Покровитель птиц

— Поехали на меридиан, — сказал Гриша.

— На меридианный проспект, — уточнил Миша.

На именуемом ими меридианным Московском проспекте присмотрел он крышу, которую хотел показать товарищу, вид с нее открывался замечательный. С недавних времен пристрастились они к городским пейзажам, открывающимся с птичьего полета. Так, с крыши, на которую можно было выйти из окна маленькой столовой захаровской мансарды, писали они этюды втроем: Илья А. из Таджикистана (все почему-то звали его Сашею), Гриша И. и Миша Б. Сергей Ефимович говорил: «А., И., Б. сидели на трубе».

Открытие их было несколько запоздалым, девочка с этюдником, например, постоянно рисовала наброски с крыши дома Главного штаба, где обитала в одной коммуналке с Гарсисою; ей нравилось находиться на одном уровне со знаменитой квадригою с римским ямщиком и с подменными черными статуями Зимнего дворца.

Шанталь шла по набережной, рассеянно размышляя о том, что стоило бы поведать вопрошающим, что по индейски «кот» — это стена, «хоп» — топить печь, «мас» — карлик, «ом» — пена, «север» — шаман, а «бакуль» — молодость. Облако — «муяль» — тумана развеивалось, развеществлялось, оставляя в воздухе еле видимый серебристый отсвет.

Глава 32

ОТРЫВКИ

— Мне велели читать вслух русские тексты — сказал Индеец и стал читать по бумажке:

ОТВЕТ

Еще один бывший старший лейтенант из тех, что выиграли Великую Отечественную, композитор Клюзнер, дважды, приезжая к лету из Москвы в свой комаровский дом, находил дверь взломанной. Осенью оставил он у входа записку: «Открыто, дверь не ломайте, заходите, только в доме не пакостите».

И следующей весной, приехав, обнаружил наслюнявленный химическим карандашом ответ: «Бу сделано».

— «Еще один»? — переспросил Клюзнер, подняв брови. — А первый кто?

— Некто Радий Погодин. — отвечал индеец.

И продолжил чтение:

ДРОВА

Мы сидели с Клюзнером на кухне в его комаровском доме, пили чай и болтали о том, о сем, как всегда, видимо, о чем попало.

— Меня очень волнует проблема нефти на ближнем Востоке, — сказал он и рассмеялся.

Может быть, в тот раз он, так же смеясь, заметил:

— Есть люди, которые с очень важными лицами говорят мне: «Ты — плохой еврей».

А может, это было в другой день. Чай с лимонным сиропом. В доме холод собачий. И рояль холодный, и бревенчатые стены, и зеленая лампа, и стекло на портрете Баха ледяное. К вечеру при голубом небе по-осеннему похолодало, я ехала из города в летнем платье, зашла к Клюзнеру с поезда и сейчас не знала, куда деваться от холода.

— Вы замерзли? — спросил он. — Подождите, сейчас будет тепло.

Он вышел на улицу и стал пилить дрова — в котел вмещались только короткие поленья. Козлы стояли на траве под кухонным окном, и я смотрела, как время от времени он выпрямляется, вот вдох глубокий, а теперь таблетку принял. Минут через пятнадцать Клюзнер вернулся на кухню и потрогал батарею.

— Потерпите, прогреется быстро.

Он был очень бледный, белый — напудренный или белилами вымазавший щеки старый Пьеро; как всегда, волосы становились еще белее, глаза голубели и уголки их вздергивались к вискам.

— А что вы принимали? — спросила я.

— Нитроглицерин.

— Надо было возиться с этими дровами, — сказала я, — лучше бы я домой пошла и свитерок надела.

— Если бы я не возился с топором и с молотком, не чинил крыльцо, не пилил дров, не сажал кусты и не таскал воду, я давно бы уже помер, — сказал он легкомысленно. — Еще чашечку чая?

Стало быть, я видела человека, затопившего печь, чтобы я согрелась. Был этот человек мне никто, на тридцать с лишним лет меня старше. Знакомы мы были одно лето. С сердцем ему было плохо, он и вообще-то был тяжелый сердечник, и однако… О чем же я говорю? о чем печалюсь? чего мне еще ждать на этом свете? и чего желать?

— Что это?!

— Отрывки из книги, которую напечатают в XXI веке.

— Откуда ты их взял?

— Не всё ли равно.

— Первая история была и впрямь, о второй ничего не знаю. В ней я уже состариться успел. А ты, случаем, не дьявол? — спросил Клюзнер, резко поворачиваясь к индейцу.

— Да конечно же нет, — отвечал тот, улыбаясь так хорошо освоенной им несловарной разговорной форме русского ответа.

Глава 33

ПРИХОДЯЩИЙ КОТ

— Слезь с инструмента, — сурово сказал Клюзнер приходящему коту.

Тот покосился было на клавесин, но с рояля соскочил, пометался по комнате, утвердился в ее центре, стал драть когтями зеленый ковролин, издавая утробные вопли.

— Ты рехнулся, что ли? — воскликнул капельмейстер. — Пошел отсюда, кыш, иди на двор.

Кот выскочил на крыльцо, сел, прижмурился, задумался.

Когда он думал, сидел, слегка покачиваясь, словно пребывая в некоем трансе.

Ночью кот-пришелец не пошел на гулянку, остался в доме, лег в ноги, грел, тихо похрапывал, вздрагивал во сне. Иногда кот перебирался под бок, жался к сердцу, сворачивался клубочком на подушке у виска. «На слабое место норовит лечь, лечебный: то на сердце, то поближе к неудовлетворительно работающим мозгам». Ночь вступила в права, стихло под крышей.

Кот спал.

Уснул и временный хозяин его, прошел над его головою влекомый ветром с юга третий украинский фронт облаков, освобождая голубой светящийся свод небесный.

Глава 34

ГРЯДУЩИЕ

— И вот однажды, — сказал Гор, — я подумал, что есть обратные народы: те, которые живут из будущего в прошлое.

Он время от времени говорил совершенно неожиданные вещи. «Мне нравится, — поведал он однажды Клюзнеру, — что вы не делаете большие глаза, не глядите на меня, как на сумасшедшего, как многие, считающие, что я произношу нечто несообразное». — «Но вы и должны произносить нечто несообразное, ведь вы по официальной версии фантаст, а по неофициальной вообще советский сюрреалист, белая ворона». Что касается самого Гора, говорил он так, словно удивлялся собственным словам, удивление и детское недоумение выражали светлые глаза его за лягушечьими стрекозиными фасетками цилиндрических стекол очков и всё лицо его.

Они шли от Щучьего озера, до которого не дошли из-за жары, которую писатель переносил плохо.

— Обратные народы? — переспросил Клюзнер. — Я что-то читал об обратном времени.

— Должно быть, у Флоренского, — предположил Гор, — Вы брали у меня его почитать. Об обратном времени во сне, когда спящий человек слышит громкий звук, выстрел, падение чего-то тяжелого, звук, донесшийся до него извне, из бдения реальности, и во сне разворачивающий длинное сновидение с погонями, приключениями, опасностями, которое этим выстрелом заканчивается. Может быть, миражи как-то связаны с обратным временем.

Тут он на мгновение остановился, обдумывая сказанное, поскольку о миражах пришло ему на ум в данную секунду. Остановились и спутники его.

— Я слышал, — заметил Клюзнер, возобновляя движение к дому, — что в фантастике есть такой персонаж, контрамот, который помнит будущее, но не помнит прошлого.

— А тут не один персонаж, — продолжал Гор, — а целые народы. Встреча ветхозаветного посланца (такого, как все мы в некотором смысле) и странника обратного народа. Я даже думаю, что это северные народы, и такова была моя встреча с художником Панковым.

— Северные народы, — сказал доселе молчавший индеец, — нам родственники.

— Индейцы? Да, может быть. Ненцы, нивхи. Города майя как остатки Атлантиды индейцев. В детстве я слышал легенды об айнской принцессе, чья подобная древнеегипетскому захоронению усыпальница находится между сопкой и распадком неподалеку от пивной. Из таких марсианских захоронений осквернители гробниц таскают и пускают в мир волшебные предметы, привносящие в жизнь людей магию непонятного толка. Девушку, рассказавшую мне про принцессу, звали Ольхон.

Некоторое время они шли молча, потом Гор сказал:

— Обратные народы можно было бы называть народами встречными. Они должны отличаться от нас. Например, особым зрением. Особым запредельным звуком. У них иная музыка. Они слышат за музыкой возникающие особые ноты-волны. Видят их, изображают. Увидев на одной из картин Панкова голубые волны, я спросил его — что это? — песня, — отвечал он.

— Живут, ничего не видят, ничего не слышат, — медленно сказал индеец. — Легкие, легче золы. Я таких видел.

— У нивхов есть пословица, — сказал Гор, — «Увидишь двуногих, похожих на нас, не будь уверен, что это люди». Но она о другом.

— Встречные народы? — задумчиво произнес Клюзнер. — Есть выражение «первый встречный». Встречается в сказках русских и зарубежных. Из всеобщей мифологии.

— Кажется, слово «грядущее», — сказал индеец, — обозначает будущее?

— Да! — воскликнул Гор. — Грядущее! Идущее нам навстречу!

Будущее было одной из его любимых тем; это роднило его с большинством фантастов.

— Интересно, — сказал Клюзнер, — что «настоящее» — это настоящее, натуральное, реальное. А по-английски «настоящее» — «present» — презент, подарок.

Гор споткнулся. Он ходил в обуви, напоминавшей детские пионерские сандалии, не всегда удобной для лесных тропинок и сельских дорог. Споткнувшись, он переменил тему.

— Ведь мы не знаем, — поведал он спутникам своим, — какова истинная цель искусства. Есть мнение, что люди искусства творят, подражая Творцу. Некоторые считают, что это вид игры, одной из самых прекрасных и длительных игр человечества. По одной из версий, искусство — вид защиты от пугающих сил Космоса, Вселенной, подвесной потолок между нами и инобытием, в том числе инопланетными цивилизациями, грозными и даже опасными, ну, и так далее. Но я склоняюсь к той точке зрения, согласно которой искусство и есть та сила, та работа, та эманация, которая и обеспечивает человеку, человечеству как таковому будущее. Настоящее искусство высокое, подлинное, полное божественной энергии имею я в виду.

— О! — вскричал Клюзнер. — Стало быть, недаром халтурщики кажутся мне не невинными овечками, а врагами рода человеческого.

Они подходили к дому Гора, у калитки ждал приехавший из города гость (гости постоянно наезжали к писателю, по одному, парами, целыми компаниями, вели беседы, пили чай, завтракали, ужинали), кинорежиссер Илья А., высокий, худой, одетый в странный оку советских людей небесного индиго джинсовый костюм, обутый в сабо, или кломпы, — деревянные башмаки — на босу ногу.

Три наших собеседника продвигались к калитке сквозь марево непривычной для северян жары; индеец по случаю ожидавшегося знакомства с писателем-фантастом надел свой великолепный пернатый головной убор, Клюзнер обмотал голову не понадобившимся на недосягаемом озере полотенцем, чалма ему шла, Гору сделали шлем-лодочку из газеты.

Илья А. сказал, улыбаясь:

— Грядете, аки волхвы новозаветные. Мельхиор, Каспар, Бальтазар.

— Грядущие, — промолвил индеец.

— Чур, я — Каспар, — сказал Клюзнер.

— Я недавно прочел роман про Каспара Хаузера, — сообщил кинорежиссер.

Ему, как и всем горовским гостям, нравилось чем-нибудь блеснуть перед Гором.

Клюзнер, по обыкновению, проводил индейца на станцию.

— Стало быть, историки, писатели и художники, чьи творения связаны с прошлым, создают будущее для обратных народов, — с этими словами индеец сел в последний вагон и помахал рукой.

Глава 35

ЛЕСТНИЦЫ

— Хороший у тебя дом, — сказал индеец.

— Приятно слышать от понимающего человека, — отвечал Клюзнер. — Кто же не знает что лучшие дома мира — вигвам, чум, юрта. Еще иглу у эскимосов.

— Я видел финские дома, где такой же острый скат крыши, как в твоем доме.

— Чтобы снег скатывался зимой.

— Но те дома вообще состояли из ската, подобно шалашам. Не знаю, был ли у них второй этаж с маленькой комнатой. Или только чердак, где лежат вещи, сушатся травы. А чердачный воздух не дает холоду и зною одолеть человека. Ты тут живешь один, нужен ли тебе второй этаж? Поместился бы и на первом.

— Конечно, — отвечал Клюзнер. — Но тогда в доме не было бы лестницы. А я люблю лестницы.

