Панджшерский узник

— Это мое личное дело, — отрезал Саид.

— Нет! Не твое. Ты ввязался в чужую войну, а значит, должен понимать, что здесь другие правила. Иди за мной!

Ашрафи пошел к двери, а Саид остался стоять, не в силах сдвинуться с места. Афганец оглянулся, а потом нетерпеливо что-то приказал своим людям. Двое моджахедов ворвались в камеру, схватили солдата и поволокли наружу. «Вот и все», — решил Саид. И ему стало так горько и обидно, что не успел он ничего в этой жизни. Даже девушке в любви не сумел объясниться. Даже сберечь жениха ее не смог, хотя и клялся в душе, что желает Лайло счастья. И отец…

Далеко его не потащили, всего несколько десятков метров вверх по террасе, а потом втолкнули в большую камеру-пещеру, посреди которой под потолком виднелись перекладина и какие-то стальные петли. Здесь сильно и резко пахло кровью. Темные пятна на камнях посреди пещеры зловеще поблескивали в свете огня, разожженного в углу очага. На стуле в углу сидел афганский солдат. Руки его были связаны впереди, один из моджахедов делал ему укол, двое держали вырывающуюся жертву. Меньше минуты солдат вырывался, а потом затих, и его голова свесилась на грудь, по подбородку потекла слюна.

— Смотри! — Ашрафи схватил Саида за воротник куртки и повернул лицом к пленнику. — Смотри, это называется «красный тюльпан». Смотри и думай о том, что если ты не согласишься на наше предложение, то с тобой сделают то же самое. На днях приедет съемочная группа. Ты на камеру расскажешь о себе, как попал сюда, о том, что добровольно, как и многие твои товарищи-таджики, перешел на сторону патриотов Афганистана. Скажешь, что принимаешь добровольно ислам и будешь сражаться с шурави. И предложишь другим таджикам и узбекам в Советской армии поступить так же. Понял?

Саид смотрел на Ашрафи, смотрел на афганского солдата на стуле, который свесился набок и упал бы на пол, если бы не двое охранников-палачей с засученными рукавами.

— А чтобы тебе думалось лучше, ты увидишь, что ждет тебя в случае отказа. Начинайте!

Приказ был адресован палачам. Они приподняли со стула одурманенного наркотиками пленника и подвесили его за связанные руки на крюк. Ноги пленника едва касались пола. Палачи быстро разрезали на афганце одежду, оголив его торс. Саид весь сжался. Ашрафи покосился на него подозрительно, потом кивнул двоим охранникам, и те, подойдя, цепко взяли советского солдата за руки и плечи.

Дальше стало происходить такое, что никак не могло уместиться в голове, в представлениях парня, учившегося в современной городской средней школе, в техникуме, выросшего в современном цивилизованном обществе. Палачи взяли кривые остро отточенные ножи и ловко стали подрезать кожу на животе подвешенного пленника, потом на боках, на пояснице. Обильно потекла кровь. Саид побледнел, он попытался отвести глаза, но охранники сжали его голову своими руками, как в тисках, заставляя смотреть только вперед, на пытку.

Саид попытался закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого ужаса, но его стали бить, колоть ножами, заставляя смотреть. От боли и ужасного зрелища его стало мутить, он начал падать на непослушных ногах, но его посадили на стул и снова заставляли смотреть. Все мелькало перед глазами в кровавой пелене, когда кожу на пленнике стали отдирать и заворачивать вверх к голове. Еще несколько минут, и вся содранная кожа была завернута до головы, где ее связали коконом. Сплошное кровавое месиво висело на крюке. Саида стало выворачивать, тело содрогалось от рвотных позывов. Он вырывался с такой силой, что его не могли удержать двое сильных мужчин. И тогда его начали бить.

Саид сумел схватить стул и ударить одного из моджахедов, его опрокинули в угол, в сторону полетел какой-то столик, разбилось толстое стекло, загремела посуда, а потом один из душманов нечаянно опрокинул воду в очаг, и помещение стало заволакивать белым паром. Оглушенный, Саид упал лицом вниз, и перед его глазами вдруг блеснул осколок толстого стекла размером с ладонь и с острым краем. Саид накрыл его ладонью и сунул в рукав куртки. Он лежал, не шевелясь, прикидываясь потерявшим сознание. Ашрафи с проклятиями приказал вытащить этого шакала наружу, и его потащили за ноги под дождь. И тут он услышал, как кричит пленник, который стал выходить из наркотического дурмана. Саид даже представить не мог, что люди могут так кричать. Крики человека, сходящего с ума от нечеловеческой боли, который не в состоянии терпеть эти муки. Саид впервые слышал, как человек захлебывается своей болью.

Азизов пришел в себя.

— Это не люди… нет, не люди, — шептал он, стягивая рукав ниже на кисть и обматывая одну часть осколка стекла. — Этого просто не может быть… Люди не способны на такое… Это нелюди.

Его подхватили грубые руки, снова кто-то задел рану. Саид стиснул зубы и осколок стекла в кулаке и пошел сам, хоть его и сильно шатало. Надо было идти, чтобы остался только один охранник. Пусть будет один, вот этот, со шрамом на щеке. Саида трясло. Не от страха, а от решимости. Он сейчас был готов на все. Последняя капля упала и переполнила сосуд. Наступило спокойствие, он был готов. Готов на все, даже на смерть. Или он должен умереть, или эти садисты в образе людей, с масками вурдалаков.

Они свернули с террасы к его пещере. Охранник толкнул Саида в спину, и он послушно шагнул внутрь и упал лицом вниз, освобождая руку со своим оружием из-под полы куртки. Ноги его торчали наружу, и охранник не смог закрыть дверь, проклиная всех неверных на свете. Он нагнулся, чтобы схватить шурави за шиворот и затащить его в вонючую конуру, которая только и должна служить жилищем такому псу, но как только рука афганца коснулась воротника куртки, Саид сразу повернулся на бок и ударил его осколком стекла в шею. Прямо перед глазами на шее охранника раскрылась белая рана, которая тут же стала наполняться кровью. Моджахед схватился рукой за шею, но Саид рванул его за руку, свалил на землю и стал бить осколком в шею еще и еще. Острый край стекла рвал кожу и связки, кровь хлынула, заливая камни. Тюремщик забился, пытаясь вырваться, но у него уже не было сил, он лишь сипло стонал. Саид зажал рукой рот своей жертве, прижимая коленями и второй рукой его тело к камням, и повернул голову, прислушиваясь к шуму за пределами пещеры. Нет, только моросящий унылый дождь в тумане. Даже криков из «пыточной» уже не слышно. Его всего передернуло от картины содранной с живого человека кожи. Он стиснул зубы и крепче прижал рукой рот душмана. Тот уже не шевелился, а глаза стали закатываться под верхние веки.

Саид поднялся, прикрыл решетчатую дверь, чтобы она не бросалась в глаза, и потащил убитого в глубь пещеры. В душе у молодого человека уже не кипело и не бурлило. Там было пусто, как в заброшенном колодце. Саид стал стягивать одежду с убитого. Потом натянул свою афганскую грязную форму на тело охранника и перекатил его на тряпки, уложив лицом к стене. «Автомат! Оружие! — погладил он приклад «калашникова». Теперь ты не будешь стрелять в своих, теперь ты будешь стрелять во врагов, как и положено тебе», — подумал он, натягивая и застегивая «лифчик» (так называли в Афганистане солдаты жилет для ношения боекомплекта), и стал проверять, что у него теперь есть. Там было три полных магазина, четыре гранаты РГД-5 и нож в ножнах. Не какой-то там огромный и страшный, по виду обычная «финка», но и это было хорошо.

Натянув поглубже на голову потрепанный пакуль, Саид завернулся в афганскую накидку — чадар. В таком виде он вышел из пещеры и плотно закрыл решетчатую дверь. Внизу снова была суета. То ли раненых привезли, то ли пришли машины за боеприпасами и провизией. Там, на пару ярусов ниже, располагались большие склады в пещерах. Мимо Саида пробежали двое моджахедов, не обратив на него никакого внимания. Все были заняты своими делами.

Глава 6

Кравченко хорошо знал командира мотострелкового полка, базирующегося в районе Рухи, они не раз встречались еще в Союзе на учениях, на которых Кравченко был «посредником». Подполковник Мороз был грамотным командиром, солдаты и командиры полка славились хорошей выучкой, слаженными действиями.

— Здорово, Сергей Иванович! — Мороз удивленно уставился на Кравченко, потом протянул руку. — И ты здесь? Вот так встреча! Давно тут?

— В Афгане-то? — Озабоченный Кравченко даже не подумал, что вопрос Мороза мог выглядеть несколько оскорбительно. — Второй год. Слушай, Алексей Николаевич, мы можем с тобой поговорить?

— Пойдем, вон в том доме мы квартируем, — кивнул тот на двухэтажный каменный дом с закопченным фасадом, на котором виднелись следы пуль и осколков.

Они вошли в комнату, которая, пожалуй, ничем не отличалась от комнат других офицеров, служивших в Афганистане. Такая же обычная солдатская кровать, тумбочка, зеркало с колоритным восточным орнаментом, вряд ли купленное на местном базаре, очевидно, трофей, низкий стол, принесенный из какого-нибудь разбитого артиллерией местного дома, две солдатские табуретки с прорезями. А еще стена с гвоздями, заклеенная газетами. На гвоздях повседневная форма, которой тут не пользуются, шинель и комплект полевого обмундирования.

— Садись к столу!

Мороз повесил на гвоздь куртку и, оставшись в тельняшке, вытер платком пот со лба. Кравченко с радостью тоже стянул с себя полевую афганскую форму и начал обмахиваться кепкой. Душно. Командир полка спохватился и включил кондиционер.

— Выпить хочешь? У меня водка настоящая наша есть, не эта местная бурда шароб. Недавно из дома прислали.

— Давай, — мрачно кивнул Кравченко.

Пить советник не особенно любил, да и местный виноградный самогон был по вкусу на любителя. Но сейчас поговорить хотелось по душам со старым знакомым. Мороз мог помочь.

— Ну, — поднял стакан Алексей Николаевич, — давай за ребят наших! Слава и память добрая тем, кто погиб, удачи и выжить тем, кто живой!

Они выпили не чокаясь. Водка обожгла обветренные губы, и Кравченко зажал рот рукой. Хозяин неспешно порезал хлеба, домашнего сала, зеленых бочковых соленых помидоров, колечки репчатого лука. Самая простая и самая душевная закуска для русского мужика. Тем более на чужбине, когда истосковалась душа по родным местам, по близким людям, по семьям. Поговорили о доме, о том, кто и как служит здесь. Услышав, где именно Кравченко служит военным советником, Мороз покачал головой:

— Ну, ты, брат, попал! Нормальные советники в Кабуле отъедаются и чеки копят!

Морозу хоть и приходилось порой действовать с отдельными батальонами в операциях, но это по степени риска ни в какое сравнение не шло со службой товарища. На боевых тебя прикрывают и взаимодействуют авиация и артиллерия. А советник да несколько бойцов в удаленном афганском гарнизоне…

— Так о чем ты поговорить хотел? — после второго стакана спросил командир полка.

— Алексей Николаевич, ты командир решительный, склонный к нестандартным решениям. Я это еще помню по тем аттестациям, что тебе выдавались после учений.

— Помнится, как раз ты в качестве посредника мне устраивал разносы, — засмеялся Мороз.

— Но я же тебя и защищал на разборе учений, — парировал Кравченко.

— И это было, — хмыкнул Мороз и снова потянулся к бутылке, чтобы налить по третьей.

Кравченко положил руку на локоть подполковника, останавливая его, и, покачав головой, тихо попросил:

— Алексей Николаевич, мне твоя помощь нужна. Понимаешь, меня на совещание вызвали, а в Пишгоре осталось трое моих солдат. Ты же знаешь, там мятеж, много убитых. Трое мальчишек там у меня осталось!

— Знаю, слышал, — поморщился Мороз.

— Трех молодых сопляков оставил на хозяйстве! Думал, что там, в сильном гарнизоне, безопаснее для молодых и неопытных ребят. И когда на перевале мы в засаду попали и половину своей колонны потеряли, я думал, что правильно сделал. А теперь… Что с ними будет?!

— Думаешь, я ребят не терял? — скривился, как от зубной боли, командир полка. — Война, брат. И мы погоны носим.

— Ну, так ты понимаешь! Слушай, дай один батальон… я проведу. Тебе потом спасибо скажут. Ведь планируется очередная операция в Панджшере, а у нас в тылу группировка Ахмад Шаха Масуда. И они нас не ждут.

— Надо сначала командующему доложить, а тебе главному военному советнику сообщить. Прикажут — я первый с тобой пойду.

— А ты без приказа никогда не действовал? — горько усмехнулся Кравченко. — Тебя обстановка никогда не заставляла инициативу проявлять? И не было ситуаций, когда ты не успевал или не мог доложить, спросить разрешения?

— Ты не видишь разницы в том, чтобы зачистить кишлак или атаковать такой укрепленный населенный пункт, как Пишгор? И одним батальоном там не обойдешься. Ты же академию окончил, тебе знакома специфика боя в горной местности. Здесь больше сил потребуется для обеспечения операции, чем непосредственно для выполнения основной задачи. Ради трех бойцов положить половину батальона? Разведка не проведена, и мы даже не знаем, какое количество «духов» действует в районе! Я не самоубийца!

— Понимаю… — опустил голову Кравченко.

— Не казни себя, Сергей Иванович, — положил руку на плечо советнику подполковник. — Афганцы рассказывали, как ты сначала колонну спас, а потом четыреста метров волок на себе под огнем контуженого сержанта. Мы с тобой не всемогущие. Ты знаешь, чем я сейчас здесь располагаю? У меня под рукой только разведрота, две рейдовых мотострелковых роты и одна саперная. И знаешь, чем все кончится?

— Знаю…

Мишель вышла из медицинского модуля, нажала педаль на утилизационном контейнере и бросила туда мешок. Как много использованных перевязочных и одноразовых материалов! Пора сделать заявку в Пешавар на пополнение запасов…

Небо было низким, туман стелился по ущелью, а на лице оседали капли влаги. Девушка поежилась. Хотелось подышать свежим воздухом, размять уставшую от долгого сидения поясницу. Но в такую погоду разве подышишь, сразу тянет вернуться в тепло. Да и доктору Леграну надо помочь с анализами. За последние три дня было много раненых. А еще заключенные этой кошмарной тюрьмы и жители кишлака. Боже мой, подумала в очередной раз Мишель, в каких местах нам приходится работать! Как мы еще не потеряли веру в человека, в гуманизм!

Только она шагнула к палатке, как из тумана перед ней возник закутанный в покрывало моджахед с автоматом. Девушка вздрогнула и невольно отшатнулась. На нее смотрели мрачные глаза, но Мишель не видела лица этого человека, скрытого под тканью.

— Что вам нужно? — спросила она на дари.

Незнакомец медленно стянул покрывало, и она увидела Азизова. Мишель испуганно прикрыла рукой рот и стала машинально озираться по сторонам, не видит ли их кто. Лицо молодого человека ее поразило. Саид очень сильно изменился. Когда она обрабатывала его раны в первый раз, он еще мог улыбаться, разговаривал, в его голосе сквозили теплые нотки. А сейчас… Сейчас лицо солдата было как будто высечено из камня. И взгляд такой же тяжелый, каменный. Девушка схватила его за рукав и потащила в палатку.

— Морис! — воскликнула она. — Идите сюда! Скорее!

Легран, сидевший за перегородкой в лаборатории, что-то со стуком положил на стол, опрокинул стул и выскочил на зов медсестры. Увидев советского солдата в одежде моджахеда, да еще с оружием, он помрачнел и медленно опустился на стул. И только теперь Саид понял странную реакцию французских медиков.

— Вы приняли их предложение? — спросил доктор и, сняв очки, начал их старательно и как-то уныло протирать носовым платком. — Впрочем, что вам еще оставалось. Каждый выживает так, как умеет, как диктуют ему обстоятельства.

— Я не принял никаких предложений, доктор, — произнес загробным голосом Саид. — Я сбежал, убив охранника. Скоро меня хватятся и будут искать. Я пришел к вам за помощью: укажите мне дорогу, как мне пробраться к своим.

— Вы с ума сошли! — выпалил от неожиданности доктор, уставившись на него. — Вас же поймают! Вас поймают и сделают с вами такое… Почему вы не послушались, не дождались?! Я бы смог убедить руководство моджахедов, чтобы они отправили вас в Пакистан. Там более цивилизованное место, и там Красный Крест. Мы помогли бы вам. И вам, и вашим товарищам.

— Красный Крест? — равнодушно переспросил Саид. — Это все далеко и неправда! И не скоро! Меня избивают каждый день, и я бы не дотянул до вашего Красного Креста. Здесь и сейчас нужно убивать этих мерзких животных! Я дойду до своих, расскажу все. И мы вернемся и сровняем эту гору и тюрьму с землей. Потому что таких мест и таких зверей на земле существовать не должно. Вы поможете мне?

Французы смотрели на этого парня, который говорил спокойно о мести, почти равнодушно. Он говорил как человек, который очень долго все обдумывал, пока не пришел к определенному решению, который все взвесил много раз и смертельно устал от этого занятия. Теперь осталось дело за малым — все закончить.

Мишель всхлипнула и бросилась в угол, где у входа в палатку лежали кое-какие вещи афганцев, которых привозили сюда сразу с мест боев. Накидки, вещмешки. Один из таких мешков с завязками она раскрыла, подошла к шкафу и стала доставать оттуда консервы, галеты. Легран смотрел на свою помощницу, сморщившись от неодобрения, но потом встал со стула и, подойдя к беглецу, произнес:

— Я соблюдаю нейтралитет! Что бы ни случилось, не говорите, что были здесь у нас. Пострадаем мы, пострадают и ваши товарищи, многие пленные, которым мы уже не сможем помочь.

— Куда идти? — спокойно перебил врача Саид.

— Вам надо на юго-запад, в Руху. Туда чуть больше 5 лье… Проклятье, примерно 25 километров. Это по прямой, но вам так нельзя идти, вас будут искать. Тут всюду одинаковые на вид горы — заплутаешь. Вы бывали когда-нибудь в горах?

— Эти горы почти ничем не отличаются от гор, в которых я жил у себя в Таджикистане! — кивнул Саид.

Однако молодой солдат не имел представления, в каком направлении идти, где искать своих. Он знал, в каких городах стоят советские части, но где эти города, как далеко, об этом Саид представления не имел.

Легран схватил листок бумаги и стал рисовать схему, показывая, где они находятся сейчас, как течет река Микини, как течет река Панджшер, где она впадает в реку Кабул. Доктора очень беспокоило, что изможденный солдат с незажившей раной просто не сможет добраться до своих. Что его поймают через пару километров и замучают насмерть. Но самого солдата, к изумлению француза, это, кажется, не беспокоило — создавалось впечатление, что его вообще ничего не беспокоило.

— Покажете дорогу — хорошо, не покажете — пойду сам. Какая разница…

Легран продолжал торопливо дорисовывать.

— Спасибо, — сказал Саид, когда Мишель помогла ему надеть вещмешок.

— Я не могу вам дать эту схему, — комкая бумагу и бросая ее на железную тарелку, заявил Легран. — Если ее найдут у вас — сразу поймут, кто вам рисовал схему. Просто запомните, пожалуйста. И идите по природным ориентирам. Вас же учили когда-нибудь, как определять стороны света?

— Спасибо, — тихо отозвался Саид, пропустив горячие возгласы врача мимо ушей. — Я пойду.

Из всего, что так горячо и сбивчиво втолковывал ему Легран, Саид понял только, что напрямик ему не пройти. Сил не хватит шесть раз спуститься в речную долину и снова подняться в гору. Зачастую там почти отвесные скалы. Шесть небольших и бурных в это время года притоков реки Панджшер ему придется пересечь. Разум подсказывал солдату, что он должен как можно быстрее покинуть этот район. Вскоре его начнут искать по всем направлениям банды душманов, будут прочесывать всю округу. И обязательно найдут. Вертолета у него нет, машины тоже. Остается один путь к спасению — река. Надо спуститься по реке, постараться, чтобы его не разбило о камни, не утонуть. А потом по склонам ущелья, по козьим тропам двигаться к своим.

Ориентироваться по сторонам горизонта Саид умел, этому учили еще в школе на уроках природоведения, а потом еще и учитель по начальной военной подготовке в 9-м и 10-м классах, когда школьники участвовали в военно-спортивных играх «Зарница» и «Орленок». Точно двигаться по азимуту Саиду и не нужно. Ему важно выдержать основное направление на юго-запад.

Моста в тумане было не видно. Саид и не стал его искать, воспользовался первым же удобным спуском к реке, который ему попался, стараясь идти осторожно, чтобы не сыпались из-под ног камни и тем более чтобы не подвернуть или не сломать ногу. Никаких криков, никаких признаков тревоги он не слышал, но это не означало, что шум не поднимут уже в следующую минуту. Саид не спешил. Странное состояние отрешенности накрыло его еще тогда, когда он осколком стекла убил душмана в своей пещере. Мир стал другим для него с той самой минуты. Он как бы разделился на добро и зло. И к добру нужно было идти, чтобы покарать зло. «Все, никаких эмоций, никаких лишних слов», — сказал он себе. — Дойду или не дойду — третьего не дано». В те минуты Саид еще не понимал, даже не догадывался, что мозг его, чтобы спасти от безумия, отключил очень многое из чувств, памяти, привычного мировосприятия, оставив только самое необходимое: способность выживать, минимальную потребность в самосохранении и понимание своей цели и путей ее достижения. Саид не думал сейчас даже о доме, о родителях, о Лайло.

Река бурлила и неслась возле его ног, облизывая, окатывая пенной волной блестящие камни. Туман на реке был гуще. Заметил на берегу какую-то корягу. Это здорово! Перекинул ремень автомата через ствол, туда же повесил мешок — освободил руки. Толкнул корягу в воду. Талая вода с ледников обхватила холодными объятиями ноги до щиколоток, потом до колен. Потом потоком Саида сбило с ног, и он поплыл, ухватившись за ветку. Точнее, его понесло потоком, а он просто старался держать голову над поверхностью и избегать столкновения с большими валунами.

Некоторое время несло, било, крутило. Когда вода прижала Саида к большому камню, он не стал торопиться выходить опять на стремнину, решил чуть отдышаться. И тут вдруг четко почувствовал трупный запах, совсем рядом, сладковато-тошнотворный. Саид знал его. Еще в Душанбе они приходили на похороны старого учителя. Грузный мужчина лежал в гробу, а в комнате стоял такой запах. В жару тело разлагалось быстро, и даже привезенный родственниками сухой лед не особенно помогал. Тогда мальчикам сердобольные женщины вставляли в ноздри кусочки ваты, смоченные в женских духах, и дышать становилось легче. Сейчас этот запах напомнил о тех далеких годах. Именно напомнил, не более того.

Саид повернул голову и увидел белые, почти мраморные босые ноги с темными трупными пятнами. Чуть дальше на камне лежало еще одно тело в афганской военной форме. Куртка была пробита во многих местах не пулями. Это были узкие прорези, видимо, удары штыками или просто ножами. Они сбрасывали трупы с моста, вспомнил Саид увиденное в первый же день плена. Он оттолкнулся от камня и снова позволил бурной воде нести себя. Местами туман рассеивался, и сквозь пелену проявлялись берега, местами он становился таким густым, что Саид не видел, что происходило в метре от него.

Трупов было много. Везде, куда ни брось взгляд, лежали, плавали возле берега в спокойной волне тела. Совсем обнаженные, в форме или частично одетые. Некоторые были с отрубленными кистями и ступнями. У многих были вырезаны глаза или распороты животы. Саид плыл мимо трупов и разглядывал их. Да, это все оттуда, из этой тюрьмы. «Если я попадусь, со мной сделают то же самое, — подумал он. — С ребятами, которые еще там, в этой горе. Надо успеть, чтобы их спасти. Доктор говорил, что в плену больше десятка советских солдат…»

— Где Мутабар? — Бородатый начальник тюрьмы шел по террасе, где новая смена надзирателей заступала на дежурство.

Привычно стонали пленники после ночных пыток, кто-то просил воду. Из большой пещеры выносили трупы умерших ночью афганских солдат. Возле решетки маленькой пещеры, в которой по приказу Ашрафи держали пленного советского солдата из Пешгора, стоял растерянный охранник.

— Решетка не заперта… — показал он.

Решетчатая дверь со скрипом открылась, и все, кто собрался вместе с начальником тюрьмы, молча смотрели внутрь. Шурави лежал на матраце лицом к стене и не шевелился. Толкнув одного охранника, потом второго, бородатый кивком приказал им войти. Боевики подошли к лежавшему человеку, пнули несколько раз ногами, но тот не шевелился. Тогда пленника перевернули на спину. Руки его так и остались торчать вверх — тело закоченело. Шея была вся в засохшей крови и страшных ранах, как будто ее рвали волки.

— Это не шурави, это Мутабар! — закричал один из охранников. — Он мертв!

— Что? Как это могло случиться? — заорал бородатый, поворачиваясь к собравшимся за его спиной надзирателям. — Кто вчера шурави отводил в камеру? Ты? Ты?

Он тыкал пальцем то в одного, то в другого, захлебываясь от гнева. Если сбежал узник, значит, он может дойти до своих, до гарнизона шурави, и рассказать об этой тюрьме. Тогда несдобровать всем. Тогда можно самим за провинность оказаться в одной из этих камер, повиснуть на перекладине в пыточной.

— Почему Мутабар повел его один, где были остальные? Он уже несколько часов мертв. Как далеко смог уйти за это время шурави?

Бородатый начал избивать надзирателей, выкрикивая проклятия. Все расступились, боясь попасть под горячую руку, загалдели, пытаясь оправдаться, что они не виноваты, их вообще здесь не было и никто шурави не видел. Он, наверное, упал со скал и разбился. Надо просто поискать внизу его тело, и все будет хорошо.

Вдруг на террасе повисла зловещая тишина. Замолчали сразу все. Удивленный начальник тюрьмы обернулся, и от страха у него отвисла челюсть. Перед ним стоял Имануло.

— Я все выяснил, — начал лепетать бородач. — Он сбежал по вине вот этих негодяев, да покарает Аллах их и весь их род! Мы будем искать и найдем. Я сам принесу на блюде голову неверного.

— Ты понимаешь, что будет, если о твоей поганой тюрьме узнают в Кабуле, узнают шурави? — ледяным тоном осведомился Имануло. — Ты начал избивать виновных и потерял много времени. Ты — глупец! Я с удовольствием посмотрю на твою тупую голову, когда мне ее принесут. Баран, сын осла!

— Я…я … я сейчас же пошлю людей по всему ущелью! — затараторил бородач. — Он не сможет уйти далеко.

— Он уже ушел! Через пять минут собери мне всех свободных от охраны моджахедов. Мне нужно двенадцать поисковых групп. И прямо сейчас пошли четверых по обеим берегам реки. А этих, — кивнул Имануло на избитых надзирателей, — запри пока здесь.

Другие надзиратели с готовностью принялись заталкивать за решетку двух своих провинившихся товарищей. Имануло быстрым шагом поспешил вниз по террасе, а за спиной слышались причитания и мольбы провинившихся охранников.

Имануло размышлял на ходу: главное, не ошибиться в направлении, ведь шурави не мог уйти далеко. Горы были труднопроходимыми, вздымавшимися на высоту до трех тысяч метров. Троп, которыми можно пройти, очень мало. За все годы, что он воевал в отрядах Ахмад Шаха Масуда в Панджшере, Имануло хорошо изучил ущелье, все его основные тропы. Много стычек было здесь и с шурави, и с правительственными войсками. Много раз Ахмад Шаха пытались выбить из этого района, но результат всегда был один.

Кто этот шурави? Таджик? Городской или парень из горного кишлака? Хорошо ли он умеет ориентироваться в горах? Есть ли у него опыт хождения по горам? Судя по тому, что он переодел убитого надзирателя в свою одежду, он теперь идет в местном одеянии. И с оружием. Это поможет ему, но не сильно. Надо бы предупредить по рации все группы вдоль русла Панджшера, но нельзя. Нельзя, чтобы Ахмад Шах узнал об этой промашке. А ему обязательно доложат, поэтому надо сделать все, чтобы он раньше времени не узнал об этом происшествии.

Через пятнадцать минут, а не через пять, как приказал Имануло, у него собрались командиры групп. Он не стал никого наказывать за опоздание, сейчас главным было не это. Главарь расстелил на низком столе карту района и стал показывать каждому командиру район, где ему следует искать шурави. Забежавший начальник тюрьмы от двери затараторил, что отправил четверых своих людей вдоль берегов Микини вниз по течению и еще четверых вверх по течению. Имануло посмотрел на бородача, но промолчал. Дурак, зачем посылать людей вверх по течению, если там только скалы, там каменный мешок, в который со скал стекает река. И укрыться негде, и пищи нет. Оттуда вообще нет выхода. Глупец!

«Хотя… как знать! Вдруг шурави действительно сумасшедший и отправился в ту сторону?»

Солнце поднималось все выше. Скоро воздух прогреется, туман распадется на белые хлопья и откроет реку. Как повезло, что вчера была непогода, подумал Саид. Солдат чувствовал, что замерз до последней стадии. Не только зуб на зуб не попадал, но и скулы свело от холода так, что он не мог открыть рот, а руки и ноги стали каменными и непослушными.