Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, гражданское фехтование стояло на пороге революции в стиле, движении, этикете, общественном положении и в результатах. Любители мечей и щитов уже не вызывали беспокойства или восхищения – над ними стали подшучивать как над грубыми, старомодными дураками из низшего сословия, которые кидаются в драку по любому поводу. По словам Файнса Морисона (1617), «чаще всего они дерутся из-за споров, кому идти справа, слева или у стены (когда двое мужчин идут вместе по улице, более почетным считается идти ближе к стене, а когда трое – то идти по центру), или из-за неприятного выражения лица (эй, ты чо на меня так смотришь, дерзкий, что ли?). Но в наше время мы презираем таких людей и считаем глупцами тех, кто по смехотворным или пустяковым причинам ввязывается в драку один на один». Дни «лихих парней», которые происходили из класса ливрейных слуг, ушли; теперь все внимание было приковано к вооруженным рапирами джентльменам. Уличные сражения никуда не делись – они просто изменились.
Мода пришла из Италии и буквально смела все, что ей предшествовало. Когда Шекспир написал «Ромео и Джульетту» (между 1594 и 1596 годами), он «выдал» слугам для драк мечи и щиты, а вот высокородных персонажей (Ромео, Меркуцио и Тибальда) вооружил рапирами: любой другой расклад выглядел бы дурацким в глазах знающей аудитории театра «Глобус», которые видели, как изменилась обстановка на улицах. Рапиры были не слишком эффективны на поле боя, о чем пространно сокрушался Джордж Сильвер, но их предназначение было совершенно иным. Люди, вооруженные рапирами, носили их не потому, что собирались с их помощью защищать страну: в первую очередь они были модными, статусными аксессуарами.
С точки зрения закона солдаты любого звания имели право носить мечи на службе, но в гражданской жизни носить мечи могли лишь владельцы гербов (джентльмены и аристократы). Таким образом, надев холодное оружие, вы сразу демонстрировали всем свое общественное положение, и всем, конечно, хотелось достать самую модную и новую модель. «Модной и новой моделью» холодного оружия стала рапира; именно она висела у джентльменов на поясе, и именно ее они выхватывали из ножен для самообороны, защиты репутации или антиобщественного поведения. В результате дуэль быстро превратилась в весьма приятный и эффективный метод запугивания. Или, скорее, можно сказать, что
Бой на рапирах в итальянском стиле требовал совершенно иных поз и техник, чем старинный бой с мечом и щитом. Вы должны были уколоть соперника острием клинка; рубящие удары не рекомендовались, ибо считались опасно медленными. Рапиры были тонкими и длинными, так что рубящие удары были слабее, чем наносимые широкими и короткими мечами, которые предпочитал Сильвер. Руку вы противнику точно не отрубите, но зато можете выколоть глаз или проткнуть ему живот, причем, если будете следовать модной технике, еще и сделаете это очень быстро.
Чтобы напугать неосторожных и заставить трепетать несдержанных на язык, джентльмену достаточно выхватить клинок и встать в одну из новых «стоек». Колени по-прежнему согнуты, но ноги стоят еще дальше друг от друга, чем при бое с мечом и щитом, и вывернуты наружу. Руки, однако, движутся намного меньше: основное движение задается кистью руки, а не локтем или плечом. Многие движения требовали поворота верхней части тела, чтобы прибавить скорости и силы колющим ударам прямой рукой. Опять-таки стоит заметить, что мы уже встречались с характерными элементами этой стойки и движения, когда обсуждали модные походки: вывернутые стопы, поворот плеч, акцент на диагональные линии.
Итальянские фехтовальные практики повлияли на самые разные движения, но модные, вдохновленные античностью движения в то же самое время влияли и на стили фехтования. То, что казалось хорошим, безопасным и естественным во время опасности, становилось знакомым. Определенную роль, конечно, играла и модная одежда. Если вы когда-нибудь носили точные копии одежды того времени, то знаете, что покрой дублетов позднего периода правления Елизаветы I обеспечивал совсем иной диапазон движения рук, чем тридцать лет тому назад. Рапиры были частью элитной мужской одежды и подчинялись ограничениям, которые накладывала эта одежда. Тугие, высокие проймы, жесткие высокие воротники и манжеты не давали поднимать меч над головой. В боевых условиях мечи и сабли требовали высоких стоек, но вот джентльменам приходилось драться на рапирах иначе – учитывая, что в лучшем случае они могли поднять руку до уровня плеча.
Более того, джентльмены обнаружили, что получившая неожиданную популярность персона «мастера итальянского фехтования» весьма подходит для их общественного положения. Высокородные, образованные люди противопоставляли себя мастерам самообороны, предлагая элитную обстановку и структурированную, основанную на четкой теории программу обучения. Они хвастались эксклюзивной клиентурой и отказывались подвергать себя или своих учеников каким-либо публичным испытаниям или экзаменам. Они заявляли о своем превосходстве над старыми формами боя с точки зрения общественного положения, чести и техники. Винчентио Савьоло, который возглавлял школу фехтования в Лондоне и в 1595 году издал учебник фехтования, обещал, что «человек, обладающий идеальными познаниями и практикой в этом искусстве, будучи даже мал ростом и обделен силою, сможет благодаря хорошей работе ног, внезапному повороту руки, небольшому наклону тела усмирить и превзойти ярость и гордость высоких, сильных противников».
Подвижность, легкость и скорость – вот ключевые слова для этого стиля фехтования. Мы уже отмечали, что тренировка боевых стоек и движений, позволяющих переходить между этими стойками, весьма напоминала балетную, но теперь две этих отрасли еще более сблизились. Фехтовальщики должны были переставлять ноги, соблюдая выворотность стоп, между позициями, которые в современном балете называются первой, второй, третьей и четвертой, причем две последние были самыми распространенными и стабильными стойками. Вот как, например, Савьоло описывает третью позицию: «Правая нога впереди, чуть согнута в колене, правая пятка упирается в середину левой ступни». Работе ног в учебниках фехтования уделяется почти столько же внимания, сколько и положению клинка – рассматриваются и прямые, и круговые, и приставные шаги; авторы рекомендуют усердно тренироваться, чтобы знать, «как поворачивать и сдвигать тело и в одну, и в другую сторону». Савьоло также заимствует танцевальную терминологию: последовательности движений он называет «эти пассажи», словно учитель танцев, описывающий связки.
В инструкциях Винчентио Савьоло по бою на рапирах и кинжалах основной акцент делался на ловкости, гибкой спине и подвижных кистях рук, но вот поднимать руки выше уровня плеч от джентльменов практически не требовали
Савьоло явно отдавал предпочтение одиночной рапире, но изначально его потенциальные ученики куда больше интересовались сочетанием рапиры и кинжала. Даже самый поверхностный обзор портретов той эпохи покажет нам английских джентльменов, которые носили и то и другое: рапира свисала сбоку, а кинжал был заткнут за пояс, часто – сзади (популярность диагональных поз давала отличный обзор и того, и другого), так что с правого бока виднелся лишь самый наконечник рукояти. Готовясь к бою, джентльмен выхватывал оба клинка, выставлял правую ногу вперед, сгибал колени и приставлял правую пятку к середине левой ступни. Рапиру он держал в правой руке под углом сорок пять градусов вверх, вывернув плечо и отведя руку чуть за бедро. Кинжал лежал в левой руке; если почти полностью вытянуть левую руку, острие кинжала находится чуть впереди острия рапиры. Джентльмен опирался на пятки, так что мог в любой момент легко и быстро шагнуть в любую сторону. Кинжал использовался для защиты от рапиры противника – с его помощью отражали колющие удары; рапиру всегда держали наготове, выжидая возможности для собственного укола.
Если использовались настоящие, остро заточенные клинки, подобные поединки были очень опасны. Тренировочные схватки проводили, надевая на острие специальные шарики или пуговицы, или же брали для них специальные тренировочные шпаги – «wasters». Из-за остроты клинков и скоротечности схватки результат в немалой степени зависел от случая. В боях с мечом и щитом использовались в основном рубящие удары, наносимые по строго оговоренным правилам, так что при достаточном умении любой удар можно было отразить, и смертельные исходы были большой редкостью, а вот удачный укол в бою с рапирой и кинжалом мог привести к гибели даже самого умелого фехтовальщика. При надлежащей доле везения даже начинающий боец мог практически случайно проткнуть более опытного противника. По словам нескольких комментаторов-современников, полуспортивные сборища в Вест-Смитфилде прекратились после того, как рапиры набрали популярность: «А причина, по которой бои один на один сейчас стали в Англии редкостью, – в том, что драться один на один на рапирах очень опасно» (Файнс Морисон, 1617).
Будучи внимательным и проницательным наблюдателем современной жизни, Шекспир использовал именно такое случайное убийство рапирой в «Ромео и Джульетте»: Ромео пытается разнять схватку между Тибальдом и Меркуцио, которая началась едва ли не как забава, и его вмешательство отвлекает бойцов достаточно сильно, чтобы нанести случайный смертельный удар. В предисловии к «Его истинному искусству самообороны» Джакомо ди Грасси (1595) английский переводчик тоже предупреждает о возросшей опасности: «Бои с мечами и щитами давно были разрешены в Англии… но сейчас их практически не видно, и мечи носят только ливрейные слуги, а бои на рапирах разрешены, но это оружие весьма опасное и вызывает немалый страх, и, соответственно, им избегают пользоваться при личных ссорах и в уличных драках». Даже самые страстные сторонники рапир признавали, что схватки на рапирах смертельно опасны и непредсказуемы.
Вместе с новой итальянской модой на клинки вернулся и интерес к сражениям в защиту чести и достоинства. Основной причиной этому стал влиятельный учебник фехтования Винчентио Савьоло, состоявший из двух книг: «Часть первая: об использовании рапиры и кинжала» и «Часть вторая: о чести и поединках чести». На страницах второй книги он перечислил все случаи, в которых считал уместным вызов на дуэль, – в том числе любые слова или действия, которые «почтенный» человек мог счесть оскорбительными. Он утверждал, что дуэль нужна не для мести или наказания, а для восстановления справедливости и доказательства невиновности. Любой поступок, выставлявший джентльмена в незаслуженно плохом свете, заслуживал вызова на дуэль, а победа в дуэли показывала миру его настоящее достоинство.
Дуэли оказались соблазнительной идеей
Из всех преступлений против джентльмена самым непростительным считалось обвинение во лжи («giving the lye») – оно практически гарантировало вызов на дуэль со стороны приверженца «дуэльного кодекса». Эта идея стала развитием средневековой концепции «испытания поединком». Дуэль эпохи Возрождения отличилась тем, что в ней разрешались только вопросы «чести», а не имущественные споры и уголовные конфликты, как раньше. В последнее десятилетие XVI и первое десятилетие XVII века английские джентльмены с удовольствием усвоили этот кодекс поведения. Одержимость личной репутацией, характерная для всего общества, нашла для себя новый способ выражения. Английский переводчик «Искусства самообороны» Джакомо ди Грасси утверждал, что оружие нужно использовать только для «защиты собственной жизни и репутации», а не по каким-то тривиальным или дурацким причинам – и он вовсе не случайно ставит на одну доску жизнь и репутацию мужчины. Если уж деревенские перебранки заставляли хирургов и портных драться на кинжалах и посохах (вспомните драку Томаса Хатсона и Джона Бейкера), то, должно быть, аристократа или дворянина еще легче спровоцировать на то, чтобы он выхватил рапиру и проткнул вас, словесно посягнув на его репутацию. Разница была лишь в том, что схватки аристократов все-таки имели некоторые формальные правила организации.
Культура дуэлей придала большой вес еще одному виду оскорбления: обвинению в трусости. Как мы уже видели, мужчины из верхних эшелонов власти подвергались дополнительному давлению – они должны были физически поддерживать гордость и общественное положение своих семей. Военное лидерство – или по крайней мере потенциальное военное лидерство – подчеркивало их статус, а для того чтобы быть лидером, нужно, безусловно, демонстрировать личное мужество. Если вы не реагировали на оскорбление, то вас могли счесть трусом, и вы мгновенно лишались всякого уважения окружающих. От слов пьяниц, дураков или явно враждебных лиц можно было просто отмахнуться, если вы чувствовали себя достаточно уверенно, но дуэльный кодекс открывал новые возможности и формулировки для обвинений в трусости, от которых так просто уже было не уклониться.
