Это съедобно? Муки и радости в поисках совершенной еды

Умри, но попробуй

Нет, будучи впервые в Сингапуре, я его возненавидел.

Жара била поддых всякий раз, когда я отваживался выбраться на улицу, плотная и густая влажность усугублялась безжалостным солнцем. Три душа в день, переодеться в полдень — вот такая была жара; но когда я выскакивал за пивом в очередной бар с кондиционером, местные вполне наслаждались жизнью, радостно потягивали «Тайгер» в одних футболках, хотя кондиционер выстужал воздух с непреклонностью морозильной камеры на мясокомбинате. Р. У. Эплл-младший назвал Сингапур «Диснейлендом со смертной казнью» и имел на то все основания. Список того, что тут запрещено делать (плевать, мусорить, жевать жвачку, смотреть по сторонам), столь же бесконечен, как и невероятен, а одержимость правительства социальными правилами и развитием города привела к тому, что многое для нас с вами очаровательно-старинное сменили ультрасовременные крольчатники переходящих один в другой торговых центров. Они подвергают цензуре интернет, и не вздумайте попасться с наркотиками в пределах границ Сингапура, и да, технически, вне закона даже минет (хотя, к счастью, это вполне доступно).

Но теперь я его полюбил. И возвращаюсь туда при каждом удобном случае.

Ведь Сингапур, пожалуй, можно назвать самым одержимым едой раем для любителей поесть на планете. Мы говорим не о «гурманах». В Сингапуре «гурманы» принципиально отличаются от той кучки нью-йоркских нытиков, озабоченных своим социальным статусом, которые вечно болтают о том, что «Жан-Жорж переехал», а такой-то ресторан лишили звезды. Сингапурцы относятся к пище не как коллекционеры к маркам, чтобы обсуждать свои трапезы или хвастаться походами в рестораны.

Сингапурцы не гурманы. Они просто едят. И живя в стране, где китайская, малайская и индийская кухни представлены одинаково широко (и гордо), они приучены к хорошей еде. Когда они говорят о еде, то, скорее всего, разбираются в том, о чем говорят. Они не снобы и охотнее слопают миску лапши с семейного лотка, чем озаботятся новым «модным» местечком.

Я узнал это на собственном горьком опыте, обращаясь к аудитории богатых сингапурцев в смокингах, собравшейся в танцзале шикарного отеля. Мне задали вопрос с места, некий поклонник желал узнать мое просвещенное мнение о местном деликатесе, курице с рисом. Когда я застенчиво признался, что еще не пробовал этого, все пятьсот человек в зале громко (пусть и добродушно) загудели. Далее началась сущая анархия, люди заспорили между собой, явно собираясь вот-вот засучить рукава, какое именно из сотен курино-рисовых заведений следует посоветовать трогательно неосведомленному американскому повару. Куриный рис, между прочим, если не знаете, представляет собой, по сути, вареного цыпленка с белым рисом. Для сингапурцев он как рубленая печень, пастрами или пицца для жителей Нью-Йорка. У каждого свой фаворит. Затрагивая тему, местные быстро перескакивают на личности, у них чешутся кулаки. Вопрос, какая забегаловка лучше, запросто может привести к драке — а драки запрещены в Сингапуре (и потому непредставимы).

Следующим утром я позвонил своему другу К. Ф. Ситоху, «гуру» из «Путеводителя Макансутра», этакого Вергилия, отлично знакомого со всеми лотками Сингапура, столовыми и уличными киосками. Рестораны тут различаются не звездами или числами, а рисовыми мисками, со значением «хороший», «очень хороший», «превосходный» — и «Не пробовать, помрешь!» на синглийском и, в качестве особой отличительной степени, «Умри, но попробуй!» Ситох направил меня в «Тянь-тянь», крошечное заведеньице в шумном супермаркете «Максвелл-роуд», и сообщил, что там куриный рис готовят очень вкусно.

Я заказал тарелку у крохотного прилавка на одного, поглядел на тушки цыплят, что свисали с крюков в окне, и уселся, чтобы съесть горку мягкого, нежного белого риса с бледными, но сочными кусками курятины в центре. Половинка огурца, немного липкого пряного соевого соуса, толика тертого имбиря и чесночный перечный соус — смешиваешь все это, опираясь на собственные предпочтения (а те ведь разнятся ничуть не хуже фантазий). Оглядывая другие столики в длинном холле между рядами ярко освещенных лотков, я наблюдал за местными, которые нетерпеливо, разбрызгивая соус, накладывали, капали и перемешивали основные ингредиенты в уникальные сочетания: ни одной одинаковой пропорции хотя бы на двух тарелках! Само блюдо просто замечательное для такой простой еды, почти детское питание для взрослых, подлинное лакомство для местных жителей, каждый кусочек которого пробуждает в них ностальгию по детству и юности. И реклама не соврала, кормили в «Тянь-тянь» великолепно. Когда мне в следующий раз зададут каверзный вопрос, я буду готов ответить в красках.

После «Тянь-тянь» я направился к лотку номер пять, с вывеской, сообщавшей откровенно: «Пирожки с устрицами». Лоточница гордо сказала, что торгует этим товаром, и ничем больше, вот уже сорок пять лет. Думаю, логично предположить, что за столько лет она должна была навостриться в своем деле. Толпа местных, выстроившихся в очередь за пирожками с жареными устрицами а-ля Фучжоу, рубленой свининой и креветками, казалось, поддерживала мое умозаключение. Я сел за стол в центре (все лотки обслуживают совместно столики в центре почти пустого холла), выдавил на пирог пряный перечный соус из бутылочки и откусил едва ли не треть. Это было неподдельное совершенство, разбавленное стаканом сока сахарного тростника с соседнего лотка.

Начав, уже трудно было остановиться. На лотке с яркой вывеской «Суп из органов свиньи» мой взгляд привлек аппетитно выглядевший малайский деликатес баку. Я снова сел за стол и был вознагражден живописной тарелкой нежных вареных свиных ребрышек, колыхавшихся в зеленом и прозрачном, обжигающе горячем бульоне. Я заказал свежевыжатый сок манго, счастливо грыз кости и хлебал бульон.

Уйти было непросто. Мне не удалось изучить десятки местных блюд, включая весь халяльный сектор, в стороне от прочих; я так и не попробовал ни жареные клецки месуах, весьма соблазнительную на вид комбинацию мидий, свиного желудка, креветок, куриных потрошков, печени и кальмара, ни наси лемак, пряный бульон из морепродуктов, лапши и кокосового молока. Огромная очередь дожидалась каши на рисовом отваре — такую подают на Тайване и в Таиланде, — и всюду, куда посмотри, лежала и висела добротная, свежая, яркая еда, владельцы и продавцы которой стояли за своими лотками, гордо подбоченясь. Вообще тут было чисто, царили порядок, дружелюбие и всеобщее равенство. Каждый лоток демонстрировал специальное разрешение на торговлю от министерства здравоохранения. В конце дня, в соответствии со строгими требованиями сингапурских законов, все несъеденное подлежало уничтожению — новый день лотки начинали, так сказать, с нуля, со свежих ингредиентов.

Вот таким и должен быть ресторанный дворик, думал я, тяжело ступая к выходу. Вообразите, к примеру, этакий ресторанный дворик по соседству с собой, в гипермаркете, только вместо омерзительно посредственного и совершенно одинакового фаст-фуда там подают великое множество этнических блюд с одиночных лотков — все владельцы которых совершенствовались в своем ремесле многие десятилетия и потому предлагают самое лучшее. Вообразите независимых продавцов и лотки компаний бок о бок друг с другом, причем каждый продает нечто столь же отличное от других, сколь различаются между собой этнические культуры. Вообразите это — если фаст-фуд вообще способен стать добротной едой. Блюда скорого приготовления, дешевые, восхитительные, уникальные на вкус, по всей Америке… И люди улыбаются и смеются за едой, сидят за разноцветными столами — как в Сингапуре, — говорят и спорят о еде, находя удовольствие даже от подобной малости, простой, повседневной… Вместо того, чтобы тоскливо вгрызаться в завернутые в бумагу шматки серого мяса со вкусом говядины, поедание которых ведет прямиком к кардиоапокалипсису. Разве плохая мечта?

Вдохновленный своим посещением ресторанного дворика, я позвонил Ситоху на следующий день и отдал себя полностью в его руки. «Накорми меня лучшим», — коротко потребовал я.

Для начала он завел меня в едальню «Син хуат» на углу Джейланг-роуд и Лоронг 35 — старенькую, потрепанную (при большом желании ее можно было бы назвать рестораном) в квартале красных фонарей. Едальней как таковой заправлял сурового вида официант, он же помощник повара, который деловито очищал чеснок и лук-шалот, изредка поднимая голову. Холодильник со стеклянной дверцей прятал в себе бутылки пива «Тайгер» и почти ничего больше. Мы обслужили себя сами — помощник даже не оторвался от своего занятия. Несколько пустующих колченогих круглых столиков снаружи представляли собой отличный наблюдательный пункт, откуда можно было лицезреть понуро фланирующих по улице невзрачных проституток, а похожее на галерею помещение загромождали почти целиком садки для рыбы, пивная тара и пластмассовые и деревянные ящики с моллюсками. Все морепродукты были живы, и в «Син хуат» их держали, пока клиент не заказывал то или иное блюдо.

Тусклое освещение, публика в грязных футболках и бродячие коты, патрулировавшие у столов, вовсе не означали, что кормят тут плохо. Уж в этом я успел убедиться. Путешествия открыли мне, что грязь (до определенной степени), дефицит морозильников и домашняя живность в непосредственной близости зачастую являются едва ли не гарантией по-настоящему вкусной еды. Если видите толпу местных, стоящих в очереди к грязной на первой взгляд забегаловке на окраине, это нередко признак отменного местечка.

Что касается повара Дэнни Ли, который подошел к нашему столику поздороваться, в белой футболке, шортах и резиновых сапогах до колен, Ситох предположил: «Этот парень похож на цветок лотоса. Цветок лотоса не расцветет, если растет не в болоте. В общем, небо из преисподней».

Я не помню, чтобы мы заказывали что-то конкретное. Более того, меню не было и в помине. Но нам принесли семь перемен самых вкусных, самых поразительно свежих морепродуктов, какие я когда-либо пробовал — вопреки всем умным рассуждениям о соответствии интерьера еде. Никакого гарнира, пусть даже одинокого овоща, хотя бы стебелька зеленого лука или кружка лука репчатого. Никакого риса. Никаких добавок. Каждую перемену подавали обильно приправленной чесноком, основное блюдо плавало в чесноке, было полито чесноком или громоздилось на Гималаях чеснока. И все же каждое имело собственный, выраженный, великолепный вкус, ничуть не подпорченный избытком чеснока. Всякий раз основной ингредиент (рыба) звучал громко и четко.

Гонг-гонга, что переводилось, как сказал Ситох, «глупый-глупый», представлял собой металлическую тарелку со свежими труборогами, приготовленными на пару́ и обжаренными в чесноке. Мы извлекали нежную, маслянистую мякоть из раковин зубочистками. Затем подали креветок с чесноком, с чесночной начинкой и моментальной обжарки; и снова сладкий вкус креветок (всего несколько минут назад бултыхавшихся на дне садка для рыбы) ощущался явственно, подавляя чесночный привкус. Гребешки с икрой, прямо в раковинах, принесли политыми соусом из черной фасоли, и к этому времени я уже ел руками и старался не пропустить ни единой икринки или полоски гребешка. Пятнистый морской окунь на пару́ — с костями, разумеется. Чрезвычайно ценимая полуторафунтовая рыбина стоит приблизительно сто баксов. Я с ходу ухватил окуня за голову, чем несказанно развеселил Ситоха. Мы съели лягушек в «куриной выжимке» и ската, приготовленного на пару́ с зеленым луком, и мой кулинарный наставник воскликнул «Шиок!» и «Пар!», что, думаю, на синглийском значит «охренительно здорово». (Ситох пояснил, что местный диалект сводится к простой формуле «думай по-китайски, говори по-английски», а потом прокомментировал следующее блюдо, знаменитого краба бихун: «Хорош-ax! Горячий-горячий!»)

Массивный ланкийский краб с твердым панцирем был порублен на кусочки неземного совершенства, запечен до хрустящей корочки в горячем масле и томился на медленном огне в волшебном загадочном соусе из сои и левкоя, а подали его с рисовой лапшой, чили и чесноком. «Сначала лапша», — посоветовал Ситох, чей взгляд приобрел отсутствующее выражение. К тому времени стол выглядел как поле боя: панцири креветок, пустые раковины, бедренные кости лягушек, рыбные косточки и бутылки из-под «Тайгера». Кайфуя от еды, пива и обстановки, что теперь уже казалась теплой и радушной, я внезапно утратил дар речи, когда погрузился в сражение с крабом.

— Ситох, старина, — наконец выдавил я, абсолютно искренне, — где я только не ел на этой планете. Рыбы я съел столько, что страшно даже представить. В моем роду полным-полно французских ловцов устриц. Я был на рынке Цукидзи в Токио. Я ел тунца по двести долларов за фунт, прямо из моря. Да меня в «Ле Бернардене» обхаживали, черт подери! Но это лучшие морепродукты, какие я когда-либо пробовал!

Ситох улыбнулся, высосал немного крабового жира из панциря и снисходительно покосился на меня.

— Почему ты хотеть говорить, когда еда хорош-ах?

ВКУС БЕЛЛЕТРИСТИКИ

Рождество шеф-повара

Дело было приблизительно за неделю до Рождества, и во всем ресторане не суетилась ни единая живая душа, даже обычно гиперактивный помощник официанта Махмуд сидел, вытянувшись в струнку, у дальней стены пустынного банкетного зала, уставившись в никуда перед собой. Украшения (пришлось выложить за них шестьсот сорок девять долларов, озабоченно припомнил Марвин) свисали с потолка в холле и болтались на большом окне у входа (еще пятьсот долларов, сущая обдираловка, тому, кто их развешивал) в надежде, что если не Санта, то хотя бы клиенты заглянут на огонек. Елку (триста баксов этому ублюдку в комбинезоне из Пайн-Баррен, самому отъявленному мерзавцу, который когда-либо встречался Марвину) привезли вчера на грузовике, и теперь она мерцала и сверкала тусклыми белыми и серебристыми огоньками у столика мэтра, где Лори, которая вышла сегодня на работу, поменявшись с Александрой, умелой управительницей, сутулилась над журналом заказов и украдкой выдавливала прыщик на лице.

Марвин в последнюю минуту отказался от рождественской музыки. Это было бы чересчур: звон бубенцов, веселые песенки о милых эльфах, северных оленях и прочей лабуде. Неделю назад, когда дела шли лучше, он было занялся составлением музыкального бюджета, но по зрелом размышлении оставил эту затею, уловив в ней горькую иронию. И без того все достаточно плохо, подумал Марвин, так что только выворачивающей наизнанку бойкой музычки и не хватало. Ему вдруг представилось, как Бинг Кросби входит в двери и прямо с порога заводит: «Я мечтаю о белом Рождестве». Да ему не дали бы допеть и первый куплет. Весь разъяренный персонал ресторана «Сен Жермен» примчался бы, норовя забить незадачливого певца до смерти ближайшим барным табуретом. Вместо рождественских гимнов из барных динамиков лился французский лаунж, как всегда. Вполне безобидно и людям нравится, если верить Робу.

Марвин сидел у служебного выхода, хмуро наблюдая — но на самом деле почти не видя, — как трое завсегдатаев попивают «Шимей» у стойки, а парочка за столом номер семь исподтишка оглядывает пустой зал «Сен-Жермена» и перешептывается. Они намеревались уйти, Марвин знал это наверняка, и ему даже не пришлось присматриваться к ним. Еду они до сих пор не заказали и явно пересматривали стратегию поглощения напитков, прикидывая варианты отступления. Язык тела: бумажник, снова положенный на колени, мужская половина дуэта озирается в поисках официанта и комкает салфетку, — все это подсказывало, что они готовы сбежать, готовы озвучить самые нелепые предлоги для ухода: «Мы не так проголодались, как решили поначалу», «У моей жены приступ аллергии» или «Я не выключил газ», прежде чем устремиться на улицу. Уйдут, точно. Как и все труды Марвина. Двадцать два года мучений, склады, забитые глушителями и тормозными колодками, трейлеры — даже контейнеры — радиальных шин и восстановленных протекторов… Все пропало псу под хвост. Бах — и словно ничего не было по соседству с Мэдисон-сквер-парк, унесло ветром, как одинокую снежинку. Фьють… Поминай как звали.

Марвин выпил свой второй за вечер виски с водой и попытался перестать думать о цифрах. Какой прок размышлять о кредите, взятом под его личные гарантии, чтобы помощник, три официанта и дюжина — целая чертова дюжина — поваров, на привлечении которых настоял Роб, могли бездельничать в самое жаркое время года для ресторанов. Кухня ценой в полмиллиона долларов с новейшими плитами «Джейд», с роскошными кастрюлями и сковородками «Олл-клэд», индукционными горелками и машиной «Пакоджет», мраморным столиком для патиссье и изготовленными на заказ вращающимися стойками, разной утварью и печкой для тандори, которой Роб воспользовался лишь однажды и больше не притрагивался, насколько знал Марвин, однако громко требовал, чтобы все это, абсолютно все, имелось в наличии…

И где Роб, кстати? Где этот «Самый сексуальный повар Америки»? Почему его нет здесь, чтобы разделить боль, тоску, смерть — по нарастающей — и оплакать мечты?

В общем, вот что вышло из желания изобразить из себя персонажа Хамфри Богарта. Вот печальный итог тех пропитанных джином вечеров в «Хэмптонс», густо политых спиртным, что влилось в него за многие годы в ремонтном бизнесе, тех томных и ленивых полдней у бассейна, наполненных фантазиями о белых смокингах, тлеющей сигаретке, чеках привилегированных клиентов и собственном заведении. «Отлично, Рик». «Отлично, Марвин»… Пары движутся по залу, его залу, самого модного места в городе, любимая песня звучит на заднем плане. Ингрид Бергман или та, кто очень на нее похожа, ждет в апартаментах наверху. Это казалось таким реальным в то время, когда Марвин повстречал молодого Роба Холланда, прикатившего из Бостона на уикенд с Хавермейерами в их доме на берегу. «Самый горячий повар Северо-востока», — прошептала Элли Хавермейер, улыбаясь так, словно демонстрировала на выставке собак своего ненаглядного пекинеса. «И самый сексуальный парень в гребаных клетчатых штанах», — добавила ее сестра Сисси, куда язвительнее, и мило покраснела. Это произвело на Марвина впечатление, ведь Сисси охотно употребляла словечки вроде «гребаный» и никогда не краснела.

Бармен Чет, когда-то подвизавшийся в моделях, но давно выбравший профессией наливание напитков, протер стойку и покосился на Марвина с сочувствием (если только бармены способны сочувствовать). А Чет волнуется, подумал Марвин со странным удовлетворением. Вероятно, потому, что ресторан дышит на ладан и этому вороватому сукину сыну нечего тут красть, а тибрить он привык. Когда дела шли неплохо, у него выходило по сотне за ночь. Приемлемая потеря для процветающего заведения с хорошим барменом, как в те дни, когда ресторан ломился от любителей пропустить стаканчик, официанты носились как угорелые, таская кальвадос и бутылки дорогущего бургундского и двадцатилетнего порто, в баре было не протолкнуться, а шикарно разодетые женщины спрашивали наперебой: «Роб сегодня здесь? Где ваш повар?» Оставалось лишь вспоминать об этих славных временах. Сто долларов за вечер, четыре смены в неделю за полтора года, которые Чет проработал в «Сен-Жермене» — этого хватит, чтобы оплатить счет в «Д’Артаньяне». А они, собаки, благоразумно отказывались от оплаты по доставке, ведь ресторан до сих пор был в долгах, и Робу приходилось закупать больше дорогой французский фуа-гра (тоже, разумеется, оплата по факту доставки, так что подвоз могли теперь прекратить в любой день).

Он потеряет дом, Марвин знал это точно, и знание засело в нем недопроглоченным куском, на полпути вниз по пищеводу. А вместе с домом лишится и жены. Он не делился с женой накопившимися проблемами. И без того все достаточно плохо, думал он, чтобы еще трындеть об этом дома. Она разведется с ним — и сдерет по полной, конечно, — и дико дорогой адвокат, уж не сомневайтесь, которого она наймет по совету подруг, разденет его до нитки. Легко. (Вцепится в тот прискорбный «инцидент с хозяйкой» некоторое время назад.) Она получит половину того, что останется после того, как поживятся остальные. После банков, оптовиков, эмитентов кредитных карт, адвокатов, бухгалтеров, налоговой службы, штата, города и судебных исполнителей. Какое тут Рождество? Настоящая пытка, день за днем. Украшения, гирлянды, Санты на Пятой авеню удручали, напоминали об обязательствах и невозможности их исполнить. А еще дети. Мелисса, старшая, хотела пони. Джеймс, сын, требовал широкоэкранный плазменный телевизор и приставку «Иксбокс». Бутылка «Катти» и подарочная коробка с образцами продукции мясоперерабатывающей компании жену определенно не утешат.

Где же Роб?

Для Роба все складывалось более или менее, думал Марвин. Он выговорил себе 60 процентов зарплаты на продукты и 40 процентов на оплату труда, вполне пристойный расклад (для выходца из рабочей среды, Ревир, штат Массачусетс). Он сделался, кто бы спорил, «знаменитым шефом». Роб Холланд — ныне этому имени неизменно предшествовали два слова, «знаменитый» и «шеф». Два слова, которые, как считал Марвин, просто не могут употребляться вместе. Молодой Роб постоянно сверкал в новостях, скалился с обложек профессиональных журналов и глянцевых журналов для гурманов, даже попал в журналы о домашнем хозяйстве и образе жизни. Да, он обладал характерной позой, способом вот этак наклонять голову на снимках, и Марвина это бесило. Щеки слегка втянуты, подбородок чуть вздернут, голова клонится влево — от этих фото Марвин постепенно сходил с ума. Конечно, в своем деле Роб был хорош, однако другие его начинания успеха не имели, авантюры, в которые он ввязывался, заканчивались печально. Рестораны в Бостоне и Филли (с другими партнерами) оказались убыточными, и Марвин только что узнал, что партнеры предъявили Робу иск. А бизнес в аэропортах стал катастрофой. Ну да, кому нужны кассоле или гребаный морской ангел перед вылетом в долбаный Вашингтон? Еще Марвин слышал, что жена Роба — уже вторая — от него ушла. Ничего удивительного. Чтобы разобраться в хитросплетениях личной жизни Роба, придется рисовать блок-схему. Поваренную книгу Роба Марвин видел в груде книг на распродаже в «Барнс и Ноубл», в корзине «Все по девять девяносто пять», рядом с горой мемуаров из серии «ах бедный я», наставлений уволенных директоров компаний и иллюстрированных книг о белом медведе Гасе. И как бы он ни пыжился, сколько бы ни тужился, на телевидение Роба не пускали. В смысле, с собственной передачей.

В ресторанном бизнесе, увы, принято прощать поваров в случае оглушительного провала, но совершенно не принято прощать владельцев. Заведение гибнет, а повар просто переходит улицу и попадает в объятия целой стаи, жаждущей предложить ему кучу денег. Повару, как начал подозревать Марвин, не только проще подняться после падения; возможно, это даже необходимое условие. Без сомнения, через год те же самые компании, которые сейчас отказываются везти продукты в «Сен-Жермен», будут бодро открывать Робу тридцатидневный кредит — что было, то прошло, — а банки, юристы и чиновники продолжат отравлять жизнь Марвину, грубо изымая активы.

Охваченный паранойей, Марвин вдруг задался вопросом, а не сам ли Роб все это подстроил. Крупный, шумный провал. Новый старт для «Роб Холладн инк.»? Все эти повара с 60 процентами на продукты… Может, этот хмырь вовсе не намеревался поднять «Сен-Жермен». Может, все предприятие, инвестиции Марвина, его дом, его состояние, были приношением богам ресторанного бизнеса, трамплином к высоким достижениям. Может, изначально замышлялось не спеша привести «Сен-Жермен» к упадку, пусть славному, но упадку, а сам Роб тем временем рассчитывал, как будет подниматься наверх по выпотрошенному трупу Марвина. Это объяснило бы много.

Пока Марвин мрачно размышлял, нянча в руке стакан с виски, в кухне «Сен-Жермена» царило еще более унылое настроение. Пол Келли, помощник Роба, как раз закончил излагать дурные вести команде, сидевшей на разделочных досках поверх рабочих столов, и все выглядели разозленными.

— Какого хрена? Что значит — никаких рождественских бонусов? Чушь какая-то! Достало, блин! — воскликнул Кевин, специалист по соусам, стукнул кулаком по столу из нержавейки и замотал головой.

— Точно! — поддержал его Тьерри, высокооплачиваемый кондитер, которого Роб переманил из четырехзвездного ресторана в центре города. — Это есть чушь!

Мишель промолчала. Она лишь спрыгнула с доски и стала протирать стол. Это всерьез обеспокоило Пола, который подозревал, что Мишель, не только лучшая из поваров, но и самая умная, прекрасно знает: любые стоны и причитания бесполезны и ничего поделать нельзя. Он попытался перехватить ее взгляд, прочитать эмоции в чертах лица. Они были близки, в конце концов. Даже переспали разок и остались друзьями. Но Мишель упорно избегала его взгляда. Кошка гуляет сама по себе, вздохнул Пол. Она уже приняла решение. Неделя, две недели — и она уволится. Ее не обмануть. Она разбирается в бизнесе.

Мануэль, Хуан, Омар, Хайме и Ригоберто — «ватага Пуэбла» — тоже промолчали. Они никуда не собирались. Они были с Робом с самого начала, им хорошо платили и высоко ценили и, что наиболее важно, трахали направо и налево, как принято едва ли не во всех прочих местах, так что они привыкли к неурядицам и, возможно, воспринимали их как неизбежное зло. Бог любит их, подумал Пол. Когда я умру, хочу снова родиться мексиканцем, поблано, гребаным взрослым. Когда в кухне сгустилась знакомая атмосфера «синдрома гибнущего ресторана», кто больше заслуживал вернуться домой к семьям с рождественскими бонусами, чем эти парни? Пол злился на себя, словно сам был виноват в ситуации. Как было бы здорово сказать: «Ладно, vatos! El restaurante esta finite.[24] Берите плиту! Хватайте морозилку! Мануэль, ты берешь „Пакоджет“. — Давайте продадим это дерьмо, пока его не захапали адвокаты и исполнители! Vamanos! Я за хрусталь. Не тратьте время впустую на треклятых camarones!» Но он не мог так поступить. Пусть судно тонет, экипаж уходит последним.

И потому он произнес стандартный набор штампов — «не волнуйтесь, все будет хорошо», смутно намекая на благополучный исход и излучая уверенность, которой сам не испытывал. Приложил все усилия, на какие был способен, чтобы успокоить людей, а потом укрылся в офисе Роба и приготовил себе коктейль.

«Chef de cuisine Пол Келли» — так значилось внизу каждого меню, прямо под словами «Шеф-повар Роб Холланд». Роб, он знал, поместил эту строчку в меню в знак признания того, что именно Пол делал всю работу, что именно Пол должен выходить к клиенту, если тот захочет видеть шефа, именно Пол заказывал продукты, отслеживал поставки, планировал, придумывал специальные блюда и, все чаще и чаще, пинал и подгонял подчиненных, когда того требовали обстоятельства. Он лгал поставщикам, утверждая, что счета оплачены; лгал клиентам, которые спрашивали, тут ли Роб, отвечая: «Он вышел несколько минут назад», хотя сам не видел Роба уже несколько дней. Лгал журналам и ВИПам, из верности настаивая, что «шеф продумывает каждую строчку меню» и «контролирует каждую деталь»; и постоянно лгал на кухне. Он лгал всякий раз, когда говорил, что все идет неплохо, что надо просто «пережить пару-тройку пустых недель». Это ведь долг помощника шефа, верно?

Когда он понял, что злится, творя новый произвол во благо самозваной «Роб Холланд инк.», Пол стал воображать себя верным бригадиром, а Роба представлять этаким капо. Делаешь то, что должен делать. Попав в семью, уже не уйдешь. Semper fi, «Коза Ностра» навсегда. Когда-нибудь у него будет свой chef de cuisine, и он возложит на него весь геморрой с поставками и разборками с персоналом, а также большую часть готовки. Так заведено. И так всегда будет.

Пол не возражал трудиться за босса. Это не было трудно. А вот имя в треклятом меню ему не нужно. Когда они с Робом начинали в «Ред хаус», столовой на тридцать пять мест без лицензии на спиртное в Нижнем Ист-Сайде, они работали вдвоем, не считая посудомойки. Роб жарил, Пол ведал грилем. Когда становилось туго, призывали на помощь посудомойку, которая раскладывала овощи по тарелкам. Кухня была тесной, душной, жаркой, на стенах застыла несмываемая грязь. Тараканы лезли в каждую щель в бурых от жира стенах и полу, их было не одолеть, а мойку не чистили лет тридцать. Но Пол никогда не чувствовал себя настолько живым.

Веселого, мать его, Рождества, думал Пол, сдавливая виски большим и указательным пальцами. Бедные мы, думал он. Бедный я. Даже бедный Роб. Ему всего-то хотелось, чтобы его любили. Пол не ставил — не мог ставить — стремительное карьерное возвышение Роба ему в вину. Пусть он не самый великий повар в мире. Но он хороший повар. Для Пола именно это имело значение. И хрен с ним, со всем этим глупым, бестолковым, нелепым карабканьем к славе, к статусу звезды: Роб усердно изучал по телевизору изящное искусство одновременной готовки и умения быть телегеничным, очаровательным, старательно выводил свидетельства юношеского знакомства с прыщами, вечно менял прически, то расчесывал волосы прямо, то собирал в «хвостик», то они подозрительно курчавились (Боже! Он что, пользуется бигуди?); учился сценической речи, ораторскому мастерству, нанял личного тренера, постоянное подлизывался к тем жалким недомеркам из Института высокой еды… Где они теперь, кстати?

Пол вздрогнул, вспомнив, как они на пару продавали себя всем подряд, как Роб нацеплял на лицо улыбку и льстился к Мортимеру Хичкоку, эгоистичному профессиональному вымогателю, автору вездесущего «Ресторанного путеводителя Хичкока». Больше бесплатной еды. Больше участия в смехотворных благотворительных акциях, вся благотворительность которых заключалась в том, чтобы поднакачать и без того раздутое эго Хичкока. Восьмицилиндровый громила под маской эрудированного обозревателя, лицо обезображено коррупцией, он вполне мог бы поучить рэкету преступный клан Дженовезе. Вкус Трайбеки. Вкус Таймс-сквер. Вкус Грамерси-парк. Идиотский и, по счастью, быстро забытый «Манифест посетителя ресторанов», попытка жадного издателя вознести автора до поистине джефферсоновских высот. А Продуктовая неделя?! Больше крохотных порций бесплатной еды, больше халявы. Поварам по всему городу приходилось уродовать меню, делать скидку на цыплят и лосося для компаний странной публики в дешевых, усеянных кошачьей шерстью юбках и баскетбольных кроссовках, публики, которая норовила под шумок цапнуть и специальные блюда. Как там говорилось в «Таксисте»? «Скоро придет большая красная волна и смоет их всех»? Пол надеялся, что так и будет.

Господи, как тяжко. Как тяжко, наверное, быть Робом Холландом и фигурально (или буквально) целоваться по-французски с этими уродами. Пол, хотя ему пришлось работать без выходных шестнадцать-семнадцать часов в день три месяца подряд, пока Роб налаживал контакты, мотаясь то в «Хэмптонс», то в Аспен, то в Париж, ни за что не согласился бы поменяться с ним местами, сколько денег и славы ни посули. Он не завидовал. Ведь Роб умел готовить. Ведь даже сейчас в Робе прятался маленький мальчик, отчаянно нуждающийся в любви и уважении, в признании, думал Пол, как и тогда, когда пацан из Ревира глядел на себя в зеркало и был счастлив и гордился тем, чего достиг.

Однако его и вправду возмутило, что именно ему выпало сообщить команде насчет бонусов. Он поневоле ощутил себя причастным ко всему этому безобразию. Рождество… Ну почему Рождество? Пол сжимал пальцами голову, чувствуя себя этаким лавочником-вишистом — в постели с врагом. Где Роб? Он должен быть здесь, должен уверить команду, вдохновить войска в этот отчаянный миг, вернуть их самоуважение, чтобы они захотели прийти на работу завтра. Роб умел внушать людям, что они заняты богоугодным делом, что все будет прекрасно. Роб всех бы уболтал, и глядишь, все на самом деле стало бы относительно неплохо.

Где же Роб? Прямо сейчас? Где самый сексуальный повар Америки?

В грязной, зловонной раздевалке, где повара и официанты переодевались в конце смены, кухонная команда задержалась непривычно долго. Обычно они быстренько отчищали себя и спешили воссоединиться с жизнью за стенами ресторана: наскоро мыли руки, небрежно скребли подмышки, обильно поливались дезодорантом или прыскались пачулями, сыпали порошок для ног в носки, возможно, слегка намазывали гелем волосы — и мчались прочь, побросав заляпанную едой обувь, перчатки и рулоны кухонных полотенец в одну корзину вместе с белыми штанами, фартуками и куртками. Они не пили после работы в баре «Сен-Жермена». Никаких сотрудников в баре, даже в выходные, — таково было правило. Как Роб указывал много раз в своей характерной манере: «Кому нужна орава вонючих поваров, громко орущих в нескольких табуретах от тебя? И самый гурманистый из гурманов не захочет тереться плечами с народом, что на самом деле готовит их гребаную еду. Понятно? Иначе конец иллюзиям! Им нравится воображать нас улыбчивыми придурками из французских фильмов. Шарль Азнавур, Ив Монтан, Шарль, мать его, Бойе в долбаных фартуках! Им нравится думать, что я, шеф, прикладываю руку к каждому треклятому блюду — к каждому овощу, так-перетак. Поверьте, они не хотят видеть ваши дебильные, уродливые, как задницы, латинские и прочие физиономии, напоминающие, так или иначе, о еде, которую они кладут себе в рот. Как в сортире, ясно? Я главный. Могу отлить прямо в зале, если мне взбредет в голову, могу залезть на стол и пустить длинную струю прямо в цветы в горшках, но кто заметит? Я торчу в этой парилке внизу и занимаюсь своим делом под ископаемым тушками и убогими граффити, в точности как вы. Почему? Не потому, что у нас тут демократическая солидарность или другая херня, не потому, что по-прежнему горжусь своим происхождением из народа. А потому что последним, чего хочется увидеть, клиенту, будет шеф, выходящий из сортира. Для клиента я питаюсь святым духом и никогда не хожу на толчок. Вон как они нас видят, братья и сестры. Не имеет значения, что я выхожу из этой двери с розовыми от долгого мытья руками; им это не интересно. Они видят меня идущим в сортир. Иллюзия погибла. Реальность во всем убожестве. Первое правило? Повар существует в уме клиента. Правило второе? Повар может быть занозой в заднице — но своей задницы у него нет».

Классический Роб.

Этим вечером команда не спешила разбежаться, как обычно, словно спасаясь от пожара. Этим вечером большинство задержалось. Поблано ушли, с привычными кривыми улыбками, многозначительно поглядывая на оставшихся, и двинулись всей компанией в Квинс. Они это уже проходили. Пусть глупые габачо подергаются, все равно что будет, то и будет. Смена завершилась, так чего тут сидеть впустую? Пусть глупый молодняк norteamericano тратит заработанное на дорогущие напитки под дурацкую музыку, рассуждая о trabajo, putas, боссах и los pilotes.[25] Время надо ценить, а они и так провели почти весь день в кухне «Сен-Жермена», большое спасибо.

Мишель, в пропотевшем спортивном топе и рабочих штанах, заметила взгляды побланос, когда те уходили цепочкой, и правильно истолковала эти взгляды как жалость.

— Это есть неправильно, — посетовал Тьерри, раз в десятый за десять минут.

— Как давно ты с нами, Тьерри? — раздраженно справилась Мишель. — Четыре гребаных месяца? Только обезьяна-коммуняка вроде тебя станет требовать бонусов после четырех месяцев работы. Что, тебе мало платят? Ну да, прямо весь исхудал, бедненький. Отсоси, сука. И помалкивай.

— Это не быть правильно, — пробормотал Тьерри, уже прикидывавший, что надо позвонить матери во Францию с ресторанного телефона и пожаловаться на очередную несправедливость, очередной произвол гнусных американцев. — Моя плевать, что ты говоришь. Во Франции…

Мишель перебила.

— Во Франции ты бы работал посменно в какой-нибудь занюханной кондитерской в захудалой деревеньке в гребаных горах, готовил бы вшивые tarte au pomme[26] и подметал пол за своей мамочкой, ясно? Хватит пудрить нам мозги своей Францией.

— А ведь он прав, как ни странно. Это неправильно, — сказал Кевин. Он работал в «Сен-Жермене» с самого начала, таскал оборудование и плиты от парадной двери, пережил почти катастрофическое «пробное» открытие, трудился упорно и преданно, готовил соусы, уделял внимание каждому крошечному кружочку моркови или лука, с таким видом, будто разряжал ядерную бомбу — и вот какую награду получил. В предыдущем году стандартный бонус составил недельную зарплату. В этом он рассчитывал на то же самое. Ему надо было оплачивать счета. Дорогая квартира в Дамбо, деньги за фильмы для взрослых, за кабельное телевидение, за скоростной доступ в Интернет, возмещение кредита по карте за подарки, купленные маленькому брату в Кливленде, подруге, родителям… Он сорил деньгами, рассчитывая на премию, желая произвести впечатление, и теперь оказался в дерьме. Клятое Рождество! И что прикажете делать? — Отстой, — прибавил он, подумав. Он сидел без рубашки, понуро потирая родинку на подбородке, и нервно покусывал серебряный гвоздик, из-за чего его речь была чуть невнятной. Наконец он подытожил: — Дрянь дело. Точно гврю. Дрянь сплошная.

Билли, помощник соусника, промолчал. Он очутился в ситуации более отчаянной, чем коллеги, как ему казалось, поскольку уже задолжал аренду за два месяца, а христианская рок-группа, с которой он делил квартирку в Хобокене, в последнее время вела себя совсем не по-христиански, помечая свои баночки йогурта в холодильнике, и даже намекнула, что его выкинут на улицу, если он не покроет долг в ближайшее время. Билли огляделся, пытаясь определить, кто мог бы войти в его тяжелое положение. Кто мог бы одолжить ему денег или, возможно, пустить на свою кушетку. Тьерри? Забудь об этом. Он француз. Кевин? Может быть, хотя выглядит он не очень; вон как подкидывает ножик в воздух снова и снова и ловит за ручку. Мишель? Тут вообще ловить нечего. Не его полета птица. С Мишель и заговаривать-то страшно. Кладовщик Джимбо? Билли подозревал, что он гей. (Иначе как объяснить, думал Билли, музыку, которую Джимбо нравилось слушать. Нет, не катит. Уж лучше домой в Миннеаполис, чем просыпаться под такую музыку.)

— У нас тут неприятная ситуация, camales, — сказал Леон, помощник кондитера. Ему нравилось думать, что он говорит на испанском, хотя мексиканцы едва не писались от смеха, когда его слышали. — Лавочка закрывается, ребята. Finita la, мать ее, musica. Нас поставили раком, papi chulo, вот и весь разговор. Тут ловить нечего.

— А ты что думаешь? — спросил Кевин спокойно, поворачиваясь к Мишель. — Сколько, по-твоему, у нас времени? Я имею в виду, мы уже в долгах. В зале ни души. Сколько понадобится, чтобы чеки начали возвращать? Короче, пора искать новую работу или нет?

Мишель процедила: «Делаешь то, что должен», скинула рабочие штаны и влезла в джинсы. Она уже месяц рассылала по факсу резюме, а на подходе был январь, когда каждый повар в Нью-Йорке, опустошенный праздниками или разозленный размером рождественской премии или чем-то еще, примется искать работу; все кинутся в одни и те же места, в большинстве которых от сезонной помощи станут отказываться. Печально. Закрытие неизбежно. Те ответы на резюме, которые она получила, либо не устроили ее зарплатой, либо просили кое-что уточнить, и в целом были далеко не из преуспевающих заведений. А какой смысл перепрыгивать с одного тонущего корабля на другой? Она посмотрела на Леона и спросила себя, можно ли ему доверить управление автомобилем; а так все просто — быстренько вломиться в семейный винный магазинчик, как она уже делала вместе с бойфрендом, когда сидела на игле (у нее все еще хранился хромированный пистолет этого придурка, 38-й калибр, в ящике с нижним бельем). Нет, эту затею из списка возможностей вычеркиваем. Прежний бойфренд мотал срок именно за подобное дельце, а Леон, пусть милый, но слишком туп, чтобы отыскать собственную задницу, не говоря уже о вооруженном ограблении.

Кевин закончил одеваться, опылил себя облаком мускуса и двинулся к двери мимо Мишель, бормоча: «С нами Бог — с каждым из нас, недоноски».

Где же Роб? Мишель задалась вопросом, есть ли у него план Б. Должен быть план Б, верно? Он не может просто взять и все профукать. Роб — парень честолюбивый, молодой и умный, куда умнее, подумалось, чем можно судить по его якобы робкому, нервическому поведению. Однажды она зашла к нему домой. Мишель вспомнились неожиданные детали: целая стена книг и старых джазовых пластинок, оттиски картин в рамках — налицо все признаки характера более сложного, чем можно было бы предположить по фотографиям на обложках журналов и по разговорам в баре. Жаль, что он буквально помешан на телевидении, что все его мысли обращены только туда.

А на экране он выглядел ужасно. Ничто не помогало. Ни смена прически, ни обучение сценической речи, ни курсы медиа, ни изменение формата передачи, ничто. Телевизионщики даже устроили опрос фокус-групп, загоняли безработных одиночек всех социальных слоев в темные просмотровые залы, пытаясь понять, почему Самый Сексуальный Повар Америки смотрится по ТВ полным придурком. Когда включались камеры, Роб лишался всего своего обаяния, глотал слова, бормотал какую-то околесицу, словно угрюмый Эдди Хаскелл, в общем, производил жуткое впечатление, совсем не так, когда он вещал на кухне, в зале или лицом к лицу, за стаканчиком текилы или пива. Его незаурядные кулинарные способности для телевидения ничего не значили. Фокус-группы находили его «симпатичным», но вот «искренним» признавали с большим трудом. Никакой изюминки, которой бы он выделялся. Никакой коронной фразы прописными буквами. Он отказывался брать соведущего или работать в группе, выступать перед гиперактивной аудиторией в студии и отвергал как партнера даже забавную марионетку. Последним, что интересовало телезрителей, этих обожателей Библии, вдов, старых дев и рогатых разведенок (а именно они, судя по опросам, составляли большинство публики), были способы приготовления жареного осьминога в соусе из лимонника с тайской базиликовой заправкой и pancetta lardons. Черт, эти люди жили на расстоянии нескольких сотен миль от ближайших лавочек с панчеттой и, вероятно, скорее придушили бы голыми руками бешеного гризли, чем согласились бы положить в рот кусочек осьминога.

Да где же его носит?

Для Роба уже давно стало вполне обычным исчезать, рвануть в «исследовательскую» поездку в долину Напы или во Францию, умотать в книжный тур, на симпозиум гурманов, удрать на гольф в уикенд или просто затаиваться в какой-нибудь лачуге с очередной подружкой. Но раньше он не позволял себе пропадать надолго, тем более в столь отчаянной ситуации. Мишель закончила одеваться и заглянула в офис, где и обнаружила Пола; тот сидел за столом и безучастно пялился на растекающееся пятно воды на потолке.

— Пол, — позвала Мишель, — он звонил? Он знает, что у нас творится?

— Знает, — отозвался Пол.

— И что он думает?

— Я не слышал о нем несколько дней, — признался Пол. — Но два дня назад он сказал, что придет. Что ему надо поговорить со мной. И пропал. Ни слова. И к телефону не подходит. Дома его нет, сотовый включен на голосовую почту. Просто не знаю…

— Где он может быть?

Пол только пожал плечами.

— Слушай, — сказал он, понижая голос, — дело не только в нас, понятно? Вся гребаная империя катится коту под хвост. У него хватает забот и без нашего зоопарка.

Пол посмотрел на висевший на стене бюллетень. Цены оптовых поставщиков, календарь с эмблемой винодельческой компании, графики работы поваров, мутная, присланная по факсу фотография обозревателя «Нью-Йорк таймс»… И старый снимок Роба и Пола, на фоне «Ред хаус»: двое молодых людей, довольных и гордых собой, в нагрудниках, с ножами в руках, строят гримасы в камеру. В «Ред хаус» повара ели после работы! Все двенадцать столиков постоянно были заняты! Самое популярное местечко в городе…

Теперь все иначе, подумалось ему. Повернувшись к Мишель, он попросил сигарету, закурил, глубоко затянулся и откинулся на спинку стула.

— Я знаю, где он будет завтра. Пусть кто-нибудь подменит тебя до девяти. Мы его найдем.

Ежегодная рождественская вечеринка Хичкока была в разгаре в «Галереях Терджесон» в Челси. Целый этаж промышленного помещения освободили ради такого случая. В центре красовалась громадная буква X, вырезанная из ледяной глыбы и присланная «Таверн он зе Грин»; она медленно таяла, стекала в поддон с молотым льдом и водорослями. Позади нее два парня, наряженных устрицами, из бара «Сентрал ойстер», примчавшихся в последнюю минуту, после позднего звонка, изобиловавшего косвенными угрозами и посулами, вскрывали ракушки моллюсков, устриц и морских ежей, подарок от небывало расщедрившейся компании по торговле морепродуктами. Повара из множества нью-йоркских ресторанов изо всех сил пытались угодить вечно голодным завсегдатаям вечеринок, раскладывая затейливые крошечные порции гарниров по бумажным тарелкам, украшая их пакетиками с соусом, миниатюрными кучками порезанных овощей и трюфельными палочками, а шефы нервно курсировали по кухне, в своих лучших расшитых нарядах, притворяясь, будто им невероятно весело. Одна компания-поставщик оделила Хичкока башнями-близнецами пропитанного арманьяком и фаршированного фуа-гра чернослива, различными паштетами, галантинами и колбасами, и повар старательно разогревал коржи feuille de brie, начиненные утиными rillettes.

Роб Холланд, одетый Санта-Клаусом (без парика и бороды), позировал фотографам с хихикающими девицами из персонала Хичкока и их матерями. Он был пьян, и пахло от него, как от старухи.

— А ты чего хочешь, малютка? — пробормотал он на ушко очередной раскрасневшейся крошке из службы маркетинга, возбужденно ерзавшей у него на коленях. Господи, да она же ножки раздвинула прямо у него на бедре и трется о красную штанину, а мамочка, идущая розовыми пятнами, все это фотографирует! Так, пора завязывать, подумал Роб. Еда на халяву — отлично. Заказана в последнюю минуту, разумеется. Прислали то, что осталось после всяких приемов, зуб даю. И что с того? Надрался «Викингом» или чем там еще (что пил-то?) — и ладно, почему нет? Отстой, конечно, но это бизнес, который мы выбрали. И он из тех, кого стремятся всячески ублажить. Впрочем, Роб понятия не имел, чем в итоге все обернется, каковы будут неизбежные последствия. Он согласился прийти сюда, когда деспотический Хичкок не так давно заглянул в «Сен-Жермен» на ужин. Возвышаясь с улыбкой над столом после ужина, стараясь польстить Хичкоку ради его спутников (двух будущих жертв, без сомнения), Роб оказался застигнут врасплох, слишком перепугался, слишком опешил, чтобы просто ответить «нет» и для внятности врезать пару раз этому типу по яйцам. К собственному изумлению, он сказал, что будет рад сыграть Санту на ежегодной рождественской вечеринке Хичкока. Правда-правда.

Потребовалось полбутылки водки, чтобы оторваться от зеркала в ванной, где он отражался в костюме Санты: рыхлая шапка с белым помпоном, красная куртка на размер больше нужного, пушистый белый воротник, красные штаны и черные башмаки из искусственной кожи, из какой детям кроят наряды на Хэллоуин. Вот так, думал Роб, пока место на его коленях занимала дородная заместительница редактора, а стая подруг кидалась ее фотографировать. Казалось, пауза между нажатием кнопки и ослепительной вспышкой затянулась навсегда. Роб уже был пьян. Перед глазами плавали и роились пятна, и сосредоточиться на том, что происходит в помещении, было еще труднее. Другие повара наверняка хихикали в рукав над его мучениями. Господи Боже, пожалуйста, пусть это прекратится, взмолился он. Где мой гребаный Санта-Клаус? Кто спасет мой бедный ресторан? Как я могу остановить это позорное скатывание к поражению, краху, крушению всех надежд, это падение до самого низа? Насколько низко я могу пасть? Роб представил себя рекламирующим чеснокодавилки «Ронко» на открытиях супермаркетов, восхваляющим новомодные грили «ни грамма жира», улыбающимся с постеров торговых сетей. Нет. Хуже уже просто быть не может.

— Твою мать! — процедил он, сам не понимая, он ли это сказал. Он встал, чуть было не повалив приблизившегося офис-менеджера, и потянулся к стойке. Он видел, что Хичкок встревоженно на него косится, но проигнорировал этот взгляд и подобрался к стойке, где двое крепко сложенных парней в обтягивающих черных футболках и эльфийских шляпах разливали мартини, комплимент от торговой компании.

— Плесните Санте водки, мля! — прорычал он, расталкивая двух журналистов местной рекламной газетки. — Санте нужно выпить — или он сунет кассетную бомбу вам в дымоход.

Когда перед ними поставили стопку, он свалил на пол миску с чипсами, но сумел удержать стопку за тонкую ножку, залпом ее опорожнил и потребовал еще.

Потом кто-то, он не был уверен, кто именно, положил руку ему на плечо и тоном, каким говорят с упрямым ребенком, сказал, что ему пора на Северный полюс в мастерскую Санты. Он ответил, стиснув кулак в черной полиуретановой перчатке и от души врезав в чью-то наглую рожу.

Потолкались, попихались… Позднее он припомнит, что, пожалуй, вел себя не слишком хорошо, не только отвечал, но и лупил сам, нанес пару ударов ногой и с полдюжины кулаками, прежде чем его прижали к полу и принялись лупцевать охранники с наушниками, явно не склонные благодушничать, вопреки времени года, а потом его подтащили к двери и забросили в грузовой лифт. Где-то по пути он ухитрился облевать себя, и доказательства этого красовались на его красно-белом пальто и широком черном ремне. Что касается карьеры, подумал Роб, падая на пол, когда грузовой лифт пополз вниз, после такого о ней можно забыть.

— Эй, очнись! — донесся чей-то голос. Роб приоткрыл глаз, тот, который открывался (другой затек после контакта с чужим локтем), и увидел Пола и Мишель, глядящих на него. — Что с тобой стряслось, брат? — И парочка подхватила его под руки и даже поставила на ноги, а потом выволокла на улицу.

— Роб! — не отставала Мишель. — Ради всего святого, вытри рот! Подбери слюни!

Снаружи валил густой снег, большие студеные снежинки обжигали кожу холодом. Крупные, плотные, они медленно кружились в воздухе и были повсюду, неспешно дрейфовали вокруг, и уборочные машины сгребали их в сугробы, а владельцы магазинов лопатами расчищали тротуары. Изящные черные ботинки скользили по асфальту. Колени Роба подгибались снова и снова и наконец вынудили Пола и Мишель усадить его, насколько получилось прямо, у служебного входа в магазин одежды. Впадая вновь в полубессознательное состояние, Роб услышал хриплые звуки «Джингл беллз» из неисправного громкоговорителя и увидел угрюмого пакистанца, тоже в костюме Санты, раздающего приглашения на рождественскую распродажу. Два взгляда скрестились на мгновение, разделив страдание.

— Так, гений, — сказал Пол. — И что теперь?

Мишель никогда в жизни не была оптимисткой. Ее вера в людей сводилась ровно к тому, что она видела собственными глазами. Учитывая, сколько всего выпало на ее долю, после стольких лет на профессиональной кухне и более чем достаточного количества неудачных отношений с мужчинами, она привыкла разочаровываться. Она полагала, что сумела примириться с этим, всегда проявляла осторожность и не завышала ожиданий. Но, глядя на лицо отрубившегося Роба, глаза которого закрылись, а сам он блаженно похрапывал под «Джингл беллз», что звучали снова и снова, и снежинки прилипали к его ресницам, она подумала, как мило он выглядит, каким странно невинным кажется. Она помнила, как встретилась с ним впервые. Поздоровались мельком в «Ред хаус», где ей велели приветствовать людей, которые готовили нечто особенное. Он мазнул по ней взглядом, явно не видя, его мысли витали где-то далеко. Сказал: «Приятно познакомиться» и поспешил обратно к плите с шестью горелками, чтобы заняться скатом по-гренобльски. Одна еда на уме. Она узнала этот взгляд.

Можно бросить его тут. И поделом. Он заслужил проснуться с похмелья в дверном проеме, в испачканном рвотой костюме Санты. Но Роб выглядел таким беспомощным, таким чертовски жалким, раскинувшись в своем смешном наряде, и со снегом на его груди и на ногах, что поневоле вспоминался Диккенс. Надо бы отвести его домой. Выкупать в горячей ванне. Накормить горячим какао и зефиром. Или написать слово «задница» у него на лбу красной помадой, и пусть валяется, рискуя заболеть от переохлаждения. Мишель посмотрела на Пола, увидела на его лице усталость, беспокойство и отвращение — эти выражения она наблюдала на лицах многих и многих приличных поваров, когда вера и надежда начинают ослабевать. И тут ей пришла в голову идея.

— Я знаю, что делать, — сказала она. — Вызовите такси и помогите мне поднять этого засранца. Самый сексуальный повар Америки сегодня поработает как следует.