Ради тебя, Ленинград!

В школе я мечтала стать летчицей или моряком. Выбор сделала в пользу моря. Почему? Возможно, потому, что много приходилось заниматься физическим трудом. Я любила работать в саду, огороде. Но, пожалуй, главное, что привлекло меня в профессии моряка, — так это постоянная изготовка к любым испытаниям, к борьбе с могучей стихией.

В тихую погоду плавать неинтересно! В шторм же, когда стоишь у штурвала, чувствуешь свою силу. Как бы ни билась о борт волна, судно все равно идет по намеченному тобой курсу.

С тех пор как в 1938 году я поступила в Ленинградский техникум речного транспорта, мне приходилось бывать в разных переделках во время практики на Средней Волге и в Финском заливе. Но Ладога не идет ни в какое сравнение. Я попала сюда на практику после третьего курса, незадолго перед началом войны.

Первым моим наставником здесь был Иван Агафонович Мишенькин. Он работал тогда капитаном буксирного парохода «Москва». Я была у него рулевым-практикантом. До конца мая наше судно ходило взад-вперед по реке Свирь, так как на Ладоге был еще лед.

30 мая 1941 года я в первый раз вышла в озеро. Оно показалось мне тихим и ласковым. Ветра не было, солнце почти не заходило. В сумерках оно оставляло на чистой голубой глади золотистую дорожку. Жалко было вспенивать ее винтами.

Но первый же шторм разбил эту обманчивую красоту. Внезапно с севера налетел ветер, поднял крутую волну. Она с ревом обрушилась на наш буксир и крепко его потрепала, прежде чем мы добрались до берега.

Когда началась война, «Москву» вооружили и отправили в Кронштадт. А меня вместе со всей командой и капитаном временно списали на берег. В те дни можно было при желании уехать домой, в Антропшино. Но мне хотелось доплавать свою учебную практику на Ладоге до конца. Практика же оказалась совсем иной…

Свое первое боевое крещение я получила 10 августа 1941 года, будучи рулевым старого буксира «Войма». В тот день мы повели из Шлиссельбурга небольшую баржонку с боеприпасами для сторожевого корабля «Пурга». Встреча с ним произошла в районе острова Валаам.

Здесь тогда находилась почти вся Ладожская военная флотилия и многие озерные пароходы. Они эвакуировали наши войска, отступившие к Ладоге на Карельском перешейке. Пехоте пришлось укрываться от вражеского артиллерийского огня на прибрежных островах. Их возле Валаама целый архипелаг.

Пока стояли белые ночи, подойти к этим островам было невозможно. Фашисты не только обстреливали их, но и сильно бомбили с воздуха. Лишь с наступлением темных ночей и штормов появилась надежда на спасение наших солдат.

Перед экипажем «Воймы» была поставлена задача подвести две баржи к острову Путсари. Здесь, на скалистом берегу в бухте Кильполансари, саперы за несколько ночей построили причал. Эту бухту моряки не зря назвали бухтой Смерти. Стоило только «Войме» зайти туда, как тут же начался сумасшедший артиллерийский обстрел.

Снаряды, казалось, рвались со всех сторон. Раскаленные осколки градом обсыпали палубу. За штурвалом я опасалась распрямиться во весь рост. А на берегу наша пехота не могла выйти из укрытий, когда баржи встали у причала.

Ждать погрузки пришлось несколько часов. Сторожевой корабль «Пурга», отстреливаясь из всех своих орудий, поставил дымовую завесу. Он израсходовал в бухте Кильполансари почти весь боеприпас, который мы ему привезли. Благодаря поддержке «Пурги» вражеский огонь стал все же менее прицельным, и на баржи удалось наконец посадить людей вместе с пушками, спасенными во время отступления.

Но при выходе из бухты Смерти нас подстерегала новая беда. Пока мы стояли у берега, на Ладоге разразился шторм. Ветхие, перегруженные баржи с трудом удерживали удары тяжелых волн.

Одну из барж в конце концов разломало. Ее стало заливать водой с носовой части. Пришлось подводить другую, менее загруженную баржу и делать перешвартовку в открытом озере. Сторожевик «Пурга» помогал и здесь. Он все время выпускал масло, чтобы смягчить удары волны о борт.

Я выстояла свою вахту у штурвала, несмотря на высокую температуру. Впрочем, другой рулевой все равно не мог бы меня заменить. Он был тяжело ранен и лежал в каюте.

«Войма» получила пробоину во время шторма в середине сентября 1941 года. Нас выбросило на камни в бухте Гольсмана. Хрупкий корпус буксира проломился сразу в нескольких местах как скорлупа. В трюм тут же хлынула вода.

К счастью, мы находились недалеко от берега. За бортом было неглубоко, и наш пароход затонул только до капитанского мостика. Мы опасались перевернуться. Тогда нас могло разбить о камни. Их острые края выступали из воды в ложбинах грохочущих волн.

На помощь к нам подошел военный тральщик. Он вовремя снял нашу команду. Вскоре «Войму» крепко качнуло, и от нее на поверхности осталась одна труба. Буксир потом подняли со дна, но меня уже перевели на «Никулясы». Здесь я снова встретилась с капитаном И. А. Мишенькиным.

Незаметно для себя я заснула. Проснулась под утро от тревожного сна. Он повторял почти точь-в-точь недавно пережитое. Снова вспомнился вечер 4 ноября 1941 года на рейде Осиновца. Стояла тихая погода после затяжных штормов, которые обычно предшествуют ледоставу. В разводьях облаков ярко светила луна. С борта «Никуляс» я наблюдала, как на сторожевик «Конструктор» садились с пирса пассажиры.

Это были в основном эвакуируемые женщины и дети. Не всем нашлось место на корабле. Там всё было забито до отказа — даже проходы между каютами и верхняя палуба. Часть людей все же осталась на берегу. Перегруженный «Конструктор» тяжело отвалил от пирса и стал медленно уходить в озеро с погашенными огнями. При свете луны был хорошо виден на воде вспененный след. Он-то и навел вражеские самолеты на корабль.

Не успели оставшиеся на берегу пассажиры еще уйти с пирса, как за их спиной раздался сильный взрыв. В суматохе трудно было разобрать, что произошло. «Конструктор» заволокло дымом. На «Никулясах» тут же объявили тревогу, и мы полным ходом пошли на помощь к терпящему бедствие кораблю.

Вблизи перед нами открылась жуткая картина. «Конструктор» словно сделал стойку на своем носу. Корма поднялась так, что оголились винты. Отовсюду слышались крики. Но с палубы продолжали вести пулеметный огонь по самолетам врага. Смертельно раненный корабль не сдавался.

Авиабомба попала в носовую часть и оторвала ее, словно обрубила топором. Спаслись только те, кто оказался на корме. Она еще держалась на плаву. Мы отбуксировали ее совместно со спасательным кораблем «Сталинец» в бухту Морье.

Проснувшись, я еще слышала крики раненых на корме «Конструктора» вперемешку с пулеметными очередями… Точно так же теперь кричала и огрызалась на болезнь моя душа. Сторожевик потом отремонтировали — приварили ему заново носовую часть. Но кто мне восстановит зрение?…

Утром мы получили приказ подойти к пирсу в Кареджах. Капитан лег спать, попросив меня встать на вахту. Переход был небольшой, я не стала говорить, что беспокоюсь за свои глаза. Но неожиданно поднялся ветер и погнал с озера пену. Мы попали в толчею волн, прокладывать курс стало тяжело.

В Кареджах нужно было встать с подветренной стороны и наблюдать за баржей, стоявшей на рейде. Ее могло выкинуть на берег. Когда мы подошли к угольному пирсу, матрос не успел выскочить, чтобы зашвартовать буксир. Нас понесло ветром на лоток, выступавший с пирса.

Раздался треск. Лопнули стеньга и антенна. Капитан, выйдя, только сказал: «Что ты делаешь?» И стал выправлять положение.

Я ушла пристыженной к радистке Ане Жуковой в кубрик. В этот момент мне показалось, что нет никого на свете несчастнее меня. Разве не говорили мне, что водить суда не женское дело!

Но если разобраться поспокойнее, то за прошлую навигацию первый помощник капитана ломал мачту раза четыре. А он плавал уже больше десяти лет. Без шишек не научишься! Но все равно нечем мне оправдаться перед экипажем. Слепого помощника капитана держать на судне опасно.

Мачту все же исправила вместе с Аней. Натянули вдвоем антенну. Потом на помощь пришел краснофлотец Сашка. Он учился до войны в Ленинградской консерватории на дирижера. Мачту «настроил», словно скрипку.

Вечером нас отправили в Новую Ладогу. Перед уходом в рейс долго разделывали буксир. Он намотался на винт. Надо было лезть в воду, а. никто из ребят не хотел. Рассердилась на них: «А еще мальчишки! Хуже баб!» Надела купальник, почти полтора часа пробыла в воде. Буксир все-таки разделала. От этого поднялось настроение.

Капитан снова оставил меня в рубке одну. Видно, хотел, чтобы я почувствовала уверенность после неудачи в Кареджах. Как я добивалась самостоятельности раньше! А теперь боюсь — зрение может подвести!

Когда стала менять курс у острова Сухо, услышала гул мотора. Смотрю: слева по борту самолет! Высота метров 150. Думала, что наш, предупредила вахтенного.

«Никулясы» сопровождал катер МО-206. Тревоги на нем не было. Самолет долетел до катера и дал очередь из пулемета. А потом, развернувшись, полетел в сторону.

Вот тебе и раз! Прохлопали наши военные морячки! Самолет чуть на трубу им не сел, а они и в ус не дуют! Вот где беспечность! Успокоились, что в последние дни не было бомбежек. Позабыли, что еще война!

Вспомнился мне бой возле острова Сухо 22 октября 1942 года. Вот когда отличились военные моряки. Они не дали врагу захватить остров и уничтожили несколько десантных барж и катеров. Два подбитых судна в качестве трофеев были доставлены в Новую Ладогу. После ремонта они вошли в состав Ладожской военной флотилии.

Бой за остров Сухо навсегда отбил у фашистов охоту покушаться на наши корабли и караваны с грузами для Ленинграда. Ладожский флот остался хозяином на «Дороге жизни», но терять бдительность было нельзя.

При подходе к Новой Ладоге меня сменил И. А. Мишенькин. Я с трудом выстояла свою вахту. Кроме глаз, стал еще беспокоить зуб. Он так воспалился, что я не смогла ничего есть.

Отпросившись на берег, я решила тайком от капитана сбегать к врачу. Но одна в зубной кабинет не пошла. Заглянула к своей подруге Лиде, которая работала медсестрой в военном госпитале, и уговорила ее проводить туда меня.

Врач выдергивал зуб дважды. Боль была такая, будто у меня вырывали всю десну. Я боялась, что закричу. Но все же выдержала, лишь в самом конце из глаз невольно выкатились слезы.

Вернувшись с Лидой на «Никулясы», я прилегла на койку и неожиданно для себя заснула. Когда проснулась, случайно подслушала разговор наших девчат. Они все собрались в моей каюте и тихо говорили обо мне.

Девочки! Милые! Никогда я не думала, что вы можете так обо мне отзываться! Лида рассказала, как я терпела адскую боль у зубного врача. Аня назвала меня отчаянной. Но Лида ее поправила словом «бесстрашная». Она сказала, что я делаю много хорошего, но у меня получается все это как-то незаметно. Как я была им благодарна!

Испорченный зуб вытащили, но зубная боль не утихла. И в глазах вечером было по-прежнему темно. И все же утром я выстояла еще одну вахту на пути из Новой Ладоги в бухту Морье.

У штурвала продувало насквозь. Шли тихо — мало пару. Кочегарам нелегко поддерживать огонь в топке. Жаль ребят. Как они все похудели! Работа у них тяжелая, а питание плохое. Но все переносят трудности молча. Вот и мне стыдно жаловаться на свое здоровье. Каждый сейчас преодолевает в себе слабость. На то и война!

Ближе к берегу управлять «Никулясами» стал сам капитан. С каким состраданием он посмотрел на меня, заступая на свое дежурство! Нет, больше скрывать свою болезнь я не могу. Боюсь подвести экипаж. В Морье надо снова сходить к врачу.

Когда мы встали у пирса, я отпросилась у И. А. Мишенькина в больницу. Он не стал возражать, отпустил меня вместе с матросом Аней Герасимовой.

По дороге в Осиновец, где была больница, мы с Аней собирали малину. Как хорошо было бегать вдвоем по кустам! Обе чувствовали себя счастливыми, как маленькие дети. А в Осиновце врач сказала, что у меня цинга.

В старину цингой болели моряки, долго не сходившие на берег. Она унесла в могилу Витуса Беринга, Георгия Седова и других знаменитых капитанов. Надо срочно улучшить питание, есть больше масла, молока, яиц. Тогда организм окрепнет и зрение улучшится. Какая глупость! А где их взять — масло, молоко, яйца? Врач пообещала взамен рыбьего жиру.

Автограф победы

(По воспоминаниям комсорга 388-го автобата старшего сержанта Г. Г. Охрименко)

Здесь были из Ленинграда майор Андреев, Охрименко, Михайлин. Мы пришли сюда за тем, чтобы Германия к нам не ходила!

Надпись на рейхстаге, 2 мая 1945 года. Хранится в Центральном музее Вооруженных Сил СССР

Этого рейса мы ждали почти четыре года. Наша колонна должна была доставить снаряды к рейхстагу. Каждый из нас понимал: это конец войны.

Мы выехали из небольшого городка Бунцлау под Дрезденом, где чудом сохранился памятник Михаилу Илларионовичу Кутузову. На одной из сторон памятника была надпись: «До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска Российские, но здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас Отечество свое и открыл пути освобождения Европы. Да будет благословенна память героя!»

Невольно хотелось продолжить:…и тех, кто защищал Ленинград!

По пути на Берлин я вспомнил о Ладоге. Наш батальон понес там ощутимые потери. Особенно во время строительства свайного моста через Неву под Шлиссельбургом.

Мост должен был восстановить железнодорожное сообщение между Ленинградом и Большой землей. Строительные работы начались сразу после 18 января 1943 года, когда была прорвана блокада.

Фронт был совсем рядом. Каждый день нас обстреливали и бомбили. Приходилось больше работать по ночам — без света и без костров.

Нева у истока из Ладоги широкая, больше километра. Глубина до 8 метров. Быстрое течение часто подмывало снизу слабый в ту зиму лед.

Работа была организована так, чтобы ни секунды не задерживать ни машины, ни людей. Мы подвозили строителям бревна, сваи, шпалы. Грузили в кузов также рельсы и песок.

Труднее всего было с рельсами. Их возили на прицепах. От водителей требовалась особая аккуратность. На берегу не было дорог, с наезженной колеи машинам не сойти. На крутых поворотах рельсы порой пробивали кабину шофера.

Но особенно опасно было при разгрузке. Рельсы не перенесешь в одиночку. У машины неизбежно скапливались десятки людей. Гитлеровцы это засекали и старались накрыть нас плотным огнем.

Во время сильных обстрелов укрывались в большом карьере на правом берегу Невы. Здесь пережидали вражеский налет около сотни женщин, готовивших насыпь на подходе к мосту.

Однажды в середине карьера разорвался снаряд. Было много раненых и убитых. Когда прошли первые минуты оцепенения и испуга, одна из женщин поднялась и сказала:

— Пошли, бабоньки, на работу!

И те, кто остался жив, молча снова взялись за лопаты. Как измерить глубину ваших страданий, ленинградки? С чем сравнить силу вашего духа?..

Мост на сваях был построен всего за 11 дней. А еще через неделю по нему прошел в Ленинград первый маневровый поезд с танками. Как они были нужны Ленинграду!

А теперь для таких же танков мы везли снаряды. Место их выгрузки — самое логово врага.

Мы выехали из Бунцлау утром 2 мая 1945 года. Вся автострада, ведущая на Берлин, насколько мог окинуть глаз, была запружена войсками и техникой. Лавина танков, самоходной артиллерии, машин, повозок, пехоты двигалась в три ряда. Навстречу этому неудержимому потоку брели лишь разрозненные группы военнопленных.

А по краям автострады цвели сады. Яблони и вишни благоухали неистово. Ветер обрывал с цветущих ветвей бело-розовые лепестки и устилал ими серые железобетонные плиты.

В нашей колонне было свыше 100 грузовиков. Мы ехали без остановок, пока не встретили указатель «До Берлина 35 км». Надпись была по-русски. Здесь я остановился, поджидая начальника штаба автобата майора Андреева. Он ехал в хвосте колонны на трофейном легковом автомобиле марки «ганза». По договоренности перед выездом Андреев должен был пересесть ко мне в кабину у 35-го километра.

Я посигналил майору, гудки передались дальше по колонне. Пока шла эта перекличка, я вышел на обочину, чтобы умыться утренней росой. На заре всегда спать, больше хочется.

Между цветущими яблонями был просвет, в котором виднелось вспаханное поле. Хотелось спрыгнуть с автострады, лечь под яблони и заснуть. Но под ветками на колышке стоял щит: «Осторожно! Заминировано!» А дальше, в просвете, еще один — покрупнее: «Минное поле!»

Я повернулся было назад к своей машине, как вдруг в яблоневом просвете увидел легковой автомобиль. Трофейная «ганза»! Она юзом шла по вспаханному полю, выбрасывая из-под колес комья мокрой земли.

— Стой! — закричал я. — Мины!

Но «ганза» майора Андреева была метрах в 200 от автострады. На ней так все грохотало, что мой крик, конечно, не был слышен. К счастью, «ганза» вскоре забуксовала в канаве. Увидев, что майор открыл дверцу, я кинулся назад к кабине и дал очередь в воздух из автомата. Андреев так и замер с одной ногой, спущенной на землю.

Ко мне подбежали шоферы с других машин. Стали думать, как помочь начальнику штаба. Откос высокий, никакой буксир не вытащит машину кверху на автостраду. Да и троса такого длинного ни у кого не нашлось.

Попробовали разыскать саперов — какое там! Их перебросили ближе к Берлину. Узнали только, что гитлеровцы здесь ставили мины против танков. Значит, под человеком они могли бы и не взорваться. Нагнувшись под ветку яблони, я скатился с откоса и пошел по вспаханной земле к машине.

Шофер Ваня Годоваликов чуть не плакал от досады.

— Как же так получилось? — в сердцах отчитывал его майор Андреев. — Ты же уверял, что не уснешь? Зачем тогда меня уговаривал вздремнуть на заднем сиденье!

Годоваликов, ища у меня поддержки, клялся, что всю дорогу хлопал глазами, чтобы не заснуть. На секунду лишь зажмурился, когда «ганза» уперлась в хвост остановившейся колонны. Открыв же глаза, увидел, что машина валилась на бок с откоса. Едва успел повернуть руль, чтобы не дать ей опрокинуться. Спустился вниз на тормозах.

Ругать шофера было бесполезно. Трое суток без сна и отдыха мы подвозили боеприпасы под Берлин. Отправляясь в этот, последний рейс, многие из нас едва держались на ногах. Андреев и сам это понимал. Ругался только сгоряча, чтобы облегчить душу.

Иван Годоваликов спас ему на Ладоге жизнь, вытащив его из воды на 9-м километре. Мокнуть в трещине или воронке приходилось многим, и такое не забывается.

И вот теперь в 35 километрах Берлин! Только не хватало застрять и погибнуть здесь, на минном поле…

Вдвоем с Иваном Годоваликовым мы пошли на разведку пути. Нам повезло — вблизи оказалась проселочная дорога. Но едва наша «ганза» выбралась на нее, Иван чуть не наехал передним колесом на мину. Она была присыпана свежей землей. Пришлось мне с майором Андреевым пойти впереди, предупреждая Ивана, где объезжать подозрительные места. Так проселком «ганза» добралась наконец до моста, где был выезд на автостраду. Здесь начальник штаба пересел в мою машину.

Мы с ним вспомнили мирную жизнь. До войны Андреев работал главным механиком на фабрике «Ленсукно». Он постарше меня лет на десять, но мы с ним почти как друзья. Всю войну ведь провели вместе! Мы оба предчувствовали скорое расставание. Я сказал, что после демобилизации вернусь на Урал, в Челябинскую область. Там жили мои родители. Там я работал в Магнитогорске.

Андреев же заговорил про Ленинград, про Невский проспект и фонтаны в Петергофе.

Наш разговор прервала огромная воронка от бомбы. Не воронка, а целый котлован посреди автострады. На обочине стоял сожженный немецкий грузовик. В его кузове громоздились две легковые автомашины. Они были заброшены туда взрывной волной.

— Вот так попадание! — присвистнул майор. — Стоят друг на дружке, как игрушки.

Я прибавил газу, направляя машину в объезд.

— Скоро Берлин! — сказал Андреев и вытащил портсигар. — Помнишь, Гриша, «Песню шоферов Ладоги»:

Мы взыщем по-русски — сурово и строго За Родину-мать и за отчий наш дом. Ногами в сугробах протопчем дорогу, Но смерть до врага довезем, довезем!

…Мы ехали теперь среди аккуратных двух- и трехэтажных домиков. На горизонте висела сплошная дымная мгла. На часах было около четырех дня, а впереди, казалось, уже наступили сумерки. Гарь и пепел проникали в кабину, щипало глаза.

На одной из остановок наша машина оказалась рядом с Т-34.

— Какие снаряды везешь: голенькие или с пояском? — крикнул из открытого люка чумазый танкист. На боковой броне надпись: «За кровь земляков!»

— Есть обоих сортов.

— Хорошо, браток! А то я горевал: вдруг в Берлине придется экономить!..

На языке танкистов «голенький» — это осколочный снаряд, а «с пояском» — бронебойный. Сколько я их перевез за четыре года войны! Вот и теперь весь кузов уставлен ящиками.