Вторая книга Винчентио, «О чести и поединках чести», стала настоящей золотой жилой для тех, кто искал вдохновения для подобных оскорблений. В книге содержится тщательно подобранная серия ситуаций и разногласий, в которых оскорбленная сторона «обязана вызвать на дуэль того, кто посягнул на честь», вместе со всеми необходимыми словесными кодами и формулами, которые могли превратить обычную встречу в полноценную дуэль; злоумышленник легко мог хитростью вовлечь в нее ничего не подозревающего, невинного человека. Собственно, для обвинения в трусости даже не требовалась дуэль как таковая. Главный смысл всех этих словесных упражнений – заставить жертву
Другая версия, похожая больше на очень жестокий розыгрыш, чем на злой умысел, разворачивается перед нами в шекспировской «Двенадцатой ночи», где глупого престарелого воздыхателя сэра Эндрю Эгюйчика хитростью заставляют вызвать на дуэль слугу графа (молодого актера, который играет роль молодой женщины, переодетой мужчиной). Оба они по очереди пытаются отказаться, сэр Эндрю даже дает взятку, но в конце концов их все-таки заставляют, всячески стыдя, взяться за оружие. Это, конечно, преувеличенная театральная постановка, которая дает возможность зрителям вдосталь посмеяться над трусостью персонажей, но даже из нее понятно, какие широкие возможности для хулиганства открывает дуэльный кодекс.
Дуэли были незаконны, их официально осуждали как Церковь, так и государство. Убийство оставалось убийством, даже если оно было совершено рапирой на восходе по предварительной договоренности. Монархи составляли прокламации, осуждающие эту практику, и требовали строгого наказания для тех, кто дрался на дуэлях, а многие моралисты порицали эту практику как нехристианскую и несовместимую с порядком в стране. Тем не менее завезенная из Италии высокая мода оказалась настолько привлекательной, что люди стали следовать ей без всякого зазрения совести. Придворные толпами бежали на уроки итальянских фехтовальных приемов, а тонкости «правильной» дуэльной процедуры стали популярной темой для разговора. Известно, что королева Елизавета остановила одну дуэль среди своих приближенных, сославшись на эти правила: она запретила графу драться с герцогом на том основании, что они не равны по положению, а не просто заявила, что это незаконно или противоречит ее воле.
В дуэлях могли участвовать только равные по социальному положению мужчины дворянского сословия и выше. Кроме того, Савьоло рекомендовал своим читателям не принимать вызовов от тех, чья честь вызывает сомнения; недостойными дуэлей он считает «всех воров, грабителей, разбойников, завсегдатаев таверн, отлученных от церкви, еретиков, ростовщиков и всех других, кто не живет жизнью джентльмена или солдата».
С самого своего появления дуэли стали очень заметным образом жизни, доступным только самым привилегированным слоям общества и четко отделявшим аристократов от «просто» богачей. Соответственно, что неудивительно, наши невоспитанные герои-выскочки очень быстро освоили дуэльный кодекс. Если готовность к дуэли – главная черта принадлежности к этому элитному клубу, значит, вам нужно просто купить рапиру, более-менее приличную одежду и проявить немного смелости, чтобы выдать себя за модного джентльмена. Расхаживайте с гордым видом, показушно рассуждайте о чести и угрожайте всем подряд вызовом на дуэль.
Несмотря на то что учителя фехтования всячески старались поддерживать эксклюзивность своих школ и кодексов поведения, дуэли быстро превратились в довольно распространенную практику. Даже вне мира театра и литературы, которые отнеслись к дуэлям с большой долей драматического энтузиазма, примеров можно найти достаточно.
Например, в тихом городке Рай, далеко от модных лондонских фехтовальных школ, у неких Джона Вулффа и Джона Пирса нашлось достаточно знаний, смелости, амбиций и гордости, чтобы вести себя как почтенные джентльмены. Оба они жили в доме Эдварда Гриффина, что практически со стопроцентной вероятностью говорит нам о том, что они холостяки. Джон Пирс, по меньшей мере, точно не был обладателем дворянского герба – в записях он значится как обычный матрос, а домовладелец героев нашего повествования был простым пивоваром. В общем, ситуация максимально далека от мира придворного изящества. Первый конфликт между Вулффом и Пирсом произошел поздно ночью 15 февраля 1599 года, всего через четыре года после издания влиятельной книги Савьоло. Время действия намекает на обильные возлияния, хотя мы не можем быть уверены в точности, и обмен словами привел к «одному или двум ударам кулаками». Пока что все развивается вполне обычно – именно такое поведение мы наблюдали у многих других простолюдинов, – но на рассвете они встретились возле городской стены, достали рапиры и устроили дуэль.
Идея «дуэли за честь» казалась соблазнительной не только ее потенциальным участникам. Судей тоже привлекал налет таинственности, утонченности и мужской храбрости. Если вы убьете кого-то на дуэли, вас, скорее всего, отдадут под суд по обвинению в убийстве, но очень немногих признавали виновными; практически во всех случаях вердикт звучал как «непредумышленное убийство по случайности». В отличие от убийства такой вердикт позволял образованному человеку (который умел читать или по крайней мере знал наизусть латинские стихи из Библии) сослаться на «неподсудность духовенства», после чего приговор смягчался со смертной казни до клейма на руке и, возможно, штрафа. Подобные дела не были бы столь распространены, если бы к дуэлянтам не испытывала определенную симпатию правящая элита. Подобное снисходительное отношение проявлялось даже к простолюдинам вроде Джона Пирса, которого признали виновным именно в убийстве по неосторожности после того, как он убил своего противника уколом, который, судя по всему, пробил бедренную артерию. Джон Вулфф умер «немедленно» от небольшой раны «в правое бедро недалеко от живота».