Лестницы казались ему едва ли не главной деталью дома. Студентом первого курса, мечтавшим об архитектуре, застывшей музыке, до курса третьего, пока натуральная музыка не увела его в свои просторы, он постоянно рисовал лестницы, — срисовывал, проектировал. Он любил строения, состоявшие из лестниц: маяки, крепостные и сторожевые башни, пожарные вышки. Его очаровывали потерны, полупотайные крутые узкие ступени в толщине стен фортов и дач времен модерна, забежные повороты, средневековую пару — вверх, на башню, вниз, в темницу; барочные извивы перил. Если бы пришло ему на ум читать святоотеческую литературу, он начал бы с Лествичника. В псалтыри он всегда перечитывал песни степеней, то есть ступеней. Ему нравилось название «La Scala», означавшее «лестница». Ему снились лестницы, сны повторялись, главных было три: с лестницами-эшерами, прижатыми к стенам куба некоей башни, бывшей центром замка либо тюрьмы (одна только для подъема, другая только для спуска, переплетены так, что не угадать, не единожды, подымаясь, попадаешь на спуск, чтобы снизу начать подъем сызнова, вслепую); с лестницей-ни-шагу-назад, чьи ледяные или стеклянные ступени проламывались под ногами, ускоряли подъем, беги вперед, спуск невозможен, невозвратное движение вверх, — и козьи тропы, неровные плоскости, поросшие травой, на склоне горы или холма, манящие ввысь: идущий видит только небо, не знает, что там, за горою, за вершиной холма.

Ему, фронтовику, только что введенному на один из руководящих постов Союза композиторов, поручили для Союза подобрать какой-нибудь ленинградский особняк, он ходил по пустым кубатурам прекрасных зданий — выбор его решили лестницы — в частности, узкие деревянные на антресоли, винтовая чугунная дома Гагариной на Большой Морской.

Соседи, строившиеся в Комарове или в Репине, — Баснер, Гранин, — консультировались у него именно по поводу лестниц, он советовал, рисуя на ходу с превеликим удовольствием. «Деревянная лестница придает дому шарм», — повторял он. Всякий раз с радостью открывал он двери в подворотне на Фонтанке, первый взгляд — ступеням, звавшим его в комнату, точно в башню замка.

Абгарка нагнал Толика, несшего куда-то стремянку, и прильнувшего по пути к пивной Иппокрене, и сел на ящик.

— Устал я спать, — сказал Абгарка мрачно. — Как я устал спать. Опять чужие сны снятся. Лестницы стеклянные, поющие, перепутанные.

— Как ты узнаешь, что они чужие?

— Так не понимаю я их.

— А свои сны ты понимаешь? — осведомился Толик.

— И свои не понимаю, — сказал Абгарка. — Но совершенно по-другому.

Толик, озадаченный, только в затылке почесал.

— Узнаю брата Колю, — сказал карлик, подходя со стороны Дровяного переулка, — обмер у трех углов на перепутье, стоит, репу чешет.

Глава 36

ПЕРЕПРАВА

Переправа есть подчеркнутый, выпуклый, чрезвычайно яркий момент пространственного передвижения героя.

Все виды переправы указывают на единую область происхождения: они идут от представлений о пути умершего в иной мир…

В. Я. Пропп «Исторические корни волшебной сказки»

В некоторые, особо неудачные, неприятные, тяжелые дни вечерний подъем по лестнице Комаровского дома, так же как по лестнице квартиры-дворницкой на Фонтанке, ведущей из крошечной прихожей (называемой, как известно, вестиблюем) в комнату, отнимал у него все силы, словно преодолевал он не два, не полтора невеликих марша, а некое немыслимое альпинистское восхождение в гору. Тогда он падал на кровать, едва успев разуться, засыпал мгновенно, не раздеваясь. Чаще всего его выбрасывало из этой несусветной немыслимой усталости в сон о переправе, как могло бы выбросить на берег рыбу.

Постоянным было только то, что он строил мост, как на войне наяву, вместе с солдатами своего штрафного батальона, чтобы войска могли переправиться со своего берега на берег, занимаемый противником. То есть всякий раз он был в роли Харона, перевозящего с берега жизни на берег смерти, это тоже была совершенно реалистическая деталь, бытовая, правда жизни, поскольку в жизни и те, с кем возводил он свой мост под огнем врага, и те, кто переправлялся с криком и лязгом на ту сторону, погибали, благодаря его усилиям, он видел их трупы и в ледяной воде, и на свежих бревнах творения своего из-под собственного топора; не единожды он молча называл себя перевозчиком в царство мертвых.