Помоги проекту - поделись книгой:
— Прокатить?
Наверное, нас об этом и спрашивать не надо было. И вот я уже восседаю рядом с водителем. На заднем сидении с любопытством уставился в окно мой малолетний брат. Прокатились до самого Царинына озера. Видимо, у водителя дело, какое-то было. На обратном пути уговорил я его всё-таки дать немного порулить. И порулил. Аккуратно в кювет… Слава богу, всё обошлось — без синяков и ушибов. И даже машину не поцарапали. Правда, дома об этой истории всё равно узнали — от моего младшего Женечки. Был нагоняй. А я после этого случая, автошколу сразу бросил, решив, что хорошего водителя из меня никогда не получится. Наш же добрый водитель потом тоже три месяца ходил пешком. Оказывается, машина эта была одного из секретарей горкома. Но о подробностях Адис Иванович умолчал.
Здесь же, в этом здании, помню, принимали меня в комсомол. А потом, как я уже писал, здесь же получил и единственный в своей комсомольской жизни выговор. Позже здесь был дом пионеров, киностудия «Лантан» и сейчас в одном из помещений находится не чужая мне студия «Радио Тихвин», хоть и работают там теперь совсем другие люди.
Глава пятнадцатая. Три истории о братьях наших меньших
Когда я был совсем маленьким, а мама с папой иногда работали допоздна, (чаще всего происходило это зимой, когда темнело очень рано), бабушка усаживала меня на санки, накрывала пушистым одеялом и ехали мы с ней почти на край города. Туда, где в большом и тёплом доме на Устюженской улице жила семья бабушкиной сестры — бабы Зины. У бабушки всегда находились какие-то свои дела и поэтому мы оставались ночевать. Интересно ночевать было тогда, когда мне мои совсем ещё молодые двоюродные тётушки Галина и Тамара поочерёдно читали вслух сказки Пушкина из толстой старой книги с многочисленными картинками. Причём до тех пор, пока я не усну, а не засыпал я долго! Если подобное ночное бдение явно затягивалось иногда приходила большая рыжая и лохматая собака со странной и доброй кличкой —Тобик. Её я давно уже не боялся — скорее она меня. Правда, наши игры с ней почему-то заканчивались очень быстро — так приятно и надёжно было спать под боком такого ночного сторожа. И вот однажды, а тогда мне было года три, я проснулся среди ночи, а моего сторожа рядом почему-то не было. За прочным крепким забором, да ещё и с собакой во дворе, видимо, двери в домах никогда не запирались. Или на этот раз просто забыли. Не помню, каким образом в полной темноте я выбрался из дома. Во дворе, как раз над собачьей будкой, горел тусклый фонарь, а Тобик, как будто, уже ждал меня. Утром меня разбудил собачий лай. Нехотя я вылез и, как вы думаете, откуда? Конечно, из тобикиного дома. Увидев меня, все почему-то вдруг обрадовались, начали целовать. Потом долго поили горячим чаем с малиной. А через три дня я впервые серьёзно заболел — воспалением лёгких. Лишь ближе к весне меня опять привели на Устюженскую к моему Тобику. Но однажды дедушка Костя его куда-то увёл. И я его больше так и не видел. Только значительно позже узнал, что он тоже заболел. Может, с расстройства, что в ту зимнюю ночь не отправил меня домой, а как мог сам согревал до самого утра? Вот такая история. В нашем городе, как видишь, даже собаки были настоящими советскими.
С тех пор с собаками я не имел дела до самого первого класса. Пока мы с отцом не поехали одажды в гости к его брату на Красавский кордон, где он жил со своей женой и двумя моими двоюродными сёстрами. Это сегодня по Красавскому шоссе до бывшего лесного кордона можно доехать за пять минут, а тогда это были километры совсем кривых лесных дорог.
Кроме уже всех перечисленных мной родственников и собаки, оказалось там ещё три малюсеньких щенка, которые ползать только-только начинали. Весь вечер я приставал к отцу с просьбой взять самого чёрненького домой. Да и дядя Андрей не возражал — всё равно девать их куда-то надо было. Наконец, не выдержав моих приставаний, отец сказал: ложись спать — утро вечера мудренее. Я, конечно, решил не ждать, что и когда будет мудренее, и когда в доме все заснули богатырским сном, спрятал щенка за пазуху и потихоньку отправился в путь — к дому, надеясь, что если отец увидит, что щенок уже у нас в квартире живёт, не будет ругаться ни на него, ни на меня.
Была тёплая августовская ночь. Тьма стояла непроглядная. Хорошо хоть огромная луна, как яркий фонарь, почти всю ночь провисела над лесом. Казалось, ночной воздух вокруг был наполнен лесными звуками. То кто-то вдруг заухает, перелетая с дерева на дерево, то кто-то зашуршит в ближайшем к дороге кустарнике. Страшно ли было? Конечно, ещё как страшно! Но мы шли и шли. Шёл, конечно, я, а мой маленький друг мирно спал под моей рубашкой.
Это мой пёс — Грозный. Конечно, он уже подрос…
Когда я уставший и довольный тем, что всё-таки дошёл до дома, открыл дверь — там с ремнём меня уже ждал отец. И как он оказался дома вперёд меня? И как я его не заметил, ведь с дороги почти никуда и не сворачивал. И всё таки мой «Грозный» с того дня до самого нашего отъезда в первый микрорайон так и жил во дворе нашего коммунального дома. Иногда, когда его отпускали с цепи, гонял по двору соседских кур, а на меня, похоже, постоянно сердился. Может за то, что в квартиру его отец никогда не пускал. Сегодня я думаю, что жизнь у моего пса оказалась не очень удачной — а всё из-за меня. Оставь я его тогда на кордоне, может и получился бы из него настоящий охотничий пёс.
Была у меня уже во взрослой жизни ещё одна неудачная попытка наконец-то завести собаку. Но прожил щенок в нашей квартире всего пару дней. Однажды, вернувшись с работы, все мы увидели вместо недавно сделанного ремонта ободранные обои, растерзанные в клочья тетрадки, погрызанную обувь. В общем, вопрос был поставлен прямо: никакой собаки! Так что, дружок, прежде чем, что-то сделать, надо хорошенько подумать. Особенно, если от твоего решения зависит судьба любого живого существа.
Последние обитатели деревни Пещёрка. Та, что справа очень похожа на нашу Василису
И ещё одна короткая история. Почти взрослая. И не собачья, а кошачья. Но какая разница — живая душа. Дело было лет 40 назад. Возвращался я как-то с работы — из редакции, которая находилась на площади Свободы, аккурат напротив автобусной остановки. А там целая гурьба мальчишек один одного меньше — на хлеб попрошайничают. Чувствую моим недавним милицейским чутьём — что-то здесь не так. Денег, конечно, не дал, но спросил: есть хочете? В ответ тишина. Только самый младший, показывая мне такого же маленького котёнка, говорит: мамка пьяная спит и даже Ваську нашего совсем не кормит.
И вот всей ватагой мы уже едем в первый микрорайон. Дома — шок. Но накормили всех, а потом ещё и проводили. Васька вот только остался квартировать у меня навсегда. Правда, потом оказалось, что Васька был совсем и не Васька, а Василиса. Так и прожила она всю свою долгую кошачью жизнь в нашей квартире — себе, нам и нашим подрастающим детям на радость.
А что же с мальчишками стало? Выяснил я потом, что действительно, семья эта была, как бы сейчас, сказали неблагополучная. Но мальчики давно выросли, из Тихвина, думаю, все разъехались. И помнят ли они ещё этот случай, не знаю.
Но я не на благодарность напрашиваюсь. Просто, мой юный друг, город это огромное количество разных людей и хороших и плохих. Только не думай, что плохих больше. Плохими их делает только наше собственное плохое отношение к ним. Но не зря говорят: как аукнется, так и откликнется. Чем добрее ты сам, тем добрее люди вокруг тебя. Тогда и весь город будет казаться более добрым, более приветливым и ещё более родным. А чтобы быть добрым, не обязательно иметь в квартире собаку или кошку.
Впрочем, когда станешь взрослым, вряд ли кто запретит тебе иметь не то, что кошку или собаку. Можешь завести себе хоть слона, хоть бегемота, хоть жирафа. Но крокодила лучше не надо, а то получится, как в одном из моих стихотворений…
Извини, что опять не получилось без нравоучительной риторики. Но прежде чем закончить эту книжку, я просто обязан был сказать тебе это. На всякий случай.
Глава шестнадцатая. Один день изменивший всё
Накануне
Накануне августовских событий в редакции тихвинской районной газеты «Трудовая слава» состоялось отчётно-выборное собрание партийной организации. На нём кроме членов партии присутствовал заведующий идеологического отдела С. Г. Васильев. Ничего не обычного в данном мероприятии не было. Всё как всегда: отчёт секретаря парторганизации, выступления коммунистов, выборы.
Весьма тревожной была только внешняя обстановка тех дней. На различных уровнях российской власти предпринимались попытки вообще запретить КПСС или значительно сократить возможности её влияния на местах. Одним из таких практических шагов самостоятельной Российской власти стал запрет на партийную деятельность в организациях и на предприятиях, в том числе в редакциях средств массовой информации.
Будучи в то время секретарём партийной организации, я оказался перед дилеммой: либо нарушить устав партии, либо пойти против государственной воли. Хотя разговоры в парторганизации уже шли о фактической её ликвидации, но официально никто первым не решался сделать подобное предложение. И вот собрание началось.
Вместо отчётного доклада выступаю с обоснованным предложением распустить партийную организацию. Боюсь быть предвзятым в отношении моих тогдашних коллег, поэтому их реакцию описывать не буду — важен результат. А он оказался предсказуемым — большинством голосов партийная организация поддержала моё предложение о самороспуске. Так завершилась богатая партийная история газеты, к тому времени, перешагнувшей шестидесятилетний рубеж. А мы, кто обиженный, кто уверенный в своей правоте, разошлись по домам, не зная, что уже утром проснёмся совсем в другом мире. Страна пока осталась та же, но это не надолго. Впереди нас ждали бурные девяностые.
На втором этаже Гостиного двора в августе 1991 года находилась студия радиовещания «Радио Тихвин»
Утро
В шесть часов утра привычно заработала радиоточка, предвещая новый рабочий день. Но вместо бодрого доброго утра страну «порадовали» внезапной болезнью её первого Президента и переходом всей полноты власти к государственному комитету по чрезвычайному положению. Ситуация приобрела непредсказуемый характер. А тут ещё жена, напомнила моё недальновидное решение о роспуске парторганизации, сказав как-бы вскользь: «Придут и за тобой. Сухари сушить»? Но мне явно было не до сухарей, как, видимо, и всем в стране.
Мчусь на автобус. Вхожу и не узнаю людей. Вместо обычных городских сплетен, улыбок и даже смеха — гробовая тишина. С таким же подавленным настроением вхожу в кабинет, где расположилась местная студия радиовещания.
По радио только классическая музыка, а по телевизору «Лебединое озеро» и одна и та же официальная информация. В восемь утра пытаюсь связаться со своим руководством в Ленинградском телерадиокомитете. Телефонной связи с Ленинградом нет. Никто толком ничего не знает. В очередной раз звоню в девять, десять часов. Бесполезно. Выхожу на улицу — день показался каким-то особенно пасмурным. В газетном киоске, который расположился как раз у входа в редакцию, свежей прессы ещё нет. Хотя обычно после десяти одинаковые по содержанию центральные и областные газеты всегда были. Знакомы, которых я встретил тут же у киоска тоже ничего не знают. А о чём то другом, более приятном, говорить желания, похоже, не было.
Становится ещё тревожнее, ведь сегодня утром я отправил в Ленинград своего единственного корреспондента Елену Григорьеву. И надо же было так угадать! Так что оставалось надеяться, что кто-нибудь прорвётся с текущей информацией. Что же касается Петра Ильича Чайковского, в тот день, думаю, никого в стране не волновал его прекрасный балет. Ждали: что дальше?
Сегодня «Лебединое озеро» по-прежнему любят все, а в тот день мы его возненавидели…
День
Вместо телефонных звонков появились первые слухи. Принёс их руководитель местной организации «Демократической России» Валерий Глаголев: В Москве и Питере на улицах танки, к Тихвину подтягивается спецназ! Что касается спецназа, то к подобному развитию событий мы отнеслись весьма скептически: какой спецназ в маленьком провинциальном городке? Но от неуёмного Валерия Алексеевича тут же получили заверения: если потребуется, «Демократическая Россия» нас будет защищать! Конечно, ни какого спецназа и никаких наших защитников мы ни в этот, ни в последующие дни так и не увидели. Как говорится, и слава богу.
Вернувшаяся из командировки на следующий день моя сотрудница так же успокоила: никаких танков в Ленинграде она тоже не видела. В Питере внешне всё было спокойно, как и у нас. В городе никакой нервозности среди населения мы тоже не наблюдали. Только гнетущая тишина и значительно меньшее количество людей на улице. Немного успокоившись, пошли обедать. Но надо было выработать план действий на вечер, ведь в 18.15 предстоял выход в эфир очередного местного информационного выпуска, а вчерашние новости стали никому не нужными. Связи с Комитетом по прежнему не было. Только классическая музыка. Впервые мы от неё действительно, устали.
Такой колючей могла бы быть наша жизнь после победы путчистов
Вечер
Было уже 17 часов, и никакой ясности с выходом в эфир. Местные связисты, выпускавшие нас через свой радиоузел, наотрез отказывались предоставить проводной эфир. Видимо, боялись, как бы чего не вышло. И вновь в дверях появляется необычайно радостный знакомый активист В. Глаголев.
— Вот, снял с факса в горкоме партии — сказал он, тряся перед нами какими-то листочками, — можно давать в эфир, всё согласовано.
Этими листочками оказались: Обращение Президента РСФСР Б. Ельцина «К гражданам России» и первые Указы, с незаконной деятельностью ГКЧП. Дело оставалось за малым: как выйти в эфир без разрешения? Тем более, что к этому моменту ни телевидение, ни центральное и ленинградское радио так и не сообщили ни об одном из этих документов законного Президента России. Возможно в нашем состоянии мы их просто не услышали. Оставался один выход — звонить первому секретарю Тихвинского ГК КПСС. К нашему счастью, он оказался на месте. Уже не помню, что и о чём я говорил с Александром Дмитриевичем Селивёрстовым, но «добро» было всё-таки получено, и команда дать нам эфир пошла.
И вот тут, как бы это странно не звучало, но я единственный раз за все августовские события, был благодарен ГКЧП. Ведь благодаря именно им я впервые в своей журналистской практике вышел в прямой эфир и начал со следующих строк:
О действиях ГКЧП
19 августа 1991 года N 59
Указ Президента Российской Советской Федеративной Социалистической Республики
В связи с действиями группы лиц, объявивших себя Государственным комитетом по чрезвычайному положению, постановляю:
1. Считать объявление комитета антиконституционным и квалифицировать действия его организаторов как государственный переворот, являющийся ничем иным как государственным преступлением.
2. Все решения, принимаемые от имени так называемого Комитета по чрезвычайному положению, считать незаконными и не имеющими силы на территории РСФСР. На территории Российской Федерации действуют законно избранная власть в лице Президента, Верховного Совета и Председателя Совета Министров РСФСР, всех государственных и местных органов власти и управления РСФСР.
3. Действия должностных лиц, исполняющих решения указанного комитета, подпадают под действия Уголовного кодекса РСФСР и подлежат преследованию по закону.
Настоящий Указ вводится в действие с момента его подписания.
Президент РСФСР
Борис Ельцин
Москва, Кремль,
19 августа 1991 года
№59
Уже позже я узнал, что мы были первыми и единственными среди местных студий Ленинградской области, кто уже вечером первого дня путча объявил о незаконности действий московских путчистов. Что было потом, хорошо известно. И когда 22 августа Президент России Б. Н. Ельцин выступил с балкона Белого дома при многомиллионном стечении народа — стало всё ясно окончательно: путч провалился. И мы, слава богу, избежали второй в этом веке гражданской войны.
18 ноября 1991 года была официально зарегистрирована студия радиовещания «Радио Тихвин» и как бы она не называлась в последствии, кто бы её не возглавлял, как бы не менялась её редакционная политика, без победы над путчистами в августе 1991 года, возможно, ничего этого и не было бы. Так что нынешнему главному редактору Сергею Васильевичу Щербакову, думаю, грех было бы забыть о 25-летии «свободного тихвинского радио». Тем более, что с Сергеем мы хорошо знакомы, нередко даже ездим вместе в правительство области на совещания. А каким стало наше радио теперь? Скажу просто — современным. Новый век сам диктует и новые темы и новые технические возможности.
Глава семнадцатая. Дамы приглашают кавалеров
Впервые по-настоящему я побывал на танцах, когда мне исполнилось уже 16 лет. Наличие паспорта делало меня почти взрослым человеком. На самом же деле серьёзно танцплощадки я начал осваивать только после выпускного вечера в школе. В то время у нас не было даже слова «дискотека», а просто — «танцы». Самыми популярными танцевальными «точками» были дом культуры, клуб лесохимического завода и иногда мы ходили потанцевать на площадку отдыха лесохимического завода.
Как раз в те годы мы очень любили «хиты» Элвиса Пресли и только-только начинавшейся «битломании». Откуда наши местные музыканты брали ноты их произведений, не знаю, но то, что бабушкины вальсы стали уходить в прошлое — это точно.
Так теперь на дискотеках не танцуют
У нас уже был рок-н-рол, твист и прочие модные западные направления. Но чтобы так «кривляться», необходимо было соответствующее «настроение». Почему-то мы любили ходить на танцы именно в клуб химзавода и на площадку ЛХЗ. Возможно, потому, что они находился ближе к Фишовой горе, где жили наши традиционные «неприятели» ещё с совсем уж детских лет. И обычно все танцевальные вечера заканчивались настоящим моветоном.
В клубе лесохимического завода кроме большого и красивого танцевального зала к тому же был ещё и буфет, а в нём — пиво, которое в городе в то время часто бывало в дефиците. И вот с пивными глазами у нас начинались разборки. Естественно, что их причиной всегда были девочки. А побеждал — сильнейший. И чаще всего не мы — микрорайоновские. Но интереснее всего помахаться было на химзаводовской площадке.
Вечер. Почти никакое освещение, кроме как в огромном «сарае», где все танцевали. Масса кустов. Но зато здесь была самая большая в городе танцевальная площадка. В 23 часа и очень редко за полночь мероприятие заканчивалось. И чаще всего с присутствием милиции. Для неё, как и для нас, пятница и суббота были самыми «весёлыми» днями недели. Убедился сам, когда через 4 года регулярно ездил на закрытия танцевальных «марафонов». Почему марафонов? Да потому, что за молодыми и шустрыми приходилось тогда тоже побегать по химзаводовскому островку. Правда и ОВД располагалось очень удачно — буквально в двух минутах езды на автомобиле ПМГ до любой танцевальной точки.
Именно после одной такой танцевальной вечеринки в клубе ЛХЗ и мы с другом попали всё-таки, правда, всего один единственный раз в неприятную милицейскую «историю». Как всё было в реальности, теперь я уже почти не помню. Да и все эти годы та давнишняя встреча с начальником милиции была нашим самым большим «секретом». Нас вычислили, похоже, таким же способом, как когда-то в горящем лесу. Но «исправительные» работы мы всё-таки получили — без протокола. Кто-то, (возможно, и мы), возвращаясь с танцев по дороге в микрорайон, повалили несколько столбов на автобусных остановках. Я не шучу. Не хило! Сказали бы по-современному сегодня. В общем, пришлось нам с другом столбы эти вкапывать обратно в землю. Хорошо, что наш труд очень ранним утром никто из горожан так и не заметил.
Через четыре года после этой истории я вновь оказался в том же кабинете начальника милиции. И начальник был тот же. И подписывая документы о моём приёме на работу, всё время хитро улыбался. А когда мы остались с ним на короткое время один на один, всё-таки поинтересовался, а не забыл ли я тот случай? Конечно, не забыл. Но я не сказал, пожалуй, ещё об одном любимом месте отдыха тихвинской молодёжи в конце шестидесятых — нале семидесятых годов. Центральной танцплощадкой, безусловно, был зал на втором этаже районного дома культуры на площади Свободы. Не очень большой, но в выходные дни здесь было яблоку негде упасть. И ссоры возникали чаще всего из-за невероятной толкотни.
Учиться бальным танцам никогда не поздно, но лучше всего начинать с детского сада
И вот в один из летних дней 1972 года наш наряд единственный раз нарушил служебный устав и хорошо, что не появился в это время дежурный офицер. Как обычно, уже к концу вечера мы прибыли для проверки состояния отдельных танцующих. Всё, в общем-то, было вполне благопристойно. И тут меня пригласила на танец незнакомая девушка. Не часто в наше время дамы приглашали кавалеров! Всё чаще девчонки терпеливо стояли в сторонке и ждали, когда выбор падёт на них. Следом за мной под красивое танго через минуту танцевали и мои напарники Толя Филиппов, и Юра Скурыдин. Представь себе, и это в рабочее время! Обошлось. Но наших новых знакомых потом пришлось персонально развозить по домам.
Кстати, девушка, которая пригласила меня на танец, жила недалеко, на высоком берегу Тихвинки. А на противоположном берегу, как раз напротив, тоже стоял дом. И представь себе — именно он стал моей судьбой на всю жизнь. Через три месяца именно здесь на улице Нижней Береговой я познакомился со своей будущей женой, твоей бабушкой. А в мои последующие частые переправы на лодке от того дома до другого, Веру, так звали ту девушку, я больше и не видел. В последний раз встретились с ней мы совсем случайно, лет через двадцать. Из трёхминутного разговора узнал, что у неё тоже есть семья и совсем уже взрослые дети.
Никакого моветона — одна галантность!
Глава восемнадцатая. Прощай, двадцатый век
Двадцатый век для меня с первых дней жизни был всё-таки больше веком приобретений, чем потерь. Потерь же, прежде всего, самых близких людей. И первой из них в моей трёхлетней жизни стала потеря моего младшего братика Сашеньки. Будь всё по-другому, возможно, и эти ностальгические заметки выглядели совсем иначе. Ту потерю, я так и не осознал до конца и сегодня — просто моя детская память, видимо, оберегала меня от подобных недетских стрессов. В 1964 году умерла моя главная воспитательница в детстве — моя бабушка Клавдия Яковлевна. И до самой её смерти я носил её и мамину фамилию — Шувалов. В сентябре 1991 года умер отец — Пётр Павлович. На этом скорбный список двадцатого века в моей семье закончился.
До первого класса, а в школу я пошёл в сентябре 1958 года, у меня было очень много приятелей с нашей улицы и ближайшей округи. Но это были просто мальчишки, с которыми нас объединяла лишь улица и единственный детский интерес к играм. Девчонок в свой ближний круг мы не принимали. Даже мою соседку — Таню, с которой вместе росли в доме на Маркса с первого и до последнего дня, тем более, что были почти одногодки. Друг у меня появился только в первом классе. С того времени улица Школьная, где находилась наша школа и жил мой друг Саша стала мне почти родной до самого нашего с ним расставания в ноябре 1969 года, когда я — первый из нас ухал на два года на службу в армию. Наша взрослая дружба складывалась по-разному, как и наша жизнь. Были и размолвки и взаимное непонимание, но были и прекрасные дни. Воспоминания об этом, думаю, не уложились бы даже в целую книгу. Главное, что сегодня, когда нам уже почти шестьдесят пять, наша дружба продолжается. И даже внук знает кто у меня главный друг.
Мой младший брат Евгений
Вместе с обретением друга, в том же 1958 году я обрёл ещё и младшего брата — Женю. Разница в возрасте, естественно, не могла сделать его членом нашей «мужской команды», но с 1964 года, после смерти бабушки, воспитательная пятилетка моего младшего брата во много была возложена на меня. Впрочем, тогда ему было уже почти семь лет, так что особой обузой он для меня не был: привыкал к моей улице, ходил со мной на «взрослое» кино и т. п. Я даже не заметил, как он вырос. А два года моего отсутствия, вообще сделали его почти взрослым человеком. Потом, когда у меня появилась семья, наши пути разошлись окончательно. Жаль, что его дорога оказалась совсем не такой и не туда и оборвалась за несколько недель до пятидесятилетия. Печально, конечно, что я теперь не имею и брата. Но это уже совсем другая история о том, как гибнут потерявшие себя люди.
С Николаем Шаталкиным. 1975 год
На тридцать лет связала меня жизнь с Николаем Шаталкиным. С «фишовскими» мальчишками мы не дружили с самого раннего детства. Так уж получилось. А Коля жил именно там. В 1968 году после моего «провала» при поступлении в пединститут, мы оказались с ним вместе в одной группе электросварщиков в ГПТУ№7, хотя встречались и до этого при моих редких посещениях литературного объединения при газете «Трудовая слава». А он был талантливый поэт, автор известной старшему поколению «Песни о Тихвине». Так и сдружились. А в 1975 году спустя полгода после того как меня приняли корреспондентом промышленного отдела в редакцию той же газеты, в которой мы встречались ещё школьниками, там же появился и Николай Шаталкин.
Так мы с ним и начали постигать азы журналистского мастерства под началом прекрасного профессионала, настоящего мастера газетного дела — Николая Кирилловича Балясова — редактора газеты. Сколько же часов провели мы в его до тумана прокуренном кабинете, и сказать трудно. И наконец-то вырвавшись из табачного плена, покорно шли переделывать наши, как нам казалось, идеальные материалы. Это была настоящая школа — школа Балясова. Впрочем, не мы одни проходили её, но даже те, для кого мы были тогда ещё совсем зелёными новичками — Павел Васильевич Светлов, Анатолий Яковлевич Евсеенко, Анатолий Павлович Завгородний, Лариса Вадимовна Виноградова. Все эти имена хорошо знакомы старожилам Тихвина. И не только им — каждый в этом списке внёс свою посильную лепту в создание в Тихвине настоящей творческой атмосферы, создавая основу для нынешнего поколения молодых поэтов, прозаиков и просто одарённых людей. И опять же, очень жаль, что сегодня большинства из них уже нет с нами.
Как нет с нами и ещё одного очень одарённого человека, вся жизнь которого также была связана с литературным творчеством — Игоря Леонидовича Райского (Долгова), с которым меня тоже связывало личное знакомство и интереснейшие беседы о нашей современной жизни. И всё это пришлось на ушедший двадцатый век. Лишь в 2004 году у Игоря Леонидовича вышел первый сборник стихов «Прикосновение». И когда я лично прикоснулся к его творчеству, то просто не смог, как журналист, не познакомить с этим талантливым человеком и всех тихвинцев. Думаю, данная публикация более чем десятилетней давности будет в этой главе и данью памяти глубоко мной уважаемому Игорю Леонидовичу.
Поделиться книгой: