Верь в меня

– А уж я-то… – подхватил сатана. – Ты всерьез думал, что это может мне понравиться? Мне, утонченному существу, видевшему блеск небесных сфер и росодательную красоту незаходящего полдня горних миров, с которой ничто земное не сравнится! Может ли эта хриплая какофония понравиться тому, кто слышал хоры серафимов, восхваляющие совершенство… хм… это не поклонение, это утонченное издевательство – но других поклонников у меня, увы, нет. Пока нет.

Вишняков по инерции прошагал метров двадцать, пока его не начало слегка отпускать. Ему вдруг показалось, что они здесь уже были…

– А где мы? – спохватился он.

Дьявол без слов развернул Дениса лицом к зданию, мимо которого они готовились пройти. Из витрины на писателя смотрела прехорошенькая китаяночка, свежая, словно цветущая слива.

«Амстердам, – понял писатель. – Улица Красных Фонарей… или, как называет ее «друг», улица Откровения. Ничего себе скорость перемещения, мы же только что, кажется, были под Миланом…»

Он обернулся на своего спутника. Тот посмотрел на него без тени улыбки и кивнул – сочувствующе, понимающе и мудро:

– Правильно, под Миланом. А теперь, видишь вот, к дамам из Амстердама… Чем можно исцелить душу, израненную подобным зрелищем? Только красотой и негой женских ласк. Не находишь? Тогда советую найти и вновь убедиться в моей правоте.

Денис рассеянно кивнул и, как в тумане, шагнул вперед, к неприметной двери.

* * *

…Тело китаяночки было прохладным, гибким и восхитительно чистым, как и белый тонкий шелк, который обнимал ее тоненькую фигурку. После произошедшего между ними она поспешила укрыться, словно стыдилась того, что случилось. «Ишь ты, стыдливая какая попалась, – с раздражением подумал Вишняков. – Стыдно ей…»

«А тебе?» – голос, задавший вопрос, был уже знаком Денису, но от неожиданности писатель вздрогнул.

«Что мне? – мысленно спросил он. – Мне должно быть стыдно?»

Тихий голос не ответил, но мысли Дениса, словно паровоз, на полном ходу развернутый фантастическим поворотным кругом, уже направились в другое русло, и в его сознании возник некий диалог с самим собой. Ему не за что стыдиться. Он просто удовлетворил базовую потребность организма. Он не изменил жене, он всего лишь… Он же не собирается бросать семью ради этой желтомордой? Святость брака? Очередная поповская выдумка…

А если Мирослава вот так же «удовлетворит потребность» в объятиях какого-то мулата?

Мира?! Что за бред! Она не сможет! Она не такая, она ангел!

Да, она ангел, а ты?

Внезапно Денис увидел на месте китаянки другую женщину. С упругим смуглым телом, длинными стройными ногами и открытой улыбкой, обнажающей стройный ряд белых зубов. Женщина казалась смутно знакомой и очень привлекательной. Из одежды на ней были только несколько старомодные, «винтажные» солнцезащитные очки, сдвинутые наверх наподобие обруча, удерживающего непослушные потоки солнечно-золотых волос.

Повинуясь одурманивающему опьянению возбуждения, Денис бросился к ней, сжимая в объятиях. Его тонус был такой, словно он случайно принял пару таблеток виагры – кровь кипела, жизненная сила властно требовала выхода…

Он овладевал женщиной, чувствуя, как она сжимает сильными ногами его поясницу; его губы касались ее кожи, ласкали грудь, он слышал ее радостный смех, чувствовал ее шелковистые прикосновения, ее запах, запах чистого тела с какими-то нотками экзотического парфюма, ее вкус…

…Который внезапно изменился, и Денис не сразу понял, что это вкус крови. Он широко распахнул закрытые дотоле глаза. Перед ним в крови, к счастью, не человеческой, а свиной, лежала давешняя итальянка, главная героиня черной мессы. Но эти влажные губы, эти волосы, эта грудь были знакомы Денису, не говоря уж о дурацких пластиковых очках. Просто минуту назад ей было двадцать пять. А теперь стало сорок пять.

– Что ты остановился, мой мальчик? – улыбаясь, сказала шлюха. – Я чувствую, что ты хочешь продолжения, давай же продолжим, во славу твоего друга!

Денис не сразу понял, что женщина говорила голосом Маргариты. Ее облик изменился – волосы потемнели, посеребрились сединой, изменились руки, шея, грудь… Это была Маргарита, но сильно постаревшая, морщинистая, как Баба-яга, которой она однажды сама себя называла.

– Милый мой барашек, – улыбнулась Маргарита. – Ты только в начале большого и светлого пути. Твое тело умнее тебя. Оно понимает, что внешнее – лишь пелена, лишь дымка, важно то, что внутри – желание, которое люди стыдливо называют похотью…

Она отстранилась, выпуская Дениса из себя, и кротко посмотрела на него снизу вверх, вновь помолодев.

– Давай продолжим, – почти умоляюще сказала она. – Пока у нас есть время. Время уходит, мой барашек, и каждый из нас приближается к смерти. А жить ведь хочется до самой последней минуты, милый Денис. До последней секундочки, и ради хотя бы капли этой жизни мы готовы пожертвовать всем. Правда, мой барашек?

– Нет, – ответил Денис, хотя внутри почти согласился с Маргаритой. С Маргаритой? Перед ним на кровати сидела Мира, но не молодая, как сейчас, – этой Мире было не меньше восьмидесяти. Ее глаза оставались молодыми, они лучились светом, но тело неумолимое время поразило по полной программе, иссушив, скомкав, сгорбив…

– Зачем же тогда ты вымаливал мне эти годы? – тихо спросила постаревшая Мира. – Благодаря тебе я доживу до старости и стану такой. Неужели ты меня разлюбишь?

– Нет, – хрипло вскрикнул Денис.

– А меня? – спросила постаревшая Маргарита. – Меня ты не любишь?

– Люблю! – выкрикнул Денис, сжимая кулаки.

– Тогда почему ты не любишь меня? – на чистом русском спросила итальянская шлюха. – Это из-за свиной крови?

– Прекрати! – Денис бросился на женщину с кулаками. – Кто бы ты ни была, прекрати, или я тебя убью?

– Меня? – спросила Маргарита, и он вместо ответа ударил. Удар пришелся в скулу Миры, но Денис ударил еще раз…

Вишнякова отрезвил тонкий жалобный крик, и пелена спала с глаз. Словно вынырнув из кошмара, он увидел будто со стороны свой кулак, занесенный для удара, и вскинутые в жесте защиты маленькие, точно детские, ладони. Лицо, залитое кровью, багровеющая вспухшая шишка на нежной щеке, в клочья изодранный белый шелковый пеньюар… Он почувствовал, как его оттаскивают за воротник.

– Ты что, с ума сошел, что ли?! – прошипел его «друг», неожиданно оказавшийся рядом. – Schat, vergeef hem, hij had een zware dag…[2]

С этими словами дьявол протянул девушке скатанные в трубочку и перетянутые резинкой купюры – навскидку не меньше десяти по сто долларов.

– Verberg ze zodat ze het niet wegnemen en bedenken hoe ze ons kunnen fzetten, oké?[3] – предупредил испуганную девушку сатана. Говорил он по-голландски, но Денису показалось, что он понял все до последнего слова.

– Geen probleem, – сказала девушка, быстро овладев собой. – Ik zal zeggen dat ik mezelf pijn heb gedaan, neuken in de douche. Bedankt, goede heren![4]

– За что она нас благодарит? – недоуменно спросил Денис в дверях.

– Я ей месячный заработок под подушку сунул, – пояснил сатана. – Причем делиться с сутенером она не обязана, ему я уже все оплатил заранее. А побои… Побои – дело житейское, и с ее точки зрения – ерунда по сравнению с зелеными бумажками. Тот, кто продает любовь, готов продать и все остальное. А поскольку любовь в той или иной мере продают все, то весь наш мир – это нечто среднее между рынком и борделем. Потому я и люблю такие места. Здесь можно увидеть человечество в голом виде, без всякой мишуры и прикрас…

Они ускользнули словно тени. Но от себя не спрячешься… Денис подумал, что никогда не забудет того, что произошло. И никогда себе этого не простит.

– Забудешь, – жестко сказал дьявол. – У тебя впереди целая жизнь, и глупо тратить ее на то, что вы называете угрызениями совести. Только что ты сделал девушку счастливее, разбив ей лицо. Она даже спасибо тебе сказала за это, а ты расклеился. Кстати, бить ты не умеешь, даже пару зубов ей не выколотил. Что на тебя нашло?

Денис молчал. Ему казалось, что он летит в пропасть, у которой нет дна и в которую можно только падать, падать и падать…

– Это я виноват, – с едва заметной иронией покаялся сатана. – Надо было тебя на массаж отправить. И к какому-нибудь дюжему афроамериканцу, а не к девице. Чтобы у тебя никаких мыслей не возникало… Ну посмотри же на себя, ты же дрожишь весь.

«Дрожишь ты, Дон Гуан!» – некстати выплыли из памяти пушкинские строки из «Каменного гостя». Впрочем, почему некстати? Ведь статуя Командора явилась за мировым распутником прямиком из чрева ада…

– И перестань уже заниматься самобичеванием, – прервал дьявол поток бессвязных Денисовых мыслей и чувств. – Учись находить в жизни радость – вот лучший способ привлечь счастье. На, выпей шот.

И он сунул ему под нос небольшую удлиненную стопку, наполовину наполненную. Машинально Денис опрокинул в себя содержимое рюмки. Это было что-то крепкое, но мягкое и прочищающее мозги.

– Это текила репосадо, – серьезно пояснил сатана, протягивая Вишнякову присоленный сверху ломтик лимона на крошечном блюдце. – Выдержанная, лучшая. Я-то другую предпочитаю, хотя знатоки именно эту рекомендуют. Но на вкус и цвет, как говорится… Надеюсь, аллергии у тебя не будет. И заснешь крепче. И выкинь все из головы. Развлекся, и хватит.

«Развлекся, – подумал Денис с раздражением. – Значит, это называется «развлекся». Ну, хорошо…»

– Ладно, не злись, – примирительным тоном сказал ему «друг с той стороны». – В следующий раз поедем мирно играть в преферанс в нью-йоркском пентхаусе. А сейчас ты еще не до конца выпустил пар… Рванули-и-и-и! Адренали-и-и-ин!

Вокруг тяжко запульсировал сабвуфер, заставляя воздух вздрагивать в такт ударам басов. Светомузыка озаряла помещение ночного клуба разноцветными рваными всполохами, по потолку и стенам метались неоновые зигзаги. В зале стояло несколько прозрачных многоярусных колонн, по центру каждой помещался стержень с вьющейся вокруг него лесенкой. На лесенках извивались, держась за шесты, девушки в разноцветных париках и разноцветных же латексных костюмах в обтяжку – словно причудливые инопланетные змейки.

В руке Дениса снова оказался шот.

– Залпом! – прокричал сатана, раскачиваясь и прыгая в такт музыке.

Он, похоже, веселился, ничем не отличаясь от прочих посетителей ночной дискотеки. Лицо его помолодело на глазах, блестящие волнистые волосы украсились тремя цветными прядями, в ухе сверкнула бриллиантовая искра. На нем с двух сторон повисли две хохочущие девушки в блестящих платьях в обтяжку. Третья девушка повисла и на самом Денисе. Она тоже хохотала, и зубы у нее были чудесными – белоснежными, влажными, ровными, как жемчужины.

Потом они хаотично перемещались по залам – в одном, крошечном, с кожаными красными диванчиками, стояли низенькие столики, и на них лежали холмики белого порошка.

– Да-да, ты не ошибся, это он, родимый, самой высшей пробы! – сквозь музыкальные раскаты прокричал его веселый проводник. – И мы его сейчас опробуем в лучших традициях!

И в лучших традициях пластиковая карта разделила белый холмик на две кучки, потом незаметное движение растянуло эти кучки в дорожки, а стодолларовая купюра превратилась в трубочку. Дьявол, попеременно зажав одну и другую ноздрю, втянул в себя порошок.

– Адская смесь! – смеясь, одобрил он.

Потом ту же процедуру он проделал для Дениса.

«Как в кино, черт побери», – подумал тот, полностью отдаваясь на волю причудливой фантазии «друга». Воспоминания о произошедшем в борделе тускнели с каждым мгновением.

– Вот именно, – весело подтвердил сатана. – Когда еще доведется так бесшабашно покуролесить? Наслаждайся сегодняшним днем, мало надейся на завтра. Мы живем не завтра, а сегодня!

Денису, когда он не без опаски втянул ноздрей «адскую смесь», показалось, что в мозгу взорвался белый фейерверк и сияние распространилось вокруг, украсив яркой аурой людей и предметы.

– Сила! – завопил Денис и втянул смесь другой ноздрей.

Мир завертелся и лопнул хлопушкой, рассыпая золотые звезды. А после Вишняков оказался в еще более уютном и интимном зальчике, где три восхитительные гурии вытворяли с ним такое, что Маргарита могла спокойно сдавать дела и удаляться на покой…

…Денис заснул разве что чудом. Утром – прощальный подарок от его развеселого друга из преисподней (который весь вечер не хмелел, несмотря на выпитое и принятое зелье) – голова была абсолютно свежей и совершенно не болела.

Вишняков проверил почту и долго рассматривал фотографии, читал милые «путевые заметки» Мирославы и думал.

Послевкусие его каприза поприсутствовать на сатанинском обряде не то чтобы сглаживалось с каждым прожитым часом. Нет. Просто Денис начинал понимать его подоплеку. Или ему казалось, что он начинает ее понимать? Его ведь никто не заставлял проситься на «дьявольский шабаш», который сейчас казался ему глупой и мерзкой пародией. Как-то он прочел в комментариях к одному фильму: «Как бы мне это развидеть?!» Как-как… да никак. Надо либо прекращать с такими опытами, либо переставать рефлексировать. Потому что последующее веселье было ну совершенно человеческим и совершенно не окрашивалось для него осознанием «безвозвратного погружения в пучину греха». Словно они с Мишкой просто сходили в ночной клуб. Правда, рангом повыше Мишкиных ночных клубов. Вот и все…

Раздался звонок мобильника. Он взглянул на дисплей – Маргарита. Вот только ее не хватало. На миг амстердамское видение вновь возникло у Дениса перед глазами, но он усилием воли отогнал воспоминание. А вот начальника он бы повидал с удовольствием… Есть что ему сказать!

Вишняков поехал прямиком в издательство и снова попытался «подкатить» к Валентину Валентинычу с синопсисом «нового видения темы». Отповедь главреда его на этот раз изумила:

– Постарайся посмотреть на ситуацию и еще вот в таком аспекте. Если подобное произведение увидит свет, это будет… ну не то чтобы скандалом, а… достаточно вызывающе. В современном обществе, где религия все больше укореняется в умах людей, делать дьявола главным героем романа, да еще и положительным, просто не вполне разумно. Вразрез с политикой, если хочешь. Ну зачем тебе на рожон лезть, а?

Неожиданно Вишняков разозлился. На редактора, на весь свет. Знал бы Валентиныч, что такое – «лезть на рожон»! Он полез, когда напросился пощекотать себе нервы в Вальпургиеву ночь. И все, что случилось потом, было исключительно на его, Денисовой, совести. Даже рассказать об этом, чтобы совесть свою хоть как-то разгрузить, было совершенно невозможно. И кому? Мирославе? Мишке? Соседке Анне Мироновне? Чтобы потом на всех парах в психиатрическую клинику?! И ведь сдадут, и Мишка, и даже Мирослава – для его же блага, конечно.

Нет, роман должен увидеть свет хотя бы поэтому. Чтобы искоренить, выжечь это превратное понимание добра, с которым близкие упекут Дениса в психушку, если он поделится с ними своими переживаниями, да что там переживаниями! Люди хотят добра ближнему, и ради этого посылают его на принудительное лечение – вот те ягодки, которые вырастают на скрюченном дереве их убогой морали. Морали, которую им проповедуют довольные собой попы в золоченых капищах довольного собой Бога. Вишняков отчетливо помнил, какими глазами, полными надежды, смотрела на икону Мирослава в храме до посещения клиники и кто в итоге помог им на самом деле. Эти мысли постепенно начали ожесточать его сердце.

Религия укореняется в умах людей?! В умах людей должна укореняться ответственность за свои поступки! За жизнь, в конце концов. И простая, как палец, идея, что отвечать надо только за себя, а не присматривать друг за другом, оправдывая любовью желание распоряжаться чужой жизнью.

– Ты мне сможешь подкинуть небольшой аванс? – уже не пряча глаза, попросил Денис, когда через несколько дней «друг» явился его проведать. – Хочу сделать Мирославе сюрприз. Смотреть жутко на этот беспорядок, в котором мы живем. Планирую сделать хотя бы скромный ремонт…

– О-о, милый, в тебе просыпается муж-домостроевец, – уважительно заметил сатана. – А что же ты так не ценишь свою семью? «Скромный ремонт». Или это ты свой труд так не ценишь? Не переживай, я дам тебе такую сумму, что на нее ты сможешь заказать не просто ремонт, а вызвать дизайнеров, чтобы они перекроили вашу квартиру по самым креативным современным образцам. И брось эти нищенские замашки, скромничать брось! Думаешь, я не понимаю, что тебя сдерживает? Тебя беспокоит источник, из которого ты черпаешь свое благосостояние. Для разнообразия, я на тебя за это даже не сержусь – ты проделал большой путь. Потому поспешу тебя успокоить – рассматривай это как чистой воды коммерцию, о’кей? В конце концов, я тебя буквально заставляю на себя работать, а любой труд должен быть оплачен, и оплачен достойно.

«А ведь и в самом деле», – подумал Вишняков и взялся за дело.

Он ютился в кухне, пока в комнатах орудовали художники и отделочники всех мастей, переворачивая все вверх дном, перекраивая их квартирку, как перелицовывают старую одежду. Потом Денис перебрался в комнаты, а ремонт шел уже на кухне. Пахло краской и клеем. Пахло новой жизнью. Вишняков бродил по их свежеотделанной квартире и не мог нарадоваться. Наконец их жилье походило на человеческое!

Его мысли тем не менее занимал роман, или, вернее говоря, те изменения в его мировоззрении, которые были им вызваны. Он нашел себе нового врага – религию. Именно в ней, по мнению Вишнякова, крылось все зло. Религия сковывала свободу, в том числе и прежде всего свободу творчества, свободу самовыражения, разве нет? Взять его роман. Как там сказал Валентиныч? Религия укореняется в умах… И поэтому его роман отказываются печатать? Потому что Денис имеет наглость взглянуть на мир незашоренным взглядом, без оглядки на фантазии унылых аскетов, даже самих себя державших в черном теле и мечтавших, «чтобы все были такими, как они» – без привязанностей, без страстей, без того безбашенного веселия, с которым Дениса познакомил его друг.

Он бы мог всем посоветовать, куда можно засунуть их религию. Но только лучше это сделать через книгу. Он писал и писал. Ну и что, что Валентиныч артачится. Придет и его, Денисов, час, и книга откроет многим глаза на действительное положение вещей, заставит задуматься, что почем…

И через несколько дней должны уже были вернуться Мирослава с детьми. Но Вишнякова несколько смущал характер ее последних писем. Их словно пропитывала приторная елейная благодать. Читать их было почему-то неприятно. Как и видеть бесчисленные изображения храмов и икон на присылаемых женой фото. Кипр – республика православная, и все храмы Мирославе нужно было почему-то непременно посетить. И детям она голову тем же самым забивала… Это вместо нормального отдыха!

Киккский монастырь! Ну, надо же. Понятное дело, там прекрасные фрески, отменная мозаика и намоленная вода, которую Мирослава намерена привезти с собой через границу. И сувениры дешевле. Но к чему еще и описания бесед с батюшкой, который знает русский язык?

– Дениска! Ты даже не представляешь, какой мир и покой теперь в моей душе! – воодушевленно начала жена, едва они поцеловались в аэропорту, куда он приехал встречать семью после возвращения. – Ты же знаешь, я никогда не была богомолкой. Но то посещение храма возле клиники просто все во мне перевернуло. Я постоянно вспоминаю роман, который ты зачем-то переделал. Ну, честное слово, не надо поворачивать все в другую сторону, теперь я это вижу отчетливо…

– Мира! – прервал он, взяв жену за руки и посмотрев ей в глаза. – А вот теперь послушай меня. Вся эта душеспасительная трепотня про доброго Боженьку… Прости меня, но я уже вырос из всего этого.

Настала пауза, длящаяся до неприличия долго.

– Что с тобой? – наконец тихо спросила Мирослава.

– Со мной все хорошо, – твердо и спокойно ответил Денис. – И с тобой все хорошо. Но я не пойду больше в храм, ты должна это знать. Наверное, тебе не стоит вникать, почему, но… Все так хорошо не потому, что кто-то там сидит на облаках, а служители его культа дергают за ниточки наивных душ. Мирослава, я умоляю тебя. Повзрослей. И пойми – да, сто раз да, это не более чем розовые сопли.

– Сопли! – рассмеялась Катюшка. – Папа сказал «сопли»!

– Папа сказал, поехали домой, – сухо сказал Вишняков. – Папа устал как собака, но все успел к вашему приезду. И ремонт закончить этот адский, и обе книги писал как проклятый…

– Как проклятый… – тихим эхом повторила Мира.

Она ходила по их квартире, вглядываясь в непривычную обстановку. Денис сменил буквально все – от мебели до кафеля в санузле. Армия профессионалов, которых он нанял, в рекордно короткие сроки, за три недели, превратила их подобшарпанное жилье в шикарные апартаменты.

– Все такое богатое… и чужое, – пробормотала Мирослава. – Как ты сказал… адский ремонт? Нет, мне нравится… но тут, понимаешь… холодно. Душе холодно.

– Да перестань, – раздраженно отмахнулся писатель. – Душа. Никто никому душу не продавал. Просто надоело врать. Никого там, наверху, нет. А если и есть, то ему на нас наплевать. И заруби себе это на носу, милая. И не приучай к вранью детей. Кстати, детей надо бы отдать в хорошую закрытую школу, средства будут. Не там мы поддержку искали тогда, и не там нашли, и… и хватит об этом.

– И ты сам чужой, – пряча глаза, сказала Мирослава. – Ты другой…

Дети испуганно притихли.

Денис скрипнул зубами:

– Порой не понимаю просто, чего вам, женщинам, надо, – бросил он. – Прости, но это бред какой-то. Шизофренически-православный. Острое «православие головного мозга». Не обижайся, но это уже перебор… И еще раз прости, но мне надо работать.

Он лег около пяти утра, ночевал в гостиной на диване, чтобы не будить жену, а наутро в кухне его ждала записка: «Мы уехали к родителям на дачу».

– Ну и замечательно, – пробормотал Вишняков. – Изумительно!

Именно тогда, когда дела пошли на лад, когда он все сделал для того, чтобы им… ей было хорошо и уютно…

Денис шваркнул об пол первую попавшуюся кружку со стола.