Помоги проекту - поделись книгой:
— То же, что и ты, — почти без акцента отвечал индеец. — Иду в гости.
— В гости ходят вечером, — сказал Клюзнер, — ты разве не в курсе?
— Бледнолицый брат мой, я в курсе, день с вечером не путаю, но не всё ли равно, который час, если сейчас время встречи?
— Тут я с тобой согласен, — отвечал Клюзнер. — Час и время не одно и то же. У меня, например, настает время вигвама. Завтра я начну его строить.
— Строить будешь среди деревьев, — то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес индеец.
— Среди сосен, — подтвердил Клюзнер.
Они разошлись, кивнув друг другу, коснувшись рукавами на узком тротуаре.
Пройдя несколько шагов, Клюзнер обернулся. Индейца не было.
Он быстро, почти бегом, вернулся к набережной, заглянул за угол. Никого.
«Не померещился же он мне, в самом деле».
Ни к устью, ни к истоку никто в пределах видимости по набережной не шел. Мост был пуст, ни трамваев, ни пешеходов.
У моста стоял один из завсегдатаев ларька, фотограф, хотел заснять охваченную туманом ведуту. Мост собирался испариться, за этим медлительным занятием фотограф хотел его застукать, но туман стал редеть, и мост передумал.
Глава 4
НА ФОТО ТО, НЕ ЗНАЮ ЧТО
Фамилия фотографа была Светозаров. Обычно молчаливый, после первой кружки пива (первой рюмки, первого бокала) начинал он объяснять окружающим, что есть два брата с такой фамилией, один художник, другой кинорежиссер, но дело в том, старик, что у них псевдоним, а я Светозаров от рождения. Но если про фамилию рассказывал он всем, о главной тайне его мало кто знал, он ревниво держал ее при себе.
Увидев на спуске Фонтанки стоящего возле самой воды индейца, он перебежал, благо мост оказался неподалеку, с левого берега на правый и, задыхаясь (а щелкнуть затвором он успел еще на левом бреге), окликнул неподвижно стоящего:
— Эй!
Индеец неспешно повернул голову.
— Я думал, ты мираж, — разочарованно сказал Светозаров.
— Я настоящий, — промолвил индеец. — Почему мираж?
Вот почему фотограф ответил, он и сам не знал.
— Потому что я охотник за миражами.
— И много у тебя охотничьих трофеев? — осведомился индеец.
— Есть кое-что, — с гордостью отвечал фотограф. — Хочешь, пойдем ко мне в мастерскую, покажу. Здесь недалеко.
— Хочу, — сказал индеец. — Я видел миражи.
— Где?! — воскликнул Светозаров.
— В Венесуэле, в Канаде и в Англии.
— Сейчас придем, ты мне расскажешь. Хотя, конечно, лучше увидеть…
— Я тебе их нарисую, — сказал индеец.
— Древние египтяне, — сказал фотограф, расставляя перед индейцем фотографии, увеличенные, наклеенные на картонки, сзади на картонке значился номер, дата, место и условное название, — считали, что миражи — призраки стран, которых больше нет на свете.
— Должно быть, у них миражи были многодетальные, многофигурные, большие.
— Да, ты правильно догадался. Знаешь, я так мечтаю побывать в Сахаре, там до 160 000 миражей в год бывает, на все вкусы: стабильные, статичные, блуждающие. Вертикальные, горизонтальные. Я бы их снимал, изучал.
— Разве можно изучать миражи? — спросил индеец. — Они приходят когда захотят, уходят когда не надо, они непредсказуемы, кто поймет их.
— Но классификации-то существуют, — возразил фотограф. — Вон озерные, у окна; а у двери верхние небесные, между ними — боковые. А там, на стене, — фата-моргана необъяснимая, но это не моя фотография, — признался он, вздыхая.
— Я видел боковые лодки, — сказал индеец, — вот такие.
И на клочке бумаги нарисовал, какие именно.
— Как на Женевском озере! — воскликнул фотограф.
— Это и было на озере, только в Венесуэле. Иногда между лодками ходили по воде мальчики-великаны.
