Искусство провокации. Как толкали на преступления, пьянствовали и оправдывали разврат в Британии эпохи Возрождения

Открытый рот казался отвратительным прежде всего потому, что он, как и телесные жидкости, служил брешью в границе между внешним и внутренним. Заглянуть внутрь чужого тела – это слишком интимно и немного отвратительно. Внутренний мир – это вещь приватная. Лишь в браке, когда двое становятся «единой плотью», дозволялось проникать в этот мир и делиться им. Влажность рта тоже казалась отталкивающей, связанной с разложением, распадом и грязью. Чистота, напротив, всегда увязывалась с сухостью. Вильям Фистон в «Школе хороших манер» (1609) называл «слюнявость» («driveling») рта «отвратительной» и предупреждал: «опасайтесь такого зверства». Не забывайте и об оскорблениях, высмеивавших открытый рот: «лягушачий рот», «рот как у камбалы», «слабая челюсть» и так далее; все они вызывали в голове образ широко раскрытого отверстия. Открытый рот также ассоциировался с бестолковостью пьяницы или идиота – иными словами, полной противоположностью здравоумия и самоконтроля. Несовпадением является и то, что врата ада всегда изображали зияющей пастью, пожирающей людей.

Когда авторы учебников хороших манер для богатых детей хотели отучить молодых читателей от некоторых грубых привычек, они часто утверждали, что так делают только простолюдины – например, вытирая нос рукавом, вы вели себя, «как торговка рыбой». Но верно ли это с точки зрения застольных манер? Оскорбится ли торговка рыбой, если вы неаккуратно едите? Обидится ли колесник, если у вас жирные пальцы или вы выудите из миски лучшие куски?

С практической точки зрения некоторым из этих правил может следовать даже последний нищий. Жевать с закрытым ртом, например, совсем недорого, а научиться этому может даже самый маленький ребенок. Но некоторые элементы хороших манер, конечно, беднякам были недоступны.

Использовать за столом салфетку – это, конечно, хорошо, если у вас есть тканевая салфетка и возможность ее стирать, но у многих ли была такая возможность? На вопрос ответить будет нелегко. У нас, конечно, есть свидетельства о том, какое имущество хранилось в домах у людей, – сохранилось немало посмертных описей имущества, но подобные описи представляют для историка немалую проблему. Во-первых, сами документы далеко не всегда хорошо сохранялись: в одних регионах их множество, в других – практически не найти. Кроме того, описи намного полнее у богатых людей, которым было что оставить наследникам, а описей имущества бедняков очень мало. Замужние женщины формально вообще не имели собственности, так что с практической точки зрения у нас имеются только описи имущества глав домохозяйств: мужчин, вдов и старых дев. Далее, составителями списков могли быть официальные лица, друзья или соседи, и у всех них были разные представления о том, что вообще нужно включать в список, насколько подробным он должен быть и в какие именно группы объединять предметы. Так что в одной описи мы видим, например, все содержимое дома в одной группе плюс «всю домашнюю утварь» скопом, а в другой отдельно перечисляется каждая ложка. Поскольку салфетки – это вещи маленькие и не очень дорогие, вполне возможно, что отнюдь не все считали, что их нужно упоминать в описи. Таким образом, опись имущества дает нам представление о своеобразном минимуме. Мы знаем, что в доме точно было, но можем лишь догадываться, что именно не стали записывать. Отсутствие доказательств, как скажет вам любой историк или археолог, не является доказательством отсутствия.

Не забывая обо всем вышеописанном, давайте заглянем в несколько описей имущества, чтобы получить представление (пусть и довольно-таки расплывчатое) о владении салфетками. В данном случае мы рассматриваем подборку из всех 130 сохранившихся завещаний и описей небольшого торгового города Банбери, графство Оксфордшир, в период с 1591 до 1611 года; в 53 из этих 130 документов упоминаются салфетки. Еще в шестнадцати документах просто говорится обо «всем белье» или «всем столовом белье», в состав которого салфетки могли входить, а могли и не входить. Самым большим любителем салфеток оказался ушедший на пенсию викарий – на момент его смерти в доме было девяносто салфеток; ненамного от него отстал цирюльник, у которого их набралось восемьдесят четыре. Впрочем, у большинства их намного меньше. Чаще всего их было не более полудюжины, у двух человек вообще оказалось всего по одной. Скатертей, судя по этим описям, было намного больше – почти вдвое больше, чем семей, – и удалось найти лишь одну семью, у которой были салфетки, но не было скатерти. Не стоит удивляться, что у более богатых семей салфеток было больше, но то, что хоть по несколько салфеток, но было даже у бедняков, на самом деле говорит о многом. Томас Бест, например, был рабочим-поденщиком, оставившим после себя жену и трех маленьких детей. У них был маленький домик с крохотным участком земли и минимальным набором мебели. Совокупно его имущество стоило всего 2 фунта 1 шиллинг 8 пенсов, но даже у него была одна салфетка.

В общем, впечатление создается примерно такое: довольно широкие круги населения имели столовое белье, но у очень немногих его было так много, чтобы с каждым приемом пищи использовать свежую салфетку. Судя по всему, существовало определенное общественное давление, заставлявшее даже низы общества подражать хорошим манерам элиты – по крайней мере в особых случаях. Скатерти и салфетки в крайне малой степени помогают семье выжить, но даже люди, знавшие, что такое голод, были готовы тратить на них деньги.

Более широкий обзор описей имущества за более долгий период и в разных местах показывает, что столовое белье стало одним из первых предметов роскоши, появившихся в домах простолюдинов. В 1550-х годах вне домов дворян и купцов оно еще было редкостью, но распространилось очень быстро, как только у людей появились средства. Лишь кровати и постельное белье, похоже, пользовались более высоким приоритетом у широких слоев населения. Если ранжировать описи имущества по ценам, то иерархия трат сразу становится очевидной. На самом низком уровне люди тратятся в первую очередь на самые простые и практичные вещи: пару посудин для готовки, один-два стула, один набор одежды, несколько простейших инструментов. Если настают хорошие времена, они приобретают кровать, матрас и, может быть, стол и сундук. Следующий уровень комфорта – белье: сначала – простыни и покрывала для постели, потом одна-две скатерти, потом полотенце для мытья рук, «ткань для питья» (я считаю, что это тряпка, которой протирали общую чашку после каждого использования) и набор салфеток. Лишь набрав достаточный запас белья, люди начинали закупаться другими предметами роскоши и показателями статуса, например оловянной посудой, подушками, более красивой мебелью и т. д.

Хорошие манеры за столом явно имели большое значение для многих, не только для богачей. Так что, вполне возможно, вы оскорбите местного колесника, мельника или даже простого рабочего-поденщика и их семьи, если будете пренебрегать хорошими манерами за столом. Возможно, если у них очень мало столового белья, особенно их будет интересовать мытье рук и небольшие, аккуратные порции – это позволит избежать дополнительных стирок и сильного износа тех немногих скатертей и полотенец, которые у них все-таки есть. Точно мы узнать не сможем, и, скорее всего, стандарты разнились от семьи к семье, но высокомерные насмешки высшего класса над манерами простолюдинов не обязательно принимать за чистую монету. Даже очень небогатые люди уделяли внимание обеденным ритуалам и были готовы расстаться с заработанными тяжким трудом деньгами, чтобы повторить их. Представьте, как вы их расстроите, если придете к ним домой, потребуете еды и станете кидать кусочки, которые вам не понравились, через плечо, рыгать, пускать ветры и вытирать жирные руки о дорогую скатерть.

Впрочем, у нас есть два довольно расплывчатых намека на существование двух групп людей, которые не слишком усердно следили за своими привычками. Старые, богатые и, что еще важнее, влиятельные члены общества получали определенную индульгенцию на весьма сомнительное поведение, как у описываемых мистером Деккером «лохов». «Ешьте как можно бесцеремоннее, – инструктирует он, – ибо именно это подобает джентльмену». В учебниках хороших манер, где молодых дворян учат вежливой жизни, им часто напоминают, что они не должны оскорбляться или даже выказывать неодобрение поведением тех, кто «выше» них. Высокопоставленные люди были совершенно не обязаны соблюдать все правила приличия и уважения в отношении подчиненных. Элиту обучали подстраивать манеры под окружающих. В присутствии людей более высокого положения требовалось соблюдать полный формальный кодекс, а вот среди равных вы могли вести себя и более вольно, если достаточно хорошо их знали. Ну а перед «низшими» вы вообще могли не напрягаться – если, конечно, вы не слишком щепетильны или не хотите выказать им особую благосклонность. Собственно, в некоторых ситуациях определенная неформальность обращения с подчиненными считалась знаком фавора, снисходительной близости и дружбы. Вместо того чтобы быть далеким и отрешенным, дворянин, который пукал вместе со своими ливрейными слугами и смеялся над этим, на время разрешал им расслабиться в своем присутствии.

Как и всегда, все дело в степени и контексте. Джентльмен в таверне, который громко портил воздух, хлюпал супом, сморкался в скатерть и забирал себе все самые вкусные деликатесы, мог считать, что демонстрирует тем самым свою власть и превосходство и давит авторитетом на простолюдинов, но читатели Томаса Деккера делали собственные выводы и тихонько вписывали в счет несколько лишних цифр. (Мистер Деккер даже специально напоминает своим простакам, чтобы они ни в коем случае не ставили под сомнение цифры в счете и вообще не присматривались к ценам, которые туда вписаны.) Они чувствовали оскорбление, подразумеваемое грубым поведением. Они знали формальный кодекс поведения, догадывались, когда им умышленно пренебрегают, и понимали, что подобная несдержанность – это проявление агрессии и высокомерия.

Другую группу, которая умышленно пренебрегала правилами, вы найдете среди особенно набожных. Мы уже встречались ранее с людьми, которые считали, что притворство и показуха по сути своей аморальны. Некоторые из них отказывались от общепринятой демонстрации почтения и уважения, не снимая шляп и не кланяясь; пренебрегали они и другими хорошими манерами. И квакеры, и пуритане считали, что тем самым отделяют «пустые церемонии» моды, которые можно считать обманом, от «естественной честности» поведения, порождаемой искренним беспокойством за благополучие других.

Линию, отделяющую «пустые церемонии» от «естественной честности», можно было проводить в самых разных местах, вызывая серьезный культурный диссонанс. Николас Бретон, например, был явно человеком набожным, находился в религиозном «мейнстриме»; его могли, конечно, назвать «страстным протестантом», но пуританином он точно не был. Тем не менее излишне суетливые и тщательно соблюдаемые манеры явно его не радовали. В своем трактате «Королевский двор и деревня» (1618) он противопоставлял «изящные блюда, красиво приправленные и аккуратно поданные», которыми питались честолюбцы и придворные, «цельной пище, полным тарелкам, белому хлебу и крепким напиткам, чистым подносам и белью, хорошей компании, дружеским разговорам, простой музыке и веселой песне» якобы более достойных и честных жителей сельской местности. Аристократические обеденные ритуалы он осуждал с явным отвращением, утверждая, что их место – лишь при дворе и в прошлом:

Помню, отец рассказывал мне о мире порядка… нельзя ни положить поднос, ни сложить салфетку в неверном порядке; ни тарелку поставить не так, как нужно, ни каплуна разрезать, ни кролика расшнуровать не вовремя; ни гуся разделать, ни пирог порезать не в том порядке; ни стакан наполнить, ни чашу поставить на стол не вовремя; ты не должен ни стоять, ни говорить, ни смотреть не так и не туда… но разных домов у нас много, и каждый требует своего порядка, а хорошие манеры должны везде поддерживать порядок; но насколько же сейчас мы спокойнее.

Что особенно интересно, он упоминает «чистые подносы и белье» в списке хороших деревенских манер, а вот к складыванию салфеток относится с презрением. Чистоту в еде он хвалит как простую, честную любезность, признак настоящей гармонии между всеми, кто сидит за столом. А вот модное фигурное складывание салфеток – это, по его мнению, уже пустые, необязательные церемонии.

О том, что складывание салфеток довели в Англии до степени искусства, свидетельств довольно мало, но вот в Италии, из которой по Европе разошлось множество различных мод, практика стала весьма заметным элементом любого элитного ужина. Складывали, конечно, не личные салфетки, которые клали перед обедающими, а особый набор, сделанный специально для этих целей. Церемониальный обед, описанный Винченцо Червио в книге Il Trinciante («Раздельщик»), начался с того, что из сложенных гармошкой белых салфеток сложили замок. В башнях и внутренних двориках этого замка из накрахмаленных салфеток сидели живые птицы и кролики, одетые в коралловые ожерелья. Когда гости вошли в комнату под аккомпанемент музыки и фейерверков, открылись салфеточные ворота, и животные вылетели и выскочили на волю.

Первая книга, посвященная технике складывания салфеток, вышла в 1629 году под названием Li tre trattati («Три трактата»). Ее автором стал Маттиа Гигер, который работал в Падуанском университете, обучая молодых людей высокого происхождения искусству нарезания пищи, обслуживания за столом и складывания салфеток. Также этих молодых людей обучали правилам геральдики и символизму эмблем, чтобы они могли с помощью описанных Гигером методик сконструировать сложные, многозначительные центральные фигуры для столов. Подобные фигуры были очень ценны: они демонстрировали образованность и эрудицию не только их авторов, но и обедающих, которые оценивали их художественные достоинства и рассуждали о различных аллюзиях и смыслах, заложенных в них. Подобные моменты обеденного ритуала подчеркивали эксклюзивность и социальный престиж мероприятия. Снобы получали отличную возможность похвастаться перед своими менее привилегированными знакомыми тем, какие модные обеды с фигурами из салфеток посетили за последнее время. Но для других, того же Николаса Бретона, складывание салфеток стало целью для насмешек – возмутительным примером пустой церемонии и позерства.

Если разница между салфетками, которыми вытираются, и салфетками, из которых делают сложные скульптуры, более-менее понятна, когда речь идет о моральности хороших манер, то другие вопросы вовсе не так просты. Представьте, что один из ваших гостей громко рыгнул за столом. Вы могли оскорбиться его плохими манерами, неуважением к чувствам окружающих – но если гость хотел вызвать у вас замешательство, то он мог воззвать к Богу и к тому, насколько ценна простая честность в повседневной жизни. Как неловко: вы-то думали, что это вы заявили о своем моральном превосходстве, и тут вас осадили, напомнив, что не нужно ставить внешние проявления выше религиозной строгости.

Как мы уже видели, вопросы о том, насколько правомерны маскировка, сокрытие и притворство, стояли в первой половине XVII века довольно остро. Многие формы вежливого самоконтроля могли показаться лицемерием. Вильям Гаудж, в 1622 году описывая высказывания пуритан, приводил в том числе фразы: «Многие, у кого нет и искры страха божьего в сердцах, умеют держать себя очень ровно и манерно» и «Хорошие манеры – препятствие для благодати». (Он считал, что это плохие аргументы, но все равно потратил время, чтобы описать и опровергнуть их.) Но было ли такое поведение – прикрывать рот при зевке или отрыжке, отворачиваться при кашле или плевке, придумывать какие-нибудь отговорки, чтобы никто не подумал, что вы вышли из-за стола, чтобы отлить, – подобающим для набожного человека?

Здесь, похоже, мы видим второе разделение между природой «хорошего» и «плохого» поведения. Прикрытие наготы всячески поощрялось Библией, а вот о маскировке или прикрытии своих действий там ничего не говорилось. Если вы хотите следовать Закону Божьему, свободному от искусственных кодексов, придуманных людьми, вам намного легче быть скромными и вежливыми в одежде, а не искать для себя оправдания, зачем сдерживать отрыжку.

А еще мы часто встречаем жалобы о слишком «напускном» поведении излишне набожных людей. «Когда пуританство стало полноценной фракцией, особенно фанатичные мужчины и женщины выделялись своими напускными привычками в поведении и общении», – пишет писательница и поэтесса Люси Хатчинсон с явной враждебностью. В дополнение к «хромающей» походке часто жалуются на одежду, прически и манеру речи – наиболее публичные и заметные элементы самопрезентации. Но все равно остается ощущение, что в красивую обертку «я святее тебя» завернуты не очень хорошие манеры, которые вызывают раздражение и дискомфорт.

Те, кто особенно стремился показать себя «набожными», часто называли себя «просто говорящими», «честными в делах» или «простыми в манерах»; эти фразы мне отдаленно напоминают современного человека, который начинает говорить со слов «не хочу вас обидеть, но…», после чего произносит что-то очень оскорбительное, провоцируя вас на реакцию. Фраза «извините, говорю как есть» после какой-нибудь грубости работает примерно так же. Говоря так, вы заявляете о своем праве отказаться от доброты и хороших манер в пользу высокого морального авторитета «истины». Да, я хорошо понимаю, что моя интерпретация очень субъективна и не основана ни на чем, кроме моих познаний в современной культуре, но я считаю, что нельзя исключать возможности, что фразы вроде «мои манеры просты» играла примерно такую же роль. Если вы когда-нибудь сможете отправиться в прошлое, пожалуйста, проверьте это и расскажите мне.

Жажда мучает

Пить или не пить, вот в чем вопрос. Что считается более грубым в пабе: сразу отказать, возмутив всех вокруг, или же все-таки приложиться к кружке? И то и другое можно посчитать плохим поведением. Отказаться выпить – это оскорбление и открытая провокация, а пьянство – это отвратительное, животное поведение. Опять-таки все зависит от контекста и степени. Алкоголь пили все. Слабоалкогольный эль и пиво были главным повседневным напитком. Воду пили либо опустившиеся на самое дно нищеты, либо, как гласит пословица, корнуольцы (что само по себе может говорить о более низком стандарте жизни), и обычно по необходимости, а не потому, что очень хотели. Тогда считалось, что эль и пиво имеют определенную питательную ценность, а вода бывает «плохой» и вредной.

Эти «знания», конечно, были получены не из современного научного анализа, а на основе простого опыта. Застоявшуюся, затхлую или грязную воду часто считали причиной болезней и плохого здоровья. Согласно очень популярному медицинскому справочнику Эндрю Борда «Рацион здоровья», например, «вода сама по себе не полезна для здоровья англичан». Единственная вода, которую он рекомендовал пить, содержалась в разбавленном вине, и то он советовал фильтровать и кипятить воду, прежде чем добавлять ее в вино. Эль (делался из ферментированного ячменя, дрожжей и различных традиционных травяных добавок, но без хмеля), с другой стороны, Борд считал «для англичанина самым естественным напитком», который «делает мужчину сильнее», а вот пиво (в него добавляли хмель, который улучшал вкус и служил одновременно консервантом) было «естественным напитком для голландца», но оно «делает мужчину толстым». Этот справочник был написан в 1540-х годах, когда пиво еще считалось импортным напитком, известным в основном в столице. Когда пиво распространилось, вытеснив традиционный эль почти везде, кроме самых отдаленных деревень, беспокойство из-за лишнего веса быстро улетучилось. А вот рецепт разбавленного вина – это хорошее напоминание о том, что большинство людей в основном пили очень слабоалкогольное вино, эль и пиво. Когда мы читаем о солдатах или крестьянах, которым выдавали по восемь пинт (около 4 литров) эля в день, не нужно представлять себе современные стандарты. Точное содержание алкоголя в исторических напитках установить крайне сложно, но современники давали очень четко понять, что существовало два основных вида напитков: сильно разбавленная «обычная» версия, которую ежедневно пили и мужчины, и женщины, и дети, и намного более крепкая – для празднеств и общественных мероприятий.

Когда я пыталась готовить пиво и эль по рецептам XVI века, результаты выходили весьма разнообразными, но в общем и целом можно сказать, что мои домашние настойки («малые эли») были примерно втрое-вчетверо слабее, чем современное бочковое пиво, а «крепкие» эли по крепости были примерно между бочковым и бутылочным. Если выпить восемь пинт малого эля в течение дня, когда вы занимаетесь тяжелой физической работой, вы даже особо не порадуетесь, не говоря уж об опьянении – особенно учитывая то, насколько стойким становился организм, который с детства получал регулярные дозы этого напитка. Когда вставал вопрос «пить или не пить», речь обычно шла о крепком эле, пиве или неразбавленном вине; повсеместное употребление слабых напитков принималось как должное.

Явное пьянство раздражало многих людей самых разных профессий. Не стоит удивляться, слыша, как известный пуританин Вильям Принн описывает пьяниц как «отвратительных, свиноподобных, нерасчетливых и шумных», но глубокая враждебность, озвученная в популярной балладе 1624 года «Закон для сквернословов и пьяниц», говорит о том, что отвращение и гнев в отношении пьяниц не ограничивались ни классом, ни религиозными взглядами. Вот как начинается вторая часть:

Вы, прожигающие жизнь В животном пьянстве, Пока ваши тела И дыхание не провоняют; Вы, сидящие, присосавшись К крепкой бочке, Пока в лохмотья Не превратится ваша одежда; Вы, своим хлебаньем Преображающие лица, Превращающие себя из людей В свиномордий.

Пьяница в самом своем неприглядном виде

Баллада сопровождалась гравюрой, изображавшей человека, который стоял у стола возле гостиницы или таверны. Его шляпа сдвинута набекрень, а нос изображен большим и заштрихован в попытке передать яркий цвет на черно-белом рисунке. Он стоит, расставив ноги, над горшком для мочи, словно страдая от недержания, а изо рта у него исторгается струя рвоты.

То была довольно популярная тема для баллад, позволявших читателям посмеяться над идиотами, которые отступили от честных увеселений и дружбы в сторону отвратительных привычек. «Some were carousing while others were singing, / others like sots lay dead drunk on the floor, / Some at their fellows glasses were slinging, / Another vomiting behind the door» («Одни веселились, другие пели, третьи лежали на полу мертвецки пьяными; кто-то кидался в друзей стаканами, кто-то блевал за дверью») – вот такой куплет был в другой балладе, тоже с явным удовольствием проиллюстрированной.

Подобное довольно жестокое удовольствие от наблюдения за наиболее отвратительными аспектами пьянства мы видим и в реальной жизни – на примере Томаса Марша из Лейер-Марни, графство Эссекс; этот случай описан историком Марком Хейлвудом в книге Alehouses and Good Fellowship in Early Modern England («Пивнушки и веселые компании в Англии начала Нового времени»). Томас Марш был одним из группы людей, которые собрались в среду вечером в пивной Тёрнера; среди выпивавших был и приходской констебль Джон Лафкин. Именно из-за участия Лафкина этот случай привлек внимание суда: констебля обвинили в неисполнении служебных обязанностей. Джон Аултингс, проходивший по делу свидетелем, прибыл в пивную в шесть вечера, когда веселая компания уже собралась. Примерно в девять вечера Джон Лафкин драматичным тоном потребовал от владельца принести «фаулер» («fowler»), большой «каменный горшок», в котором, по прикидкам Аултингса, содержалось почти два галлона (около 9 литров) крепкого пива. Возможно, в какой-то момент его наполнили заново, ибо когда наш свидетель, который переночевал в одной из комнат на втором этаже, с утра спустился вниз, Лафкин и еще несколько человек все еще «играли». Томас Марш, однако, был «настолько пьян, что крепко уснул за столом, опустив голову, пуская пену и слюни и даже обмочившись во сне». Его друзья решили, что это отличная шутка, притащили мешок и надели его Маршу на голову. Когда Томас Марш не отреагировал – он явно потерял сознание, а не просто уснул, – Джон Лафкин крикнул ему в ухо, что его теперь будут называть «фаулером», а потом расстегнул ему гульфик, выставив гениталии на всеобщее обозрение. Лишь на следующее утро последний из этой пьяной компании покинул пивную – они сидели там сорок восемь часов кряду.

Не считая потери сознания и рвоты, пьяницы были легкой жертвой и для других пороков: от азартных игр, курения и драк до выставления себя полными дураками посредством танцев

Если уж самый большой сосуд в пивной имеет собственное прозвище («фаулер»), становится совершенно ясно, что запойное пьянство таких масштабов не было чем-то необычным в приходе Лейер-Марни. В подобных заведениях можно было купить отдельные кружки или чашки с пивом и элем, но чаще всего люди, приходившие компанией, покупали на всех большой кувшин и, возможно, приносили свои кружки. Благодаря этому владельцам пивных не обязательно было покупать много посуды, а совместная выпивка становилась куда более дружеским действом; с другой стороны, из-за этого очень трудно оценить, сколько же на самом деле выпил Томас Марш. Может быть, его погубила именно нерасчетливость.

Самый верный способ вызвать чужое отвращение – напиться до потери сознания, рвоты или недержания мочи. Громко петь и кричать поздно вечером, идти по улице, шатаясь и натыкаясь на людей, и ввязываться в драки – тоже неплохие способы оскорбить и разозлить прохожих, которые действуют и сегодня. Было еще и долгосрочное неодобрение – в том случае, если вы тратили все деньги на выпивку и не могли обеспечивать жену, детей и себя. В таких случаях даже ваши старые собутыльники могли сделать вид, что вас не знают; этому посвящена жалобная баллада 1615 года «Никто меня не любит»:

Нет у меня звонкой монеты, И пью я сутками, И друзья меня сторонятся, Никто меня не любит.

А вот если пить умеренно, оставаться «веселым» и хорошим компаньоном и при этом не предаваться «пьянству», то с вами все будет хорошо. Умеренно пьющий человек никого не расстраивал и не раздражал – он как раз считался честным малым. На каждую балладу, проклинающую пьяниц, приходилось две, в которых воспевалась добродетельность веселых собраний, на которых пропускали стаканчик-другой, хотя некоторые из них были довольно непочтительны. Баллада начала XVII века «Прогнать холод» рисует картину тепла и гармонии: «Старые распри забываются на дне кувшина», когда соседи встречаются за кувшином эля. Более элитные поэмы и песни посвящены ценности вина (а не пива или эля) для вдохновения остроумных разговоров и плавных стихов. Поэт и драматург Бен Джонсон и его друзья были особенно плодотворны в этой области. Еще одно достоинство алкоголя, на которое часто указывали в более скромных произведениях о питии, – он помогает справиться со стрессом и напряжением повседневной жизни. Людям советуют «отбросить заботы» или пить, смеяться и петь, «несмотря на все беды». Но главное достоинство совместных выпивок – это все-таки дружба, добрососедство и товарищество.

Разницу между запойным и умеренным употреблением довольно четко описывают в балладе «Здоровья всем добрым друзьям», которая начинается со слов «Be merry my hearts, and call for your quarts, / and let no liquor be lacking» («Будьте веселы, друзья, и доставайте свои кварты, и пусть напитков хватит всем»), но во втором куплете все-таки звучит и предупреждение:

Нельзя нас назвать пьяницами, Пока мы ведем себя хорошо, Будем пить, но останемся цивильными.

Быть «цивильным» – вот ключ. Само по себе употребление алкоголя – не плохое поведение; пока вы следуете правилам приличия, то есть не демонстрируете окружающим свои телесные жидкости или что-нибудь совсем интимное, вы ведете себя хорошо. Если вы контролируете себя, вы «хороший человек», а вот если не можете или не хотите, то ваше пьянство отвратительно.

До сих пор мы говорили только о мужчинах-пьяницах. Однако женщины, естественно, тоже напивались вдосталь. Елизавета Кларк, в девичестве Киффин, – особенно характерный пример. Она жила в приходе Миддл, графство Шропшир, во второй половине XVII века, и Ричард Гау, один из соседей, рассказывает, как однажды вечером ее муж Фрэнсис «пошел за ней в пивную очень темной ночью, но она, не желая возвращаться, притворилась, что на улице так темно, что она ничего не видит; он сказал, что отведет ее за руку, и они прошли половину дороги до дома, и тогда она притворилась, что потеряла туфлю, и едва он отпустил ее руку и стал шарить в поисках туфли, она убежала обратно в пивную, заперла дверь и так и не пришла домой». Елизавета была не единственной в деревне любительницей выпить. Джудит Даунтон «ежедневно ходила в пивную», где «проматывала имущество мужа так быстро, что это казалось невероятным». Вильям и Джудит Кроссы были настоящей семейной командой, оба «одержимые привычкой к пьянству», и тоже очень быстро растратили все свои деньги.

Пивные и пьянство были доступны не только мужской половине населения, тем не менее есть свидетельства, что к женскому пьянству относились менее терпимо, чем к мужскому. Немецкий путешественник Томас Платтер удивился, что женщинам вообще разрешают публично пить, отметив, что «особенно любопытно то, что женщины, как и мужчины, а то и чаще них, ходят в таверны и пивные для удовольствия. Они считают большой честью, если их возьмут туда и угостят вином с сахаром; а если пригласят только одну женщину, она приведет с собой еще трех или четырех, и они будут весело произносить тосты в честь друг дружки». Отметим, что женщин «приглашают» в таверны, и это считается своеобразным подарком. Если посмотреть на одну из весьма немногочисленных баллад, прославляющих женскую дружбу в пивной, то мы увидим в них похожий тон: там говорится, что подобные собрания допустимы, но с определенными оговорками.

Так выпьем же за наше здоровье, Сегодня нам будет весело: Вчера наши мужья ушли на всю ночь, А сегодня мы придем домой, когда захотим. Выпьем теплого вина с сахаром — Видите, сегодня холодно? И давайте тратить деньги не считая — Мы так редко собираемся вместе.

Эта баллада под названием «Четыре остроумные сплетницы, склонные к веселью» (ок. 1630) – довольно-таки дерзкая вещица, полная отговорок. Историк Аманда Флезер в своей книге Gender and Space in Early Modern England («Гендер и пространство в Англии начала Нового времени») проанализировала упоминания людей, присутствующих в пивных, в судебных делах Эссекса и обнаружила, что женщин среди них было 36 процентов, – так что можно сказать, что поход в пивную для женщины считался совершенно нормальным, допустимым поведением. Впрочем, игнорировать различные оговорки и ограничения для пьющих женщин тоже нельзя. Дело Джейн Бун, Анны Мельбурн и Елизаветы Багг, собравшихся в лондонской таверне в 1631 году, – хорошее напоминание о действовавших двойных стандартах. Три одинокие женщины спокойно выпили «жженого вина» (ферментированного вина вроде бренди), затем пошли к владельцу заведения и попытались расплатиться. Тот был в ярости и заявил, что слуга вообще не должен был их обслуживать и что они не должны больше здесь появляться никогда. Елизавета запротестовала, сказав, что они вполне могут расплатиться за выпитое, но трактирщик в ответ назвал ее «шлюхой» («jade») и добавил, что «все, кто с тобой пришли, тоже шлюхи».

А что насчет отказа от выпивки? Мы уже встречались с важной в данном случае концепцией: «за здравие» («a health to…»). Пить «за здравие» было так или иначе обязательным для всех. Когда кто-то (обычно мужчина) вставал, поднимал бокал и произносил волшебные слова, все остальные мужчины обязаны были выпить. Проповедник Томас Томпсон, похоже, однажды обидел целую комнату, отказавшись пить. В одной из своих проповедей 1612 года он всячески ругает этот обычай, но дело там явно еще и в каком-то личном дискомфорте: он говорит, что человека, который отказывается пить, «не считают хорошим малым и обзывают подкаблучником или пуританином».

В правление Генриха VIII обычай был довольно невинным: за здравие (обычно короля и/или хозяина дома) пили один или, может быть, два раза на каком-нибудь празднике или другом важном мероприятии, но вот к тому времени, как в 1625 году на трон взошел Карл I, он получил куда более широкое распространение. За здравие пили все кому не лень. «Веселые парни» из одной баллады по очереди пьют за здоровье каждого из них в пивной: «Вот, честный Джон, я пью за тебя, за Уилла и за Томаса». В другой балладе была строчка «За тебя, добрый Гарри»; она звучала рефреном после каждого куплета, и в этот момент нужно было пить (а куплетов было больше двадцати). И похоже, просто глотком «для приличия» было не отделаться. «Каким позором было для человека оставить каплю на дне кружки! Каким оскорблением было для компании не пожелать здоровья всем и каждому!», а уж пропустить пару заздравных тостов было «величайшим неуважением и оскорблением, какое можно было нанести персоне, за здравие которой пили», – отмечает Клемент Эллис в 1660 году, добавляя, что за такое дело могли даже вызвать на дуэль.

Обязательность была одним из главнейших аспектов заздравных тостов. После того как ритуал начинался, отказаться не было уже никакой возможности. Для тех, кто хотел повеселиться, это было как раз весьма кстати. Предложите тост, и вашему приятелю на другом конце стола, который уже ерзает в кресле и говорит, что с утра надо на работу, придется задержаться чуть подольше. Еще пара тостов, и он уже не сможет трезво оценить последствия своих действий. Заздравные тосты удерживали группы вместе, превращая простые встречи, чтобы пропустить пинту под конец дня, в затяжные, длившиеся до ночи попойки. Ричард Янг в 1654 году писал именно об этом и был явно не рад. «Они завлекают людей за стол, а потом сначала пьют за здоровье такого-то, потом – за здоровье такой-то, моей супруги, потом за здоровье всех супруг по очереди, потом за какого-нибудь лорда или леди, потом за хозяина, за судью, за капитана, за командира и так далее, и уже не могут остановиться».

Кроме того, тосты служили своеобразным «социальным клеем», публичным обменом любезностями: этикет попойки требовал, чтобы тот, кому вы посвятили комплимент, в ответ сделал такой же комплимент. Формальные, шаблонные комплименты помогали быстро найти общий язык даже малознакомым людям. В этих рамках могли без особых трудностей и неловкости общаться представители разных классов – и это весьма беспокоило нескольких комментаторов-джентльменов, в том числе Клемента Эллиса.

Когда роялисты стали проигрывать Гражданскую войну, заздравные тосты стали политическими. Тост «За здравие короля (или королевы)» всегда был одним из самых распространенных, но в тот исторический момент он приобрел совсем иное значение. В 1640–50-х годах тост за монарха был политическим заявлением – вы в открытую заявляли, что поддерживаете короля; многие считали подобное подстрекательством или даже государственной изменой. Но, с другой стороны, тост был простым и традиционным действием, и его можно было произнести где угодно. То была форма протеста, доступная любому человеку, независимо от общественного положения и жизненных обстоятельств. Вы могли выпить за здравие короля тихо, в компании надежных людей, или громко выкрикнуть тост в публичной пивной, произнести его печальным и разочарованным тоном или же, напротив, с надеждой и дерзостью.

К концу 1640-х годов подобные «политические» тосты попали даже в печать – в сборниках баллад появилось немало роялистских застольных песен. Одной из первых стала «За здоровье придворного», и начиналась она так: «Come boyes fill us a Bumper, / wel make the nation Roare» («Давайте, ребята, налейте нам кружку, и вся страна взревет»). В песне призывали «пить до дна за короля» («a Brimmer to the King»), а в этих строках политическая природа песни особенно очевидна:

Мы парни в самом деле верные, Карлу желаем всего наилучшего, Мы знаем, что его кровь королевская, И его имя никогда не падет.

Просто прославлять Карла автору оказалось мало: в балладе еще и поливают грязью парламент и самых заметных его сторонников. Подозреваю, строчку «Pox on Phanaticks» («Пусть оспой болеют фанатики») исполнители кричали с особым удовольствием.

Была, конечно, и определенная опасность. В очень многих случаях у людей возникали проблемы из-за тостов за здравие короля. В пивной «Красный лев» на главной улице Бристоля, например, в 1649 году состоялась большая драка после того, как группа солдат-парламентаристов услышала тост за здравие Карла и маркиза Ормонда. В драке погибло два человека. За короля пило столько народу, и это иной раз приводило к таким беспорядкам, что в 1654 году парламент решил вообще запретить любые тосты за здравие, после чего поэт Александр Браун написал:

Они проголосовали, и нам теперь Нельзя вообще пить за здравие, Ни за короля, ни за Содружество, Что ж – теперь мы будем делать это тайно.

Впрочем, скрытность, судя по всему, была вовсе не обязательной: даже после запрета появлялись все новые заздравные баллады, да и людей, у которых из-за таких тостов возникали проблемы, тоже меньше не стало.

Итак, пить или не пить? И так и этак вы обязательно кого-то разозлите. Либо оскорбите физические чувства людей, обмочившись или проблевавшись, либо их моральные принципы, заставив их к вам присоединиться. Тяжкий грех против добрососедства – отказаться пить, или задеть чьи-либо политические взгляды заздравным тостом, или просто встать и уйти в середине пирушки. Вы можете подорвать чужую репутацию, заклеймив человека пьяницей, если он пьет, или подкаблучником, если не пьет. В общем, почва весьма плодородная.

Вонючий воздух

«[О]твратительно для взгляда, ужасно для носа, вредно для ума, опасно для легких»: король Яков I считал, что курение табака – очень плохая привычка. Впрочем, при этом ему весьма нравились доходы от налогов с продажи табака, на которые в том числе финансировались экспедиции по колонизации Америки. С 1580-х годов широкое распространение табака подарило людям три новых способа разозлить соседей. Самый очевидный – конечно же, курить или нюхать его, что было весьма неприятно для глаз и носа короля; или же вы могли торговать им в тавернах, пивных, аптеках, бакалейных лавках и на шумных вечеринках, доставлявших немало хлопот соседям; наконец, вы могли сами выращивать табак, лишая короля доходов.

Первые клубы дыма принесли в Англию моряки, плававшие в Испанию, когда королем был еще Генрих VIII. К середине 1560-х годов запах табака стал обычным делом в портах, но лишь в 1580-х он стал окутывать тела капитанов, имевших политическое влияние при дворе. Дрейк и Рэли были настоящими знаменитостями, и после того как они переняли привычку североамериканских индейцев, табак по-настоящему распространился по стране. К 1588 году Вильям Гаррисон описывал популярность новой привычки, объясняя для тех, кто, очевидно, вращался в менее модных кругах, что «вдыхание дыма индейской травы под названием табак с помощью инструмента, похожего на маленький черпак, сейчас очень популярно». Немецкий гость Пауль Генцнер, посетивший Лондон десять лет спустя, с немалым удивлением рассказывает: «На этих спектаклях [театральных постановках и травле медведей] и везде в других местах англичане постоянно курят никотиновую траву, известную в Америке как табак».

Англичане курили маленькие трубки, которые требовали немалых усилий в обслуживании. Если вы сами курили трубку или у вас есть знакомые любители трубочного табака, то знаете, что даже современные трубки и сорта табака, отобранные после сотен лет экспериментов, требуют определенных усилий. Табак нужно зажигать, пепел – вытряхивать, чашу периодически заполнять. Держать трубку зажженной довольно нелегко. Учитывая, что в XVI веке чаши трубок были очень маленькими (около двух сантиметров в длину и один – в диаметре), отклонение чаши от горизонтальной оси составляло всего тридцать градусов, а спички и зажигалки еще не изобрели, даже опытный курильщик мог попасть впросак. Так что, слыша, что в начале XVII века люди брали уроки курения, возможно, не стоит так уж сильно над ними смеяться. Или, с другой стороны, стоит, ибо именно к этому призывает нас Бен Джонсон в пьесе «Всяк вне своего нрава» (1600), говоря устами одного из персонажей: «Он приходит сюда каждый семестр, чтобы выучиться курению табака и нескольким новым движениям». «Новые движения» в данном случае означают трюки с дымом. Дымовые кольца умели пускать, конечно, уже тогда, равно как и «дымовые шарики» (несколько маленьких выдохов подряд); особенно модным, впрочем, считалось умение выдыхать табачный дым носом.

Другой драматург, Томас Деккер, рассказывает нам о культуре курения намного подробнее. Он ненавидел курение и делал курильщиками всех своих самых глупых, пустых и антисоциальных персонажей, в какой-то момент даже назвав их «вонючками». В то время курение было еще довольно дорогой привычкой (поэтому трубки были такими маленькими), а весь табак покупался у испанцев или португальцев, и, чтобы поднять свой статус богатого, модного курильщика, можно было купить весьма дорогую атрибутику. Во-первых, вам нужна коробка для хранения табака. Она должна быть относительно непромокаемой и по возможности герметичной. Еще вам нужно разжигать трубку – так что покупайте огниво с кремнем и кресалом, опять-таки достаточно приличного качества, чтобы трут не отсырел. Многие курильщики пользовались специальными маленькими щипцами, чтобы подносить горящие угольки из камина или жаровни к трубке. А еще вам понадобится инструмент для очистки на случай, если трубка забьется. Томас Деккер насмешливо предлагал сделать все эти вещи из серебра или золота, чтобы потом, когда вы спустите на курение все деньги, их можно было хотя бы заложить в ломбард.

Если вы хотели досадить кому-нибудь, пыхнув табачком в лицо, то стоило выбирать для этого наиболее эффективную обстановку. Например, церковь. Католическая церковь в континентальной Европе запретила курение в церкви и всех «священных местах» как отвратительную и безбожную привычку. Англиканская церковь так не поступила, но священнослужители чувствовали себя вправе – даже, собственно, обязанными – метать громы и молнии против «похотливой» природы курения и его якобы тесной связи с пьянством и другими пороками. Если вам не хватит смелости, чтобы закурить в церкви, то можете попробовать вызвать недовольство окружающих за обеденным столом, где запах мог «обратить любой вкус в пепел». Бесконечные разговоры о табаке – его различных типах, что лучше, «трость» («cane») или «пудинг», какой купец его привез, где его вырастили, о цвете, текстуре, сухости и чистоте, о том, насколько мелко его нарезали, о различных болезнях, которые, по мнению некоторых (не всех) медиков, он мог вылечить, – тоже, по мнению некоторых комментаторов, довольно-таки сильно раздражали собеседников, особенно если сопровождались клубами дыма. Другие жаловались, что из-за курения люди стали неразговорчивы, что глупцы затыкают рты трубками и усердно курят, когда не знают, что сказать. Так или иначе, большинство нелюбителей табака были согласны в том, что с курильщиками очень скучно общаться.

В 1614 году на рынки Лондона прибыл первый коммерческий груз табака без посредников с Иберийского полуострова: его привез Джон Рольф из Джеймстауна в Виргинии. Первые годы этого колониального поселения выдались катастрофическими. В 1607 году немало мужчин (и мальчиков, но без женщин) отправились в Америку, вдохновленные тем, что сейчас называют первой в истории настоящей рекламной кампанией. Словно простаки-читатели Томаса Деккера, они приняли все преувеличенные обещания за чистую монету – большинство поселенцев не взяли с собой никакого сельскохозяйственного оборудования, да и земледельческим опытом не обладали. Прибыли они в неудачное время (в Америке стояла засуха), вели себя тоже не лучшим образом, так что вскоре начались стычки друг с другом и с местными жителями; это не сулило ничего хорошего. Несмотря на кораблекрушение и кризис финансирования, в следующие несколько лет за первыми поселенцами последовали другие мужчины с припасами и оборудованием (немногим позже туда наконец приехали и женщины), но дела все равно шли крайне тяжело. Сотни поселенцев умерли от голода и болезней, утонули или погибли в военных конфликтах – были даже случаи каннибализма.

Прибытие Джона Рольфа, который пережил кораблекрушение и потерял на Бермудах жену и ребенка, стало поворотной точкой – вскоре за ним прибыл четвертый флот с припасами. Благодаря улучшившимся условиям он сумел вырастить высокосортный табак, который можно было продать в Лондоне. Предыдущие образцы, которые завозились из колонии, были местной разновидности и никому не понравились, а вот новый сорт вырастили из семян, тайком привезенных с Тринидада. По оценкам Барнаби Рича, солдата, ставшего писателем, в 1614 году, когда привезли первый урожай из Виргинии, в Лондоне было уже 7000 торговых точек для продажи табака. Это, скорее всего, преувеличение, но все-таки дает определенное представление о размере рынка, который могла обслуживать колония. Во многих торговых заведениях табак был не основным продуктом. Основными поставщиками, похоже, служили таверны и аптеки, но были и другие лавки, в которых табак стал главным или вообще единственным товаром. Покупателям часто предлагали оставаться и курить у дверей лавки – так появились новые места для социализации.

Во многих местных лондонских записях в следующую пару десятилетий можно найти жалобы о новой привычке и новых заведениях. Судьи из Серджантс-Инн, например, несколько раз попытались закрыть «соседнюю» лавку, которая немало раздражала их «вонью и запахом табака». Нелюбители табака часто упоминают его запах, но это было далеко не единственным, что они находили отвратительным в подобных заведениях. «Его лавка – настоящее рандеву любителей поплеваться, где люди разговаривают носами, а их слова – дым», – так в 1628 году Джон Эрл описывал типичного торговца табаком. Мы уже отмечали ранее, что табак, как считалось, помогал выводить флегму из организма – все его якобы полезные медицинские свойства основывались на этой характеристике. Кроме того, из-за популярных тогда сортов табака и форм трубок смола поднималась из чаши с дымящимися листьями вдоль трубки и попадала в рот курильщику, и ему приходилось сплевывать эту темную горькую жидкость. Окрестности табачных лавок, должно быть, быстро приобрели характерный облик и постоянный запах.

А теперь перейдем к налогам. Это история, развернувшаяся вдали от столицы, возле зеленых пологих холмов Глостершира, окружавших маленький городок Винчкомб. Там предприимчивая группа людей стала выращивать собственный табак. Не самого, может быть, лучшего качества, более стойкую разновидность, чтобы выдержал климатические условия, но, учитывая отсутствие затрат на перевозку и таможенных пошлин, продавать его можно было весьма дешево. Кроме того, по слухам, он был еще и слегка галлюциногенным, что лишь повышало его привлекательность. К сожалению, король смотрел на все это иначе. Еще в 1604 году, написав свою обличительную речь против злокозненного растения, «Ответный удар по табаку», Яков поднял налог на табак с очень скромных 2 пенсов, как при Елизавете, аж до 6 шиллингов 10 пенсов (примерно на 4000 процентов!). В 1619 году он приказал, чтобы любой табак, независимо от происхождения, провозили через Лондонский порт, чтобы повысить собираемость налогов, и запретил выращивание этой культуры в Британии.

Это, скорее всего, прозвучало для жителей Джеймстауна как сладчайшая музыка: Испании и Португалии, которые торговали в основном через Бристоль, стало куда труднее ввозить табак, а местных поставщиков и вовсе полностью отрезали от конкуренции. Благодаря резко выросшим продажам и благосклонности короля колония решила немного посорить деньгами и купила двадцать мужчин-африканцев, а также оплатила проезд женщин из Британии. Мужчин, которых во время путешествия окрестили, сначала взяли на работу как законтрактованных рабочих, но это равенство с бедными англичанами быстро закончилось, и позже работорговцы избегали каких-либо духовных поучений, которые позволили бы африканцам опираться на христианство наравне с белыми. За мужчин заплатили деньгами, а вот женщин, по сути, приобрели как «жен», отгрузив по 120 фунтов табака за каждую. (Формально женщины не были обращены в рабство; им предложили бесплатное путешествие в колонию, дав понять, что в обмен они отказываются от права выбирать себе мужа; когда они прибыли, мужчины-колонисты разобрали их себе в жены и заплатили компании.)

Жителям Винчкомба, впрочем, нововведения весьма не понравились. Один из крупных фермеров, Джон Стратфорд, всерьез отнесся к пожеланию короля и уничтожил весь свой урожай, но его соседи, более мелкие производители, продолжили выращивать табак, а на следующий год его снова высадил и сам Стратфорд. «Перетягивание каната» после этого продолжалось еще восемьдесят лет. Согласно местным записям, в 1630-х годах на четырнадцати земельных участках выращивали табак, в приходском амбаре для десятины сушили листья, а пару домов на Норт-стрит превратили в магазины, где торговали конечным продуктом. Правящие режимы несколько раз отправляли солдат, чтобы урезонить фермеров. Они сжигали поля, дрались с местными жителями, но ничего не добились. Во время экспедиции 1653 года командир отправил в столицу довольно жалобное письмо:

Я собрал 36 лошадей и рано утром отправился в Челтенем, где обнаружил вооруженную толпу, охранявшую табачное поле. Мы пробились через них и вошли в город, но не обнаружили констебля – лишь новую толпу мужчин и женщин, которые требовали крови за свой табак, так что любое действие привело бы к кровопролитию. Солдаты стояли твердо, с пистолетами наготове, и приказали толпе разойтись, но те не послушались, а из Винчкомба прибыли еще 200 человек. Мэр Кларк не явился, а мне нужны указания. Десять человек даже за 4 дня не уничтожат хороший табак вокруг Челтенема. Корнет отказывается действовать, а некоторые констебли в этих местах сами торгуют табаком и выращивают его. Мне пришлось отступить; судьи лишь мешали, а не помогали нам.

Вам почти жаль его, правда? Почти. Через двадцать три года, очевидно, тоже ничего не изменилось: Сэмюэль Пипс отмечает в своем дневнике, что в Винчкомб снова отправили отряд солдат, «чтобы уничтожить тамошний табак, который местные жители высаживают, нарушая закон, и всегда так делали, и, несмотря на постоянную угрозу уничтожения, часто приводимую в исполнение, они все равно его выращивают».

Если вам нужны еще какие-нибудь советы по поводу того, как досадить некурящим, предлагаю вам воспользоваться самой потрясающей из когда-либо сделанных иллюстрированных листовок, «Гербом табачника» («The Armes of the Tobachonists»), опубликованным в 1630 году. На двух третях листовки располагается изображение, сверстанное подобно настоящему гербу и придуманное, как утверждает сопровождающий текст, группой сводников, проституток, сутенеров, брокеров, рыцарей стояка (клиентов проституток), крикунов и обычных простаков, которые «сидели, курили и ругались в тесной комнате, дыша, пыхтя, сопя, плюясь и харкая, чихая и откашливаясь» – идеальное описание их произведения.

Для тех, кто не очень искушен в чтении сложных визуальных образов формальной геральдики, дополнительный текст у основания изображения проясняет несколько тонкостей. Но достаточно будет сказать, что на щите, по сторонам которого стоят два иностранца-трубочиста, а «гребнем» служит мавр с двумя курительными трубками, выдыхающий дым из ноздрей, изображен голый мужчина с расставленными ногами; он стоит к нам задом и смотрит на нас, высунув голову между ног. Из его рта торчат еще две трубки, а из задницы поднимается шлейф дыма – судя по всему, какое-то «новое движение» (да, каламбур здесь умышленный; о смысле слова «motion» мы поговорим в следующей главе).

Глава шестая. Отталкивающие тела

Многие телесные правила, табу и предписания наших пращуров из эпохи Возрождения остались неизменными до сих пор. Есть несколько моментов, в которых мы стали даже более щепетильны, например, нам неловко плеваться при всех на улице; есть, конечно, и моменты, которые вызвали бы немалое раздражение предков, в частности, выставление напоказ голой кожи, но если говорить в целом, то, что родители вбивают нам в головы в детстве, мало отличается от того, что вбивали в головы нашим предкам. Благодаря этому сходству нам очень легко понять любителей плохого поведения из прошлого и подражать им.

Сопливые и слюнявые

Давайте начнем с носов. Чистоту носа нужно постоянно поддерживать платком, «чуть отворачиваясь, если рядом с вами честные люди», чтобы действие хотя бы частично было скрыто. Ковыряться в носу при всех неприлично, особенно за обеденным столом. Впрочем, еще отвратительнее – проверять содержимое платка после того, как вы высморкаетесь. И конечно, ни в коем случае нельзя подражать тем, кто «сует пальцы в ноздри, а потом кидается тем, что оттуда достал» (из перевода «Галатео» Джованни делла Каза). Подобные манеры вполне знакомы нам и сейчас, тем не менее есть некоторые тонкости, которые приведут в замешательство путешественника во времени.

Да, платки были не у всех, и это многими признавалось. Если у вас нет платка, лучший вариант – высморкать нос, придерживая его кончиками большого и указательного пальцев, сбросить сопли на землю и втоптать их туда ногой, чтобы никто больше на них не наступил. Однако если вы хотите казаться хорошо воспитанными, не вытирайте нос рукавом (это напоминает привычки торговок рыбой), шляпой или полой одежды – это, по мнению Эразма, «неотесанное и грубое» поведение. В учебнике хороших манер для мальчиков сэр Хью Роудс требует от своих учеников, чтобы они сморкались, едва встав с постели, а потом еще раз – перед утренним умыванием, до того как они начнут одеваться. Абсолютно все авторы подобных учебников были согласны в том, что вы должны держать свою флегму максимально незаметной для окружающих. Громко сморкаться – это «грязная вещь», а фыркать и шмыгать носом – еще хуже.

Идеалом считалось сморкаться тихо и незаметно, не привлекая внимания и не оставляя после себя ничего, что могло бы испачкать или доставить неудобства окружающим. Хорошо воспитанные люди старались максимально скрывать свои телесные процессы. Если вы хорошенько высморкаетесь с утра, до того как выйти из комнаты, то вероятность того, что вам понадобится высморкаться на людях, заметно уменьшится. Если вам все-таки нужно высморкаться на людях, то постарайтесь отвернуться – тем самым вы и по-настоящему, и символически спрячете это действие. Два этих простых принципа – незаметность и дистанцирование – лежат в основе большинства практических советов по уходу за телом.

Другой пример: если вы хотите пукнуть – а так в компании лучше вообще не поступать, – то пукайте тихо и не делайте и не говорите ничего, что могло бы привлечь к этому внимание. Подобные простые правила весьма облегчали задачу вызвать у окружающих отвращение. Положив левую руку на живот, приподняв правую ягодицу со скамьи и громко вздохнув, сопровождая (или не сопровождая) этот жест пусканием ветров, вы могли поставить в неловкое положение всех, кто обедал с вами в столовой. Разговоров об ушной сере, полном мочевом пузыре или чесотке было уже достаточно, чтобы вызвать дискомфорт, а если после этого вы начинали чесаться, совать палец в ухо или переминаться с ноги на ногу, дискомфорт быстро перерастал в открытую неприязнь.

Как мы уже упомянули ранее, плевки в те времена считались намного менее грубыми, чем сейчас. Мы практически забыли, что плевки были такой же частью культурной реакции на телесные процессы, как и сморкание (в противоположность шмыганью или вытиранию носа). В медицинских книгах настаивали, что периодически откашливаться и сплевывать полезно для здоровья – вы изгоняете из организма разлагающиеся вещества. Делали даже специальные лекарства, которые стимулировали производство слюны и заставляли вас чаще плеваться. В XVIII–XIX веках жевание табака активно пропагандировалось, потому что оно «полезно стимулировало слюнные железы».

Для многих из нас единственным напоминанием об этом культурном явлении остаются вестерны, где в углах салунов стоят плевательницы. Их присутствие в такой обстановке в первые годы XX века вполне уместно, ибо салуны были едва ли не последними местами, где их еще ставили. Борьба с плевками началась во второй половине XIX века в сильно перенаселенных британских городах, где свирепствовал туберкулез – отчасти именно из-за слюны и мокроты, выплюнутых на землю. Медицинские увещевания превратились в мощное общественное давление, и манеры в стране довольно быстро поменялись, а затем добрались и до другого берега Атлантического океана. Но даже в XVI–XVII веках, когда о воздушно-капельном распространении болезней мало что знали, плевки все равно могли стать оскорбительным поведением.

Эразм обращал наибольшее внимание на то, что, как и в случае со сморканием и соплями, вы должны отвернуться, чтобы сплюнуть, тщательно следить, чтобы не плюнуть на другого человека, и потом втоптать плевок в землю ногой, «чтобы не расстроить сердце или желудок других» – этот комментарий ясно дает нам понять, что вид телесных жидкостей вызывал физическое отвращение. Если вам нужно сплюнуть в формальной обстановке в помещении, пользуйтесь платком; особенным моветоном считалось плевать на обеденный стол.