Первое упоминание о полуорганизованных бандах относится к 1598 году, когда Стивен Госсон прочитал в Лондоне проповедь, в которой жестко раскритиковал так называемую Проклятую шайку («Damned Crew»); он назвал их «людьми, которые не страшились и не думали о Аде и Рае и даже наслаждались подобным прозвищем». То были «ревущие юноши», которые собрались вместе, объединили силы и вели скандальный образ жизни, набираясь смелости друг от друга и подначивая тех, кто стеснялся. Поодиночке они были просто «лохами» и «щеголями», которых космополитичные лондонцы осмеивали и обдирали как липку, но вот вместе они терроризировали целые районы. «Проклятая шайка» также упоминается в трактате Николаса Бретона «Королевский двор и деревня», где все хорошее, что есть в деревенской жизни, противопоставляется всему плохому, что есть в жизни модника-придворного, который «не снесет лжи, не причинив смерти, вызовет на дуэль за хмурое лицо и убьет за дурное слово, ищет приключений ни за что или, может быть, даже хуже, чем ни за что, потеряет земли, имущество, жизнь или все сразу из-за убийства или кровавой сделки, чтобы порадовать проститутку, и станет капитаном дьявольской армии или щеголем из «Проклятой шайки».
«Проклятая шайка» периодически упоминается в стихах и пьесах того времени, подчеркивая то, насколько они были известны на заре XVII века. Они были странными, экзотичными и привлекали внимание. В 1560–70-х годах по улицам разгуливали группы «лихих парней». По большей части они были высокородными ливрейными слугами, а компанию обычно выбирали в зависимости от семейных и политических связей своих лордов и хозяев. Если они начинали бесчинствовать, власти могли потребовать от их сеньоров утихомирить их. А вот «Проклятая шайка» была независимой бандой, которую ничто не ограничивало. То было содружество единомышленников, богатых и независимых молодых людей, которые отвернулись от обычных правил общества, пользуясь всеми привилегиями, которые давало им положение в обществе, но при этом не беря на себя никакой ответственности. Будучи сыновьями джентльменов (или, по крайней мере, притворяясь сыновьями джентльменов), они вовсю пользовались правом носить рапиры и кинжалы, ярко одевались и ходили «надменно», как придворные. Они собирались для игр в карты и кости, публично хвастались своими любовницами в гостиницах и тавернах города, они были громкими и грубыми, оскорбляя окружающих. А еще они были склонны к насилию. Несдержанность и готовность по любому поводу выхватить шпагу легли в самую основу их репутации.
Поначалу они были довольно неорганизованной и неформальной группой (или, может быть, групп изначально было несколько), а потом взяли в качестве самоназвания оскорбление, под которым их знали окружающие, – «Проклятая шайка». Со временем они превратились в единую организацию с собственной субкультурой – по крайней мере так казалось со стороны. Возможно, самые лучшие сведения о «Проклятой шайке» и их выходках мы получили из судебного дела, которое рассматривалось в Звездной палате в 1600 году. Дело дошло до такого престижного суда из-за общественного положения главного преступника. Сэр Эдмунд Бейнем получил рыцарское звание лорда Эссекса за свою ирландскую кампанию, а за три года до этого он заседал в парламенте; тем не менее молодого 23-летнего рыцаря задержали как главаря «Проклятой шайки».
Это произошло 18 марта, когда шесть богатых молодых людей со слугами собрались в таверне «Русалка» на лондонской Брэд-стрит. Лидером шайки, которого товарищи называли Капитан, был Томас Даттон из Айлуорта, графство Миддлсекс, и они встретились, пожалуй, в самом фешенебельном публичном питейном заведении всей столицы. В тавернах обычно подавали вино, а не пиво, и их клиентура в основном принадлежала к среднему и высшему классу. «Русалка» была одной из самых известных таверн, и туда регулярно захаживали знаменитейшие личности, в том числе большинство лондонских поэтов. Проблемы начались, когда «капитан Даттон» попытался нарушить одно из правил заведения, послав за музыкантами. Хозяин таверны, Вильям Вильямсон, был резко против. Как он объяснил в суде, он «обычно отказывал музыкантам и подобным личностям входить и отдыхать в его заведении в любое время дня и ночи». Когда спор принял повышенные тона, Вильямсон послал за местным констеблем и его стражниками, чтобы восстановить порядок. Но все пошло не очень хорошо.
Вызов музыкантов в таверну стал той искрой, из которой разгорелось пламя насилия. «Проклятой шайке» пришлось с боями пробиваться по городским улицам
Члены шайки, к тому времени оказавшиеся на улице, сняли плащи, шляпы и другую свободную одежду и отдали их слугам. Выхватив рапиры и кинжалы, они «с громким шумом, криками и грохотом» набросились на несчастных стражников, которые «очень боялись за свои жизни». Из-за шума вокруг собралась целая толпа, и шайка начала ее провоцировать. Сэр Эдмунд Бейнем схватил одного несчастного старика за бороду и начал ее дергать. Стражники отступили, а «Проклятая шайка» с криками отправилась гулять по улицам. Когда они приблизились к собору Святого Павла, констебль Джеймс Бриггс, которому, судя по всему, сообщили о случившемся побежденные стражники с Брэд-стрит, выставил четырех своих стражников и поспешно направился за подкреплением. Эти стражники уже были «вооружены алебардами, какие обычно носят стражники». Томас Баджер, еще один член шайки, «вышел перед остальными» и требовательно спросил, почему они принесли оружие, после чего приказал им отойти, «иначе он заколет их рапирой». Бейнем схватился за алебарду Хью Вильямса, вырвал ее у него и ударил по голове, «нанеся большую рану, из которой полилась кровь». Томас Даттон нанес укол рапирой, который разорвал куртку Вильямса, лишь чудом не задев его живота. В этот момент прибыл констебль Джеймс Бриггс с подкреплением. Эдмунд Бейнем, только что уложивший Вильямса, снова махнул алебардой и «нанес сильный удар по голове Джеймса Бриггса и свалил его на землю, нанеся ему рану на голове, а затем еще две раны на теле». Но «Проклятая шайка» уже не имела численного преимущества, да и сами хулиганы уже были ранены (об этих ранах, полученных при сопротивлении аресту, протоколы умалчивают). Все было кончено, кроме криков – Бейнем не мог успокоиться еще долго. Когда местный цирюльник перевязывал раненых с обеих сторон, сэр Эдмунд снова увидел констебля Джеймса Бриггса. «Ты еще жив? – закричал он. – Я-то думал, ты умер, иначе я бы вогнал в тебя рапиру по самую рукоять». Когда «Проклятую шайку» увели прочь, он начал угрожать Бриггсу – как насилием, так и судебными исками, которые якобы могут подать его высокопоставленные друзья.
Джону Граймсу и Грегори Феннеру удалось избежать ареста, но вот сэра Эдмунда Бейнема, Вильяма Грантема, Томаса Даттона и Томаса Баджера судили. На суде все четверо заявили – что тоже было вполне в духе «Проклятой шайки», – что во всем виноват алкоголь, а они просто хотели немного повеселиться. Они отделались штрафом; штраф, конечно, был по тем временам огромным, 200 фунтов, но они были людьми богатыми.
«Проклятая шайка», несмотря на всю известность, долго не продержалась, но вот сама идея элитной банды никуда не делась. В 1623 году, например, Тайный совет расследовал деятельность банды «Tytere tue». Развивая традиции, они установили у себя весьма формализированную (и совершенно точно ритуализированную) структуру с титулами и иерархиями и очень четким ощущением общей идентичности. В сведениях, переданных Тайному совету, говорилось не только о рангах и титулах, но и о церемонии посвящения, во время которой члены банды клялись в вечном братстве, обмакивая кинжалы в вино и давая обеты молчания и помощи друг другу. То была весьма богатая и образованная банда: название происходит из первых слов латинской поэмы Вергилия и означает «Ты, Титр»; эти слова обращены к удачливому юноше, который сумел сохранить свой земельный надел, когда многих других согнали с их владений. Члены банды носили черный охотничий рог, а их последователи (слуги и простолюдины) – синюю ленту. Хулиганы пьянствовали, кричали, ругались, избивали ночных стражников и разбивали окна в домах.
Банды, состоящие из богатеньких «мажоров», были чисто лондонским явлением. Только в столице жило столько богатеев-бездельников. О маленьких группках бесчинствующих подмастерьев довольно часто упоминают в записях больших и малых городов, в том числе и Лондона, но их деятельность обычно была кратковременной – вспышки хулиганства сменялись длительными периодами покоя. А вот у членов «Проклятой шайки» или «Tytere tue» не было никаких мастерских, в которые надо возвращаться, да и старшие за ними присматривали не слишком тщательно.
С началом войны все изменилось. Молодые богатые бездельники неожиданно обнаружили новую возможность для реализации своей склонности к насилию, а после начала гражданской междоусобицы появились совершенно новые группы, которым можно было присягнуть на верность.
Август 1642 года. Король воюет с парламентом, Ирландия залита кровью, бои в Англии становятся все интенсивнее, а сержант Нехемия Вартон пишет домой своему бывшему хозяину, купцу Джорджу Виллингему: «Каждый день наши солдаты посещают дома папистов и конфискуют у них мясо и деньги; они забирают большие буханки хлеба и головки сыра и торжествующе несут их на остриях шпаг». И это не изолированный инцидент. Вымогательство еды и денег под угрозой холодного оружия было одним из уродливых явлений Гражданской войны. В сравнении с ужасами битвы это, конечно, смотрелось довольно мелко, но конкретно эта форма сомнительного поведения распространилась очень широко. Иногда грабежами занимались даже по прямому приказу военных командиров. «Во вторник наши солдаты по приказу его превосходительства прошли [7?] миль до дома с[э]ра Вильяма Рассельса и разграбили его, оставив голые стены». В других случаях причиной была скорее враждебность к религиозным и политическим взглядам мирных жителей, с которыми встречались солдаты. «В четверг, 26 августа, наши солдаты разграбили дом одного злодея в Сити». Иногда это делалось просто для того, чтобы добыть еды (или чуть более хорошей еды), потому что цепочки поставок часто работали очень плохо, да и жалованье задерживали. Солдатам из полка Нехемии особенно нравилась оленина, так что они при каждом удобном случае грабили оленьи заповедники. Ну и конечно, гражданское население можно было грабить и терроризировать просто потому, что вы могли.
Военное время пестрит рассказами об ужасных деяниях с обеих сторон; одни сейчас напоминают безосновательную пропаганду, другие же звучат до ужасного правдоподобно: хаос действительно заставляет людей проявлять худшие качества
В сохранившихся записях мы находим много свидетельств того, как солдаты грабили дома людей с такими же, как у них, религиозными и политическими взглядами, и ломали и уничтожали то, что не могли забрать. Вильям Принн, например, был известным пуританином и страстным сторонником парламента, тем не менее тридцать солдат-парламентаристов явились в его дом в Суэйнсвике (Бат), «перелезли через забор, выбили мне дверь, избили моих слуг и работников без какой-либо причины, потом пригрозили мне шпагами». Они забрали в доме всю одежду, выпили все пиво, бросили всю еду собакам, разбили все чашки и тарелки, а потом заставили женщин постирать их вещи и потребовали денег. Бывали случаи, когда солдаты подчистую вырезали целые отары овец, оставляя их трупы гнить. Они разбивали и сжигали мебель, хотя рядом лежали отличные вязанки дров, разбивали бочки с пивом и вином, и напитки просто разливались по земле, бросали матрасы в грязные пруды и так далее. Оправдания обычно были довольно хлипкие: солдаты утверждали, что их жертвы были папистами или «злодеями», не приводя почти никаких доказательств. «Мы все отвратительные грабители, – писал полковник Артур Гудвин, губернатор Эйлсбери от парламентаристов. – Мне стыдно смотреть честным людям в лицо». Он говорил правду: четыре из каждых пяти домов в Эйлсбери были разграблены, несмотря на то что город был известен своими симпатиями к парламенту.
Под конец конфликта особенно неприглядную репутацию приобрели роялисты. Вот типичный рассказ: «Большой отряд кавалеров прибыл в Чиппинг-Нортон, где был расквартирован, а уходя, они продемонстрировали свою беспристрастность (хотя в городе был лишь один круглоголовый), разграбив все дома и забрав все, что представляло хоть какую-то ценность». Многие, впрочем, вообще не видели разницы между кавалерами и круглоголовыми. В одной строфе баллады «Жалоба жителя Сомерсета» говорится:
На одной из самых продаваемых ксилографий того времени изображен солдат не в доспехах и с оружием, а одетый в награбленное. Был даже специальный термин «straggler» («бродяга»), обозначавший человека, который, притворяясь солдатом, разгуливал по деревням и терроризировал мирных жителей, заставляя их отдавать ему свое имущество.
Солдат, каким его видели люди, уставшие от войны
В войну, как и всегда, люди проявляли свои самые неприглядные качества, а идеальным инструментом для таких грабежей стали шпаги. Шестнадцатифутовые пики в домашней обстановке были бесполезны, да и с мушкетами в замкнутом пространстве и при быстро меняющейся обстановке возникали проблемы (по современным стандартам они были очень тяжелыми и медленно заряжались), а вот шпага в руке – это непосредственная угроза.
Когда война закончилась, многие вернулись к прежним выходкам. «Едва война в Англии завершилась, большая компания офицеров и солдат, уволенных со службы, отправилась в знаменитый город Лондон в надежде, что начнутся новые проблемы и они смогут их решить тем же сомнительным образом, что и в армии, но, не найдя там топлива для своих желаний, они стали думать, как бы заработать на жизнь хитростью». Так начинался памфлет 1652 года под названием «Примечательная и приятная история о знаменитых рыцарях клинка, известных как Гекторы». В памфлете описывались ритуалы, церемонии посвящения и шумные, часто жестокие эскапады банды разбойников, которые отказались возвращаться к респектабельной жизни. «Все, что я могу сказать об их образе жизни, – то, что состоит он в основном из жульничества и обмана, азартных игр, заманивания, сутенерства, проституции, ругани и пьянства, а более благородные занимаются грабежом», – продолжает наш памфлетист.
Заметьте: именно дворяне, «более благородные», занимаются грабежом. К шпагам в качестве инструментов запугивания присоединились пистолеты. Многие джентльмены, в частности кавалеристы, купили пистолеты и научились применять их на поле боя. Кроме того, многие отработали высокое искусство грабежа и вымогательства по всей стране и обнаружили, что пистолеты особенно эффективны при верховой езде. Подобные навыки так просто не забываются. Джон Эвелин называл «Гекторов» «идеальными дебоширами» и обвинял их в том, что они пьют кровь. Это обвинение, похоже, происходит из печально знаменитого сенсационного рассказа о группе побежденных роялистов в Беркшире, опубликованного в мае 1650 года в «Идеальном ежедневнике». Они якобы решили выпить за здоровье короля собственной крови и сделали это, надрезав собственные ягодицы. Лондонские «Гекторы» подобным не занимались, но Эвелин считал, что они вполне могут что-нибудь такое выкинуть. Расхаживая по улицам, запугивая горожан, громко и публично предаваясь практически всем известным формам плохого поведения, эта банда быстро приобрела печальную известность.
В городе они часто занимались «обчищениями» («scowering»): приходили толпой в таверну или пивную, выгоняли всех присутствующих, ели и пили до отвала и уходили, не расплатившись; останавливались они только для того, чтобы избить кого-нибудь, кто им не понравился с виду. Они были настолько хорошо известны, что слово «Hector» даже превратилось в глагол, означающий «запугивать, задирать или громко кричать на кого-либо».
С окончанием нашего периода эти лондонские высокородные банды разделились, превратившись в два страшнейших бича конца XVII – начала XVIII века: представители самых высоких аристократических родов превратились в распутников, потакающих всем своим порокам и страдающим от сифилиса, а менее богатых ждала короткая и жестокая жизнь джентльмена-разбойника с большой дороги.
Совершенно ясно, что проявления насилия со временем менялись в манере и направленности, но при этом они были крепко завязаны на пол и общественное положение. Насилие, конечно, считалось чем-то плохим и противоречащим общественным нормам, и, наверное, целый лес срубили под бумагу, на которой печатались обличительные речи в адрес лихих ребят, драчунов, дуэлянтов, мародеров и «Гекторов», но большинство из тех, кто предавался незаконному насилию, на самом деле подчинялись определенному набору неписаных правил. Самым главным из этих правил было то, что драки – это чисто мужское дело; женщины дрались намного реже и в основном сразу вцеплялись друг дружке в лицо и вырывали волосы. Когда дрались мужчины, они придерживались определенных стилей и использовали оружие, считавшееся подходящим для их общественного положения и подчеркивавшее их храбрость и мужественность. Джентльмены дрались на рапирах, простолюдины – на посохах и сельскохозяйственных инструментах, ливрейные слуги – на мечах и щитах. Быстрое и немедленное насилие применялось для защиты репутации обычного человека, а вот аристократы вызывали друг друга на запланированные заранее, формализованные дуэли.
Глава пятая. Отвратительные привычки
Давайте ненадолго уйдем с улицы и посмотрим, что происходит в домашней или полудомашней обстановке. Драки, крики, неприличные жесты и насмешки, конечно, наблюдаются и в домашней обстановке, но в общественных местах они намного заметнее; личные привычки, напротив, куда более удобно наблюдать в замкнутом пространстве. Дом, где можно зажать кого-нибудь в комнате, – лучшее место для демонстрации всех этих раздражающих мелких привычек, ляпсусов и повторяющихся движений. На улице можно притвориться, что вы не заметили, как проходящий мимо джентльмен почесывает свои гениталии, а вот в пабе, в гостях у друзей или в вашем собственном доме окружающим куда труднее будет выдержать ваше поведение. Воздействие усиливается и из-за близости окружающих, и из-за подразумеваемой интимности обстановки.
Лучшая возможность вызвать у людей отвращение своими личными привычками вам представится за обеденным столом. Во время обеденного ритуала все недостатки выпячивались особенно ярко, а плохих манер, связанных с едой, было множество.
Любой неаккуратный прием пищи был отвратителен. Размазывание, расплескивание, разбрызгивание или проливание еды заставляло сидящих за столом кривить губы, раздувать ноздри и отворачиваться. Чем ближе еда была ко рту, тем отвратительнее. Желток, стекающий по воротнику, хуже, чем желток, капнувший на скатерть, но еще хуже – желток, стекающий по подбородку. Громкий хохот никогда не считался поведением, достойным джентльмена, но смеяться за столом, когда у вас рот полон еды, считалось просто омерзительным. Чесаться при всех – тоже неподобающее поведение, но если вы почешетесь за столом, люди сразу от вас отодвинутся. Чем более личной, телесной и интимной является ваша привычка, тем меньше люди готовы терпеть ее за столом.
Чистота и самоконтроль имели наибольшую ценность именно во время приема пищи. Прежде чем войти в комнату, вы должны были привести себя в порядок и поправить одежду – и конечно, обязательно помыть руки, почистить ногти и причесать волосы. Чистые руки нужно сохранять как можно более чистыми и нежирными на протяжении всей трапезы, активно пользуясь салфетками. То же верно для рта и губ: вы должны регулярно и «часто протирать и очищать рот». Рот не должен быть жирным, даже когда вы едите, не вытираясь салфеткой. Детей учили есть маленькими, контролируемыми порциями, не накладывать ложки с горкой, не грызть кости и не облизывать пальцы. Небольшие, изящные порции, пережевываемые с закрытым ртом, – вот единственный вежливый способ приема пищи; что касается хлюпанья и других звуков, которые можно издавать во время еды, – большинство авторов книг о хороших манерах были к ним совершенно нетерпимы. «Никогда не ешь супа громко, никогда в жизни», – предостерегает сэр Хью Роудс с особой горячностью.
Обед и, в меньшей степени, ужин были главными домашними мероприятиями в любой семье. Дело было не только в приеме пищи. Обед занимал квазирелигиозное положение в повседневной жизни, неся в себе отголоски Святого причастия. И к этим отголоскам вполне умышленно обращались священники всех деноминаций в своих проповедях, говоря о гармонии и о том, как важно послушание и подчинение «естественной» и «данной от Бога» иерархии. Молитвы в начале и конце обеда задавали тон, отделяя прием пищи от всего, что происходит в доме до и после, и придавая ему особое значение.
Чтобы дать вам представление, до каких высот аристократы довели этот ритуализированный подход, я опишу вам первые несколько минут церемонии накрытия стола в доме виконта Монтегю в самом конце XVI века. В десять утра дворецкий-джентльмен собирал слуг, отвечавших за скатерти и мытье рук («ewery»), хлеб («pantry»), питье («buttery») и серебряные, оловянные и другие столовые приборы («seller»). Йомен-скатертник выкладывал все скатерти, тазики и кувшины на небольшой столик; подготовив все необходимое, он брал главную скатерть для стола лорда, и дворецкий-йомен (подчиненный дворецкого-джентльмена) сопровождал его «с надлежащей почтительностью». Они останавливались и кланялись дважды: в первый раз – дойдя до середины комнаты, во второй раз – дойдя до стола. В комнате еще никого не было: они кланялись месту, куда позже должен был сесть лорд. Затем дворецкий-йомен целовал свою правую руку и клал ее на стол, после чего йомен-скатертник клал все еще сложенную скатерть на поцелованное место. Двое слуг аккуратно расправляли скатерть. В некоторых богатых домах это делалось специальными палочками, чтобы как можно меньше касаться скатерти руками. После этого слуги выходили из комнаты, снова останавливаясь посередине, чтобы поклониться. А ведь это еще только скатерть! Практически той же церемонией сопровождались все остальные предметы первой необходимости: соль, салфетки, столовые приборы, подносы.
В дополнение к столику для мытья с тазиками и кувшинами готовили также специальный посудный стол для чашек и сосудов для вина и пива и стол для нарезания с ножами и полотенцами. Мы с друзьями много раз повторяли полный ритуал накрытия стола, и, несмотря на немалую практику, благодаря которой работа у нас идет без сучка и задоринки, нам все равно требуется полчаса, прежде чем на столе наконец-то начинает появляться еда.
План рассадки и подаваемая еда отражали общественное положение собравшихся. Ваше место за обедом напрямую зависело от вашего «места» в иерархии. В этих рамках проявлялись и почтение к вышестоящим, и щедрость и благосклонность в адрес нижестоящих. Люди, например, ждали, пока сидящий во главе стола не начнет есть, чтобы самим приступить к еде, и лучшую еду тоже ставили перед ним (или иногда перед ней). В знак публичной и личной благосклонности небольшие порции лучшего блюда часто распределялись между несколькими избранными, чтобы оживить более простую снедь, которую выдавали домочадцам низкого происхождения, и сообщить об одобрении со стороны лорда или хозяина. Молодые и младшие домочадцы обычно участвовали в разных этапах подготовки стола и подачи еды. Даже дети благородного происхождения могли подавать на стол в рамках обучения и подготовки к жизни во влиятельном и привилегированном сословии.
Учебники по домоводству (именно из него мы позаимствовали описание подготовки стола в доме виконта Монтегю) дают нам больше подробностей. В основном это рукописи, служившие практическим руководством для старших слуг. Каждый слуга по очереди получает краткие инструкции по своим обязанностям и очень подробные – о том, что он должен делать при подготовке столовой, накрытии стола и подаче еды. Еще там описывается, где и когда должны есть слуги – от мальчиков-поварят до конюхов. Конюхи, например, в большинстве аристократических домов ели в холле вместе со всеми, но еду им подавали в последнюю очередь, и сидели они ближе всех к двери. Поварята, с другой стороны, практически всегда ели на кухне.
Ежедневное воспроизведение общественных отношений и вертикалей власти, со всеми его паузами для молитв, требовало максимально официальных манер. Из-за контролируемой природы столовой и однородности действий любое отступление от официального кодекса поведения было очень заметным. Даже небольшие оскорбления в такой обстановке имели огромный вес. Узурпация чьего-то места, например, могла стать эффективным средством в войне на истощение. Вам точно не сойдет с рук слишком большой «социальный прыжок» – конюха, который попытается сесть за главный стол, хорошенько поколотят, – но если один конюх постоянно занимает лучшее из двух доступных мест, то другой конюх очень обидится. Широко расставить ноги на скамье или локти на столе, ограничивая личное пространство других людей, – еще одна раздражающая, агрессивная тактика. Можно еще попробовать облокотиться или даже прилечь на стол.
Мелкие детали этикета дележа еды дают огромный простор для маневров. Мы немало говорили о разнообразных книгах о хорошем поведении и содержащихся в них советах о речи, движении и общем поведении, но если заглянуть в книгу, опубликованную, допустим, до 1620 года, вы поразитесь тому, в каких подробностях там обсуждаются правильные способы раздачи кусочков еды. Этому посвящается чуть ли не половина содержания всей книги.
Представители элиты обычно нанимали специального раздельщика еды. Это была весьма почтенная позиция, и чаще всего на нее брали кого-то из высокого рода. После того как он нарезал еду лорда, его сажали за стол джентльмена-официанта в холле, не очень далеко от главного стола. Его работа требовала разной техники для разных типов мяса, причем каждый вид нарезки назывался по-своему: селезней «расслабляли» («unbrace»), цапель «расчленяли» («dismember»), а перепелок «обескрыливали» («wing»); скромная курица же была удостоена трех различных типов нарезки в зависимости от того, что это была за птица: курицу «портили» («spoyle»), кастрированных петухов, которых называют каплунами, «заправляли» («sauce»), а метод разделки курочек-молодок назывался «surch». Раздельщик занимался своим делом, стоя за заметным приставным столом в дальней части холла; работа была весьма церемониальной, для нее он надевал особое длинное полотенце («arming towel»), которое оборачивалось вокруг шеи и обоими концами затыкалось за пояс, играя роль своеобразного знака отличия.
Если вы хотите нарезать… хотя нет, лучше использовать правильную терминологию – «заправить» каплуна, то сначала поднимите и отрежьте ему ноги, потом крылья и, наконец, полейте его небольшим количеством вина или эля в качестве легкого соуса. Крыло затем нужно «рубить» («mince»), прежде чем подавать на стол. Вальдшнепов и детенышей цапли сначала «расшнуровывали» («unlace»), что заключалось в отрезании мяса с грудки, затем «ломали» («break») им оконечности крыльев и шеи и удаляли ноги целиком, включая ступни. Все отрезанные части выкладывали на тарелку и поливали подходящим к случаю соусом. На технику разделки влиял не только вид птицы, но и способ приготовления, но, так или иначе, работа раздельщика заключалась в том, чтобы чисто, элегантно и у всех на виду нарезать мясо на маленькие кусочки, которые можно съесть за один укус.
Дележ еды был главной частью обеденной церемонии
Ниже по социальной лестнице – либо среди слуг-простолюдинов в большой усадьбе, либо в более скромных домах – большинство блюд подавали на стол либо в форме, которую можно есть ложкой (это называлось «ложечным мясом», или «spoonmeats»), или уже нарезанными на очень маленькие куски в общей миске – разделку проводили без всякого шума или церемонии на кухне. Обедающие брали еду из этих больших мисок пальцами, ложками или ножами, и вскоре появился специальный этикет дележа еды.
Выуживать лучшие кусочки очень грубо – равно как и бессистемно тыкать ложкой или ножом по всей миске. Вы должны держаться ближайшего к вам места, разделив в уме миску на маленькие кусочки, как пирог. Ах да, поворачивать миску или тарелку так, чтобы лучшие куски оказались с вашей стороны, тоже считается «бесчестным». Если вам повезло и прямо перед вами на подносе стоит тарелка с особенно вкусной едой, то, съев ее всю без остатка, вы очень обидите окружающих. То, что вы не предложили никому попробовать и не стали обслуживать других прежде, чем себя, незамеченным не останется. Даже с помощью особенно вкусных кусочков на тарелке можно показать презрение к другим сидящим за столом. Радостно сообщите, что все почки из пирога с фаршем и почками попали на вашу сторону тарелки, и не предложите окружающим ни одной из этих почек, и все сразу поймут, насколько вы их не уважаете. Предложить еду из своей тарелки всем окружающим, кроме одного, – тоже весьма красноречивый жест.
Если чуть-чуть подтолкнуть миску, обедающие вместе с вами весьма будут весьма раздражены, равно как если вы начнете играть или дурачиться с едой. Подобное поведение уже не просто грубо, а отвратительно – в той же степени, что и размазывание, расплескивание и разбрызгивание, с которого мы начали. Еда аппетитна, когда находится в четко определенных местах и тщательно контролируется. Нарушив эти границы, заставив еду выпасть или вытечь из выделенного для нее места, вы вызывали отвращение окружающих.
Еще один очень неприятный жест – достать кусочек из общей миски, а потом положить обратно, показав, что он вам не понравился; а уж если вы сначала его немного пожуете и только потом вернете обратно, с вами больше никто и никогда не захочет есть. В нескольких текстах прямо запрещалось возвращать в общую миску любую пищу, которая коснулась ваших зубов. «
Открытый рот сам по себе выглядел отталкивающе, даже если в нем не было полупрожеванной еды. Если вы зеваете, чихаете, рыгаете или кашляете, не пытаясь хотя бы символически прикрыть лицо, люди посмотрят на вас с недоумением. Лучший вариант – это, конечно, успеть поднести ко рту платок, но, учитывая внезапность, скажем, приступа кашля, достаточно вежливым жестом будет просто поднести руку ко рту. С чисто практической точки зрения из открытого рта может донестись весьма неприятный запах, который вызовет отвращение рядом сидящих. Рука или платок перекрывали поток воздуха и спасали людей от запаха. Впрочем, даже смотреть на открытый рот было неприятно, независимо от того, как из него пахло.
Поделиться книгой: