами посаженная в Петропавловскую крепость, Евфросинья разрешилась от бремени. Тогда ее также привлекли к розыску, но без пыток, во-первых, ей были обязаны возвращением царевича, а во-вторых, она почти ни в чем не запиралась и давала на все откровенные показания, нисколько не жалея своего обожателя.

Допросы касались главным образом бегства, заграничного пребывания и письменных сношений его как с иноземными покровителями, так и со своими сторонниками в России. Евфросинья передала даже интимные разговоры, которые царевич иногда вел с нею об отце, о своих сторонниках, о своих намерениях и надеждах. Например, он выражал намерение, когда станет государем, то будет жить зиму в Москве, а лето — в Ярославле, Петербург же оставит простым городом, также и корабли держать не будет, а войско только для обороны, ибо войны ни с кем не хотел и т. п. По поводу воли Петра учинить наследником сына-младенца говорил: «Надеется отец мой, что жена его, а моя мачеха умна, а когда, учиня сие, умрет, то будет бабье царство! И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, иные за меня». Показания Евфросиньи повели за собою новые, большею частью письменные допросные пункты самому Алексею: в отписках своих он отчасти сознавался, отчасти запирался.

Домогательства врагов царевича добыть уничтожающие его показания, таким образом, увенчались успехом. На их основании установлено было, что он не искренно отказывался от престолонаследия, а в действительности очень желал наследовать и не прочь был искать для того иноземной помощи, например цесарской; рассчитывал и на внутреннюю смуту, т. е. на массу недовольных петровскими жестокостями и преобразованиями, особенно на духовенство и даже на армию, и хотя никакого злодеяния не замышлял против отца, но ожидал скорой его смерти на основании разных соображений, например частых недомоганий, видений и прорицаний.

Великий Преобразователь с свойственной ему плодовитостью в мае и июне сочинил по сему поводу несколько обращений к народу, к духовным и гражданским чинам. Главный смысл сих обращений заключался в том, что хотя он и обещал царевичу прощение, но будто бы под условием чистосердечного и полного во всем признания и раскаяния, а так как Алексей не исполнил сего условия, то прощение ему не в прощение. 14 июня он был взят под караул и посажен в Петропавловскую крепость, в Трубецкой раскат, где устроен был и пыточный застенок. Призванные дать свое мнение архиереи и другие духовные лица с митрополитом Стефаном Яворским во главе на сей раз дали достойный духовенства ответ в таком смысле: если государь захочет наказать сына, то найдет соответствующие тому примеры в Ветхом Завете, а если соблаговолит помиловать, то имеет тому образец в самом Христе, который сказал: «Милости хощу, а не жертвы». Чины гражданские и военные прежде, нежели дать ответ, решили непосредственно допросить в сенате как самого царевича, так и других подсудимых, т. е. Авраама Лопухина, Федора Дубровского, Никифора Вяземского, князя Василия Долгорукого и протопопа Якова Игнатьева. Лопухин, Дубровский, Игнатьев допрашивались под жестокими пытками. Ничего нового от них не узнали, повторялись все те же слухи и разговоры.

Кажется, розысками, московским и петербургским, пыточный материал для обвинений был уже собран в достаточном количестве. Но врагам Алексея Петровича этого было мало, ни его пострижение в монахи, ни его заключение их не удовлетворяли: им нужно было извести его, чтобы впоследствии он никоим образом не мог явиться претендентом на престол. И они решили извести его простым способом: пытками. Хотя царевич в конце концов сознался почти во всех возводимых на него обвинениях, тем не менее по приказу царя 19 июня 1718 года его привели в застенок и стали спрашивать: правду ли он показал на многих людей, т. е., собственно, на сказанные тем или другим слова, не поклепал ли кого? Например, правда ли, что «царевна Марья ведала о его побеге и говорила, что в (народе) осуждают отца, будто он мясо ест в посты и мать (Алексея) оставил». Или: правда ли, что князь Василий Долгорукий говорил: «Давай-де отцу писем хоть тысячу, когда-де что будет». Или: правда ли, что на исповеди он сказал своему духовнику Якову Игнатьеву, что желает отцу смерти, а тот ответил: «Бог тебя простит; мы-де и все желаем ему смерти». И такие «правда ли» повторяются почти о всех оговоренных лицах. Несчастного царевича вздернули на дыбу и отсчитали ему 25 ударов, чтобы получить от него подтверждение всех его показаний. Не довольствуясь тем, Петр спустя три дня посылает в крепость Толстого допросить царевича, по какой причине он не слушался отца и не боялся за то наказания, а наследия престола добивался «не послушанием, но иною дорогою». Как ни странны были подобные вопросы после стольких розысков и пыток, Алексей Петрович пишет на них ответы со ссылками на дурное влияние попов и чернецов, на свое злонравие и на свою преступную надежду получить вооруженную помощь от цесаря. Очевидно, если записи показаний верны действительности, царевич с отчаяния или по принуждению сам писал на себя все, что от него требовали его враги, только бы его более не мучили. Тщетная надежда. 24 июня его опять повели в застенок и дали 15 ударов, снова поставили вопросы: «Все ли написал правду, не поклепал ли кого, не утаил ли чего?»

Меж тем Петр назначил для него Верховный суд из 127 человек. Сюда вошли знатнейшие чины, начиная с князя Меншикова, генерал-адмирала графа Апраксина, канцлера графа Головкина, кончая капитанами и поручиками, из коих некоторые были совсем неграмотные. Верховный суд 24 июня единогласно приговорил царевича к смертной казни, что согласовалось, конечно, с волею самого царя.

Казалось бы, Петру оставалось или всем заведомо исполнить смертный приговор, или смягчить наказание, или совсем помиловать. Но он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Спустя два дня после приговора, а именно 26 июня в 7-м часу пополудни, царевич скончался. Таково было официальное известие. Но как и почему скончался, о том строго сохранялась непроницаемая тайна. А вследствие тайны было дано широкое поле для всякого рода слухов и догадок. Поэтому и явилось такое разнообразие в известиях современников и ближайшего потомства о смерти царевича. Так, ганноверский резидент Вебер в своем известном труде (Das Veranderte Russland) дает сентиментальный рассказ о том, что объявление смертного приговора вызвало у царевича апоплексический удар, что царь посетил умирающего сына, снисходя к его мольбам, дал ему прощение и благословил и ушел, заливаясь слезами. Австрийский резидент Плейер доносил своему начальнику, что царевичу отрубили голову мечом или топором. Голландский резидент Яков де Би доносил своему правительству, что Алексей Петрович умер от растворения жил. Английские записки Генриха Брюса сообщают, что ему поднесен был напиток с ядом. Сомнительное письмо Александра Румянцева к Д.Н.Титову повествует, как он, Румянцев, вместе с Бутурлиным, Толстым и Ушаковым задушили подушкою царевича по приказу царя. Наконец, в одном французском издании XVIII столетия приведено известие, будто сам царь топором отрубил голову сыну. Все приведенные сейчас известия о смерти Алексея более или менее недостоверны. Настоящий свет на эту трагическую кончину проливает «Записная книга С.-Петербургской гарнизонной канцелярии». Она лаконически отмечает, что 26 июня в 8-м часу пополуночи в крепости собрались сам царь, князь Меншиков, князь Долгорукий, Головин, Апраксин, Мусин-Пушкин, Стрешнев, Толстой, Шафиров и Бутурлин. «И учинен был застенок». В 11 часов власти разъехались, а в 6-м часу пополудни царевич Алексей Петрович преставился. В полном согласии с сим известием находятся «Поденныя записки делам князя Меншикова», которые говорят о том, как этот день провел светлейший, однако без упоминания о застенке. Во всяком случае более чем вероятно: царевич подвергся третьему пыточному розыску, и на сей раз смертельному. Чего еще, каких признаний от него могли добиваться его судьи и палачи, хотя и придумали новые вопросные пункты по поводу его выписок из Барония? Конечно, добивались уже не признания, а самой смерти. Только эта смерть могла упрочить наследие престола за маленьким сыном Екатерины и успокоить опасения за свою будущую судьбу как Екатерины, так и Меншикова. Тогда как первая показывала вид печали, последний даже не скрывал своего удовольствия после кончины царевича. Сам Петр по наружности оставался равнодушным, а на следующий день, 27 июня, день Полтавской победы праздновал дневным пиром и вечерними увеселениями. Тело царевича 28-го числа вынесли из крепости в ближний деревянный Троицкий собор. А 29-го Петр праздновал свои именины спуском нового корабля и пиром до поздней ночи. 30-го наконец торжественно похоронили Алексея в крепостном Петропавловском соборе рядом с его супругой Шарлоттой.

Розыск, т. е. допросы и пытки, и после смерти царевича продолжался с неослабной энергией и закончился только в декабре. Одни из подсудимых (Авраам Лопухин, Яков Игнатьев, Иван Афанасьев, Дубровский) были казнены, и отрубленные головы их воткнуты на железных спицах вокруг каменного столба. Другие биты кнутом с урезанием языка и рванием ноздрей. Евфросинья за ее предательство получила свободу вместе с частью Алексеева имущества, удостоилась милостей и, если верить одному известию, вышла замуж за офицера, служившего в том же Петропавловском гарнизоне.

VIII

Заключение

Само собой разумеется, что такое сложное событие, как дело царевича Алексея, вызвало разнообразные взгляды, суждения и отношения в исторической литературе.

Академик Устрялов посвятил сему делу большой том с приложением свыше 200 документов, извлеченных из русских государственных архивов, а также из венского Тайного архива и большею частью впервые обнародованных. Но, преследуя чисто фактическую сторону дела, он воздержался от каких-либо положительных выводов и даже от догадок относительно закулисной его стороны, а тем менее коснулся его государственного значения. Зато другой академик, Погодин, в своем отчете об изданном Устряловым деле царевича проникнут явною симпатией к последнему и близко подходит к истине, заподозрив в гонении на него интриги близких к царю, главным образом Екатерину и Меншикова. Третий академик, Соловьев, наоборот, с явным несочувствием относится к Алексею, видит в нем опасное орудие московской реакции против петровских преобразований и склоняется на сторону того мнения (оно же высказано самим Петром), которое полагает, что царь пожертвовал сыном для спасения своих реформ, т. е. ради блага государственного. Почти той же точки зрения держится Костомаров. Четвертый академик, В.О. Ключевский, в IV выпуске своего «Курса русской истории», посвященном по преимуществу Петру Великому, совсем пропустил дело царевича. И только в параграфе о «престолонаследии Петра I» он заметил: «Спасая свое дело, во имя его пожертвовал и сыном», следовательно, без всяких рассуждений примкнул к мнению Соловьева. К тому же мнению, конечно, присоединились писавшие специально об этом деле историки-немцы, именно марбургский профессор Эрнест Герман и в особенности дерптский профессор А. Брикнер; последствия показали, что устранение Алексея Петровича от престола более всего принесло пользу немецким интересам. Брикиер не без пафоса ставит Петра перед задачей или пожертвовать сыном, или поставить на карту свои реформы, судьбу своих жены и рожденных от нее детей, интересы государства, народа и, может быть, судьбу всей России. Упомяну еще польско-французского писателя К. Валишевского, который в большом томе, посвященном Петру Великому, с обычною своею развязностью и болтливостью передает подробности по делу царевича и даже приводит неблагоприятный для Петра отзыв об этом деле Вольтера, но, оставаясь равнодушным к его трагической развязке, не дает ему исторических объяснений и выводов.

Никто, однако, из названных историков не остановился на этой развязке с точки зрения ее действительных последствий, не попытался дать всему делу настоящее место в русской истории и не оценил всей его важности по отношению к дальнейшим судьбам русского народа и государства. Почти у всех оно является каким-то неприятным эпизодом в знаменитом царствовании, и только.

Что же такого таинственного и неожиданного узнал Петр вследствие варварских истязаний сына, его близких и его сторонников?

Да почти все то же, что доходило до него и из других источников. А именно что многие русские люди сетовали на крайнюю жестокость и деспотичность царя, на страшную тяжесть бесконечной шведской войны, на его пристрастие к иноземцам, на его резкое неуважение к старым русским обычаям и преданиям, на его презрительное отношение к церковной иерархии и т. п. Естественно, эти люди питали надежду, что после Петра произойдут перемены, когда на престол взойдет наследник его Алексей Петрович, обнаруживший приверженность к русской старине вообще и особую привязанность к православной церковности, а потому втайне желали, чтобы перемена царствования наступила возможно скорее. Сам Алексей, пренебрегаемый, гонимый, угрожаемый лишением свободы и даже жизни, конечно, в сердце своем питал то же желание. Но все старания розыска обвинить его в попытках устроить заговоры и мятежи против отца являлись совершенно не соответствующими действительности. Все подобные обвинения основывались только на разговорах людей недовольных, на слухах, случайно сказанных фразах и т. п. Алексей до того был забит и до того боялся отца, что не представлял для него ровно никакой опасности и дрожал только за собственное существование. Карать же его за то, что он был плохо воспитан, что у него был другой характер, чем у отца, иные наклонности и привычки и даже несколько иное мировоззрение, такая кара является величайшею несправедливостью. В плохом воспитании, в устранении от государственных дел и отчуждении от отца прежде всего и более всего виноват сам отец, рано лишивший сына и материнских попечений, и собственной родительской любви и оставивший его в известном окружении людьми старорусского закала. А кто же привил ему пагубную привычку к чрезмерному винопитию, как не сам царь собственным примером и не главный его наперсник Меншиков, намеренно спаивавший порученного его руководительству царевича? Затем выдвинутые главным основанием казни пресловутые опасения за судьбу петровских преобразований в случае воцарения Алексея не выдерживают исторической критики. Полный возврат к старине отнюдь не был возможен, так далеко продвинулась Русь и в политическом, и в географическом отношении. Отмена регулярной армии прямо была немыслима, а высказанное намерение упразднить флот было пустою фразою, брошенною в интимном разговоре с возлюбленною в горькие минуты, когда человек способен заговариваться и нести всякий вздор; отрезвление не замедлит, как скоро тот же человек станет лицом к лицу с железной действительностью и вопиющими потребностями своей страны. Вспомним, что к Балтийскому морю и заведению там флота стремился уже дед царевича высоко чтимый им Алексей Михайлович. Итак, все выставленные выше причины нисколько не оправдывают Петра в его варварской казни царевича и в попрании им клятвенно данного и подписанного царского слова помиловать сына, если тот вернется в отечество. Ясно, что не эти причины руководили окончательным царским решением, а тут действовала интрига таких близких и заинтересованных лиц, как Меншиков и Екатерина, которые не считали свое будущее положение обеспеченным, пока оставался в живых царевич Алексей.

И великий человек легко поддавался этим интригам против его нелюбимого сына от первого брака в пользу другого — от любимой второй супруги.

Историческая Немезида не замедлила поразить Петра в самое сердце: в 1719 году умер объявленный им наследником престола маленький царевич Петр Петрович. Хотя наследство по всем правилам должно было перейти опять к внуку, Петру Алексеевичу, но сын опального, казненного царевича Алексея, очевидно, не пользовался расположением деда, и царь в 1722 году издал указ о том, что русский государь в силу своей неограниченности может назначить себе преемником кого угодно. Но, как известно, Петр скончался, не успев никого назначить, и русский престол сделался игралищем в руках придворных партий и петербургской гвардии; о желании русского народа в таких случаях Петербург уже не спрашивал. Как уважаемый Петром и сродный ему по жестокости и кровопийству Иван Грозный убийством старшего сына прекратил династию Святого Владимира и тем вызвал смутное время на Руси, так и Петр убийством своего первенца прекратил династию Романовых (т. е. ее мужескую линию), и за ним последовало подобие смутного времени, пока престол не укрепился за потомством его дочери Анны. Подобно Грозному, он своими пытками и казнями сломил все попытки к отпору его нововведениям и довел царскую власть до ничем не ограниченного самовластия, вместе с тем еще более испортил народный характер, усиливая в нем раболепие. А главное, своим пристрастием к иноземцам, полным унижением родовой русской аристократии, отменою Боярской думы (разумея вместе с нею и Освященный собор) и водворением бюрократии, переполненной на верхних ступенях немцами, он приготовил немецкое господство на Руси. Он устранил сына, и вместо последнего спустя только 5–6 лет после кончины царя управление Россией захватила группа немецких дельцов с проходимцем Бироном во главе. Этот проходимец как правитель России есть всецело следствие петровских преобразовательных крайностей: после Алексея Михайловича он был невозможен, а после Петра сделался не только возможностью, но и действительностью. Немецкое господство воспользовалось именно указанными сторонами петровской деятельности, чтобы легко устранить всякое себе противодействие, т. е. воспользовалось всею полнотою неограниченной верховной власти, унижением родовой знати и церковной иерархии, а также раболепными привычками, внедренными русскому обществу при помощи застенка и топора.

Наступившее вслед за кончиной Преобразователя подобие смутного времени не уничтожило его главных преобразований, военных, правительственных и общественных, и ясно показало, как неосновательны были его опасения на случай перехода власти в руки царевича Алексея. Наоборот, последствия сыноубийства создали именно ту политическую атмосферу, которая постоянно ослабляла дальнейшее действие произведенных реформ и мешала Русскому государству, т. е. Восточной Европе, стать на равную ногу с Западной в смысле европейской культуры. Прошло 200 лет со времени этих реформ, а Россия не догнала Европу и является почти такою же отсталой по культуре, как и в его время. Петр страстно стремился к морю и завоевал балтийские берега, но и 200 лет спустя эти берега остаются не русскими. Основанный им на чухонской окраине, удаленный от русского центра, Петербург не только их не обрусил, но в сем отношении даже сделал шаг назад, подарив чухонцам завоеванную Петром и его дочерью Елисаветою Выборгскую губернию и поставив русскую народность ниже чухонской в правах гражданства. Одним словом, недостаток национальной политики в течение петербургского периода имеет своим началом излишнее преклонение Преобразователя перед иноземщиной и крайне неуважительное отношение к своей коренной народности, к ее вековым преданиям и обычаям, многие из коих заслуживали более бережного с ними обращения, а не жестоких пыток и казней или глумления над ними всепьянейшего собора, беспощадного брадобрития и т. п. Петр далеко не оценил громадных жертв, принесенных народом ради завоевания балтийских берегов, не оценил преданного, даровитого русского племени, которое сумело бы без особого принуждения усвоить себе действительно нужные и полезные преобразования, и только страстная натура царя, его нетерпеливость, тирания и не всегда присущее умение отличить необходимые реформы от несущественных вызывали в народной среде ропот и дух противоречия, доходивший иногда до явного неповиновения, особенно со стороны приверженцев старого церковного обряда, которые видели в нем даже антихриста. Культурный разрыв наружно европеи-зованных высших классов с народною массою, а также недостаток единения царя с коренным русским народом начались именно с Петра Великого. Этот недостаток единения поддерживался и усиливался благодаря в особенности немецким бракам, каковые явились одною из наиболее упрочившихся Петровских реформ.

Повторяю, не кто другой, как Петр, приготовил наступившее вслед за ним подобие известной Смутной эпохи начала XVII века. Жалкий, забитый царевич Алексей обнаруживал немалую наблюдательность и даже недюжинный природный ум некоторыми своими суждениями — конечно, в близкой к нему среде — об отцовских действиях и мероприятиях. Между прочим, он метко предсказал скорое наступление бабьего царства и предчувствовал грядущее господство на Руси немцев. Насильственное устранение его от престола более всего принесло пользу сим последним, а для русского народа отнюдь не было благодеянием. Конечно, беспримерная деятельность и гениальность Петра навсегда стяжали ему наименование Великого и провели резкую грань между старым, московским, и новым, петербургским, периодами русской истории. Однако вместе с тем Петровская эпоха послужила переходною ступенью от патриархального и национального московского самодержавия к бюрократическому и космополитическому петербургскому абсолютизму.

История оценивает такие богатырские личности не только по их задачам, стремлениям и побежденным препятствиям, но также и по важнейшим последствиям их деятельности. И наше поколение, когда почти все таковые последствия достаточно выяснились, с большею основательностью и беспристрастием, чем предыдущие поколения, может подводить исторические итоги деяниям великого Преобразователя земли Русской и указывать не только лицевую, но и оборотную их сторону.