— Как на фотографии Роберта Вуда!
Покачав головой, индеец сказал:
— Вуд не посещал наших горных озер. В наших озерах вода чистая, как при сотворении мира, они единственные на земле. Тот, кто пил из них, знает о людях и о земной жизни кое-что, что знают только боги и даже Бог. Бабушка моя, например, частенько встречала ангелов, они говорили с ней о том о сем. Моя бабушка была русская, из венесуэльских старообрядцев, дедушка украл ее, увез, они жили счастливо и говорили на своем каком-то третьем языке; дедушка утверждал, что бабушкины ангелы учили его летать и иногда он залетал в миражи.
— Это невозможно, — убежденно сказал Светозаров.
— Конечно, невозможно, — невозмутимо отвечал индеец, — кто спорит; но так оно и было.
— Нарисуй мне свои любимые миражи.
— Любимые все оборотни медвежьи, — заметил индеец, рисуя, — медведь, который распустил крылья, огромные, размашистые, а потом стал залетной чайкою и улетел; медведь, превратившийся в песца, растаявшего в снегу, и медведь-олень, у него на моих глазах сначала выросли рога, потом вытянулась шея, потом стал он полным оленем и только его и видели.
— А мой любимый мираж самый простенький, виденный в детстве: лужи на шоссе в сухой солнечный летний день. Ты хорошо рисуешь.
— Так же мне сказал и художник, к которому я хожу в гости в серый дом с орлом, поймавшим змею, и совами. Он учит меня писать акварелью. Я иногда прихожу в его дом в индейской одежде, его скво, тоже художница, пишет мой портрет. Бабушка говорила: встретишь человека из Сибири, верь ему; а художник этот родом из Сибири. Какие печальные миражи вот там, возле дивана.
— Они с Соловков, — пояснил Светозаров. — Ты, должно быть, не знаешь, с тюремных островов, там множество народу погибло, кого расстреливали, кого со скалы сбрасывали, кого со скальной лестницы, кто замерзал, и так далее; а у этого острова своя история, женский был лагерек, каторжная резервация, беременные, кладбище младенцев; частые миражи, как ни приеду, застаю. Они меняющиеся. Тают, опадают, осыпаются. Вон тот как сарай под дождем, этот словно наковальня огромная на горизонте.
— А те похожи на молящихся грешников. Но и на что-то еще.
— В России, — сказал Светозаров, — в Крещенье девки так гадают: бумаги лист скомкают, сожгут, а потом при свече на тень смотрят, кто что в тени увидит. Соловецкие миражи все похожи на тени спаленных гадательных миражных комков.
— Знаю, — покивал индеец, — бабушка мне показывала. Она говорила, гадать грех, а сама учила внучек воск топить, в воду лить, смотреть сначала саму фигурку, потом ее тень. Восковые фигурки — оборотни, как мои медведи миражные.
Светозаров пошел провожать индейца. Туман успел рассеяться, у ларька человек с гитарой пел, поставив на ящик свою недопитую большую кружку; пьющие слушали.
— Это Шура-из-подворотни, — сказал Светозаров.
Глава 5
ПОДВОРОТНЯ
Дело в том, что в подворотне купца Бажанова (Марата, 72), украшенной голубыми изразцами, в новогодний вечер я появился на свет Божий.
— Почему из подворотни? — спросил индеец.
Поющему очень понравился его головной убор.
— Гайавата! — воскликнул он. — Можно перышки потрогать?
— Перья. Трогай.
Потрогав, певец пояснил:
— Дело в том, что я родился в подворотне.
— Ты из бродяг? Может, ты цыган?
— Да неужто я похож на цыгана?!
— Я и армян видал голубоглазых, — сказал индеец. — И египтянок.
— Просто появился я на свет в середине тридцатых годов, — пояснил человек из подворотни, отложив гитару и отхлебнув пива. — Матушка моя в тридцать один год руководила певческой капеллою, тогда в моде были широкие платья и кофты, декретный отпуск по советским законам был жесткий, две недели до родов, две после, сроки беременности считали, как всегда, неточно, никто и не ведал, что маменька на сносях. В тот вечер в ресторане «Вилла Родэ» состоялся концерт, а после концерта стал я стучаться на выход из матушкиного живота. Она из ресторана позвонила отцу на завод «Арсенал», где дежурил он по кузнечному цеху, отец схватил директорскую «эмку», примчался к маме, стал ее журить: «Говорил вчера — не ешь пирожное с кремом! Вот и результат!» Мама успокаивала его, как могла, всё хорошо, всё в порядке, у меня всё прошло, отлегло. Отпускай заводскую машину, поедем домой на трамвае. Повез их трамвай через весь город, матушка в концертном платье, пальтишке зимнем, вагон еле едет, путь долгий, Кировский проспект, Кировский мост, Марсово поле, цирк Чинизелли, Литейный проспект, Владимирский проспект, на Загородном совсем матушке стало плохо, вышли на воздух, от Разъезжей пешком прошли, но до дома своего дойти не сумели, шагов десять осталось, в подворотне дома купца Бажанова (дом № 72 по Марата, самих Бажановых в 1917 кого расстреляли, кого в солнечный Магадан в телячьих вагончиках завезли, да, говорят, и теперь то ли в Купчине, то ли в Колпине потомки проживают), дома с голубыми изразцами, всё в тот новогодний вечер и произошло. Зеваки стоят, прохожая бабка новорожденного принимает, эй, папаша, дурень, снимай шубу, роженицу и наследника застудишь! На этой шубе матушку и меня, младенца, на верхотуру в квартиру 19 и отнесли, и несколько дней праздновали появление на свет первого внука, а потом в себя пришли, решили дитя узаконить, понесли в роддом на Кузнечный переулок возле Владимирской церкви, акушер-гинеколог артачился сперва, чем вы докажете, что ваше дитя, а не цыганское краденое, да потом меня в книгу задним числом записал.
Тут ударил он по струнам и запел:
— Что такое «муринский»? — спросил индеец.
— Мурин деда фамилия была. Моя такая же.
— Так ты из мавров?
— Ты-то откуда можешь знать, — спросил пришедший в восторг Шура-из-подворотни, — что мурин — это мавр?
— У моей бабушки была икона с волхвами, один из волхвов темен был ликом и надпись возле него читалась: «мурин».
— Не видал такой иконы. Не старообрядческая?
— Старообрядческая.
— Бабушка из Вологды?
— Из Венесуэлы.
— Ну… если подумать… прапрабабка в Пушкинских горах обитала, может, и были арапы в роду.
И заиграл, отчаянно забренчали струны: «Вашей милости крестьянка, отвечала я ему, отвечала я ему, господину своему»!
Индейца разглядывали, конечно же, почем зря, вот стоит он бестрепетно, зачем-то в перьях, в бахроме, в мокасинах, чьи-то зубы да косточки в качестве мулек, застежек, деталей, угнетенный колонизаторами, пива не пьет, а мы все интернационалисты, вся очередь и набежавшие к случаю мальчишки, и никто в ментовку или еще куда не стукнет, совсем сдурела страна, «воронок» не летит, не забирают иностранца под белы руки (под смуглы, то есть) в таком прикиде средь бела дня, вот оно — оттепель, оттепель, тепло с носу потекло, а может он с киносъемки, у нас всё время кино на Подьяческой снимают, они-то снимают, а нам надевать, может, он Гойко Митич, хотя, пардон, Гойко тогда еще пешком под стол ходил; да мы ряженых любим, блаженных тем более. А для чего они, собственно, к нам ездиют? так Пушкин сказал — все флаги в гости будут к нам, у индейцев флагов нет, у них тотем; тотем? ну, это кто твой пращур, — медведь, волк, бобрик либо ящер непарнокопытный, ну, мне лично, что флаг, что тотем, пускай, а не налила ли нам Шура чего в пиво.
Глава 6
РАЗНОПОРОДНАЯ ШАРМАННАЯ МУЗЫКА
Приехал принц на белом коне и сказал: «Мойн!»
Приехал принц на сивой кобыле и сказал: «Наздар!»
Девушка Мила, волею судеб снимавшая комнату на третьем этаже домика-корабля на углу Большой Подьяческой и Никольского переулка, внезапно пропала, совершенно исчезла из жизни Клюзнера, не звонила, не отвечала на звонки. Она нравилась Клюзнеру, да кому только она не нравилась, смуглая восточная красавица, перси, персты, черные гладкие волосы, кто только не старался на выходе из аудиторий ее филфака прижать ее словно невзначай к двери, извиняясь либо улыбаясь, веселую норовистую лошадку, кто только не волочился за нею, студенты, профессора, писатели, художники, будущий нобелеат, завтрашний классик, случайный попутчик.
— Мы под ее окном серенаду исполним, — сказал Клюзнер. — Она мне призналась, что не знает, что такое шарманка, только слово слыхала. Разлука ты, разлука, чужая сторона. Ах, мой милый Августин, всё прошло, всё.
У детей знакомых и друзей набрал он полную сумку маленьких детских шарманок, от современных, крашеных кладбищенской голубой или заборной зеленою краскою, до дореволюционных; сверх того в сумке лежала парочка музыкальных шкатулок, а Бихтер раздобыл то ли в театре, то ли на киностудии большую шарманку из реквизита, даже в залог оставил — кроме клятвенного обещания к вечеру вернуть — трешку.
— Когда-то, — сказал Клюзнер, заворачивая за угол с Садовой, — будучи в кавалерийских войсках, подался я верхом в самоволку и на коне въехал во двор-колодец любимой девушки.
— И что из этого вышло? — осведомился Бихтер.
— Гарцевал я по двору, копыта стучали почем зря, все жильцы выглядывали из окон, кроме нее. Так что вышла из этого только гауптвахта.
Индеец шел, по обыкновению, в гости к акварелисту З., Абгарка с разнорабочим переростком-великаном Мотылем и Толиком, сопровождаемые карликом, волокли куда-то детали кроватей и крышки кастрюль своей кроватной фабрики, переименовываемой периодически в цех металлоизделий. Все были остановлены, расставлены полукругом под окном вокруг ларька (по средам открывался он с одиннадцати), снабжены шарманочками и музыкальными шкатулками. Большой шарманкою, перекинув ремень ее через плечо, вооружился Клюзнер. По его мановению музыканты без тени улыбки привели в действие разнопородную шарманную музыку, какофония отменная, большая шарманка фальшивила громче всех. Улица и переулок были к случаю пустынны и безмолвны. Наконец распахнулось, хлопнув, окно второго этажа, ворвался в воздух известный всем любителям пива скрипучий голос сварливой старухи-кошатницы по прозвищу Гарсиса: «Нажрутся с ночи водки, окаянные, вопят, проклятущие, отдыха людям не дают! Сейчас каждому на башку по ведру воды вылью!» С грохотом окно затворилось, только что стекла не посыпались.
— Ну вот, — сказал Бихтер, — где еще в ответ на маленькую утреннюю серенаду, альбу, так сказать, услышишь: «Нажрутся и вопят»?
Музыканты молча быстрехонько вернули свои инструменты сумке и разошлись. Тут открылось заветное окно третьего этажа, совершенно незнакомое женское лицо всплыло над ларьком, незнакомый голос спросил Клюзнера:
— А где же ваш сурок, шарманщик?
— Заместо сурка я, — сказал Бихтер.
— Людмила здесь больше не живет, — поведали из окна. — Муж ее снял где-то на Петроградской квартиру.
— Разве у нее есть муж?
— Теперь она замужем.
Слова эти произнесла она другим тембром. «Контральто», — отметил Клюзнер машинально. И спросил:
— А вы?
Она рассмеялась, затворила окно, смех ее некоторое время еще витал в воздухе. Клюзнер улыбнулся: «Чеширская кошка».
В тот день начал писать он новый романс на стихи Пушкина, и переправа ему не снилась.
Глава 7
САПОЖНИК
Тут призраки ходят
всегда вчетвером:
холодный сапожник,
голодный пирожник,
раздетый портной
и дурак подкидной.
Поделиться книгой: