Отважный капитан

— Пиши и меня, браток Гёрге! — воскликнул под конец стоявший в сторонке рослый детина, опершись подбородком на отшлифованную дубину; парень, видно, отчаянный.

— А ты откуда взялся? — удивился Мамарчев, увидев его. — Тебя ведь тут не было.

— Разве не видишь — я еще не отдышался.

— Откуда тебя принесло?

— С площади! Откуда же еще?

— Ты из каких мест Болгарии? — уточнил свой вопрос Мамарчев, макая перо в чернила.

— Вот те новость! Ты что, не узнаешь меня? — ухмылялся парень. — Да ведь я внук деда Станчо, медвежатника из Еркечского хутора! Ты и вправду не узнал меня? Я — Станчо. Сколько раз дедушка приводил меня к вам… Помнишь, как медведь плясал, как под нашу музыку хоро отплясывали? Давай записывай скорей! Чего тут рассусоливать! Станчо меня зовут, Станчо Медвежатников.

Мамарчев склонился над бумагой и медленно, четко, красивым почерком вывел имя своего земляка. При виде этого могучего богатыря ему казалось, что перед ним сам Балканский хребет. «Ну и ну, где только могло вырасти такое чудо!» — с усмешкой думал Георгий.

— Ну вот, Станчо, готово. Поздравляю тебя! — произнес наконец Мамарчев, поставив точку. — Тобой список волонтеров кончается.

— Спасибо тебе, браток, — ответил Станчо и отошел в сторону, сотрясая своей дубиной половицы.

Достав личную печать, на которой значилось: «1821 Буюклиу», Мамарчев приложил ее к нижнему краю бумаги. Все формальности были соблюдены.

— Ну вот, ребята, — сказал он, — отныне вы зачислены в армию Ипсиланти. Ежели у кого есть что спросить, спрашивайте, а то потом будет не до этого.

— Да все ясно как божий день! Пойдем бить турка… О чем спрашивать? Сунул в торбу краюху хлеба, копье па плечо — и вся недолга! Выходи, турецкая твоя вера! — заключил Станчо.

Все засмеялись, что вогнало Станчо в краску. Насколько он был высокий и крупный, настолько и стеснительный.

Через несколько дней болгарские добровольцы во главе с Мамарчевым присоединились к армии Ипсиланти. Георгий в черной шапке, с длинной саблей на боку гарцевал на белом коне перед строем волонтеров и радостно улыбался: скоро он снова будет драться с врагом за свободу порабощенных.

ПОСЛЕ ЗИМНЕЙ СПЯЧКИ

В то время, как волонтеры готовились к отправке в Грецию, чтобы сразиться там с турками, леса вокруг села Котел одевались в зеленый наряд. Подснежники давно отцвели и исчезли вместе со снегом. Среди кустарников показались стыдливые фиалки, наполнившие благоуханием весь лес. В ущельях и близ ручейков расцвел лесной василек; склонила головку жилистая чемерица — один из первых провозвестников весны.

Всюду было шумно и весело. В дубравах хлопотали дикие кабаны в поисках желудей и сладких кореньев, а на высокогорные поляны, покрытые чемерицей и папоротником, вышли стада овец, напоминавшие белые облака. По склонам разносился мягкий перезвон медных колокольчиков, на холмах заиграли кавалы[22].

Наступила весна.

В один из таких весенних дней знаменитый еркечский гуслар дедушка Станчо спускался по крутой горной тропинке в село Котел и, улыбаясь, разговаривал со своим медведем. Шел он босиком, с непокрытой головой, в ветхой, пестреющей заплатами сорочке на плечах, но на сердце у него было весело. Следом за стариком неуклюже топал медведь, позвякивая толстой ржавой цепью и фыркая время от времени. Медведь, весь обшарпанный, был такой же худой, как и его хозяин. От одного медвежьего уха осталась только половина, кожа на его лапах стала такой тонкой, что они напоминали стоптанные царвули. Да и неудивительно. Сколько исходил он дорог, сколько приходилось плясать на улицах и площадях под сладкозвучную гуслу дедушки Станчо!

Хозяин и медведь были неразлучны, как старые добрые друзья. Все делили поровну: и голод, и мучицу, достававшуюся им от бедняков, и собранные в лесах дикие груши. Медведь не сетовал на свою судьбу, хотя порой его охватывала тоска по вольной жизни. В такие моменты он оборачивался к старику с хищным ревом, дергал цепь и глядел на горные долины и пещеры, откуда его привели еще совсем маленьким и глупым медвежонком. Тогда дедушка Станчо, подняв перед ним дубину, начинал наставлять его:

— Послушай, Рашко, послушай, родной! Что это ты задумал? На кого решил меня оставить? Ну погляди на себя, какой ты чудной — ревешь, как малое дитя… Постыдился бы своих лет!

И Рашко тут же смирялся. Очень умное и сообразительное было животное. Ласковое слово оказывало на него такое же благотворное действие, как бальзам на рану. Если, к примеру, дедушка Станчо говорил ему: «Ну-ка, Рашко, покажи, как молодуха стыдится своего свекра», Рашко поднимался на задние лапы, передние подносил к морде и стыдливо кланялся. Если же дедушка Станчо говорил: «А теперь, Рашко, покажи, как сваляется пьяный в дым Цоню», Рашко тут же валился на дорогу и с ревом переворачивался с боку на бок, унося на своей бурой шкуре пуды пыли.

Многое умел делать Рашко: и плясал, и руку целовал в знак благодарности, и носил в передних лапах кринку, в которую крестьяне сыпали муку, сушеные сливы, орехи — кто что мог.

С ранней весны до поздней осени дедушка Станчо и Рашко обходили окрестности Котела, пели, плясали, кланялись, зарабатывая себе на пропитание.

В этом году старик с медведем изрядно наголодались, дожидаясь, пока закукует кукушка. Не случайно теперь, когда они спускались по тропинке в низину, все их разговоры сводились к тому, как они сегодня всласть поедят.

— Послушай, Рашко, послушай, родной, что я тебе скажу: всякие там баницы и жареные голуби, яичница со сметаной да баклава с толчеными орехами — все это не для нашего брюха; все это достается господам да их женам. Что и говорить, от варенной в рассоле курочки или подрумяненной индейки с капустой я бы не стал отказываться! Да и от козьей пастермы, и от солонинки, и от запеченного окорока… Э-эх, что ты понимаешь, мой мальчик! Увидел бы ты эту благодать — у тебя бы сразу слюнки потекли. Разве нет?

Медведь только посапывал позади старика. А старик до того размечтался, будто перед ними и в самом деле стол ломился от вкусных благоухающих яств.

— Ничего-то ты, Рашко, не знаешь! Вот мне доводилось быть в самом Стамбуле! Сено косил султану на его лугах. И белый хлеб пек — такие караваи вынимал из печи, что пар от них поднимался, как в поле туман. А до чего запах приятный! До сих пор эти караваи мне снятся. Эх, Рашко, что ты понимаешь, лентяй!

Сказав это, старик вдруг остановился, поглядел по сторонам, радостно улыбнулся и закричал:

— О, щавель уже появился! Ну, теперь не пропадем!..

И тотчас, привязав к орешнику медведя, пролез сквозь кустарник, вскарабкался, словно мальчишка, на крутой склон, прогреваемый солнцем, и принялся щипать и есть молодой щавель.

Медведь стоял смирно и глядел на сгорбившегося над травой тощего старика с явным недоумением.

Кое-как утолив голод, дедушка Станчо наполнил щавелем свою торбу и вернулся к медведю.

Рашко понюхал торбу.

Дедушка Станчо достал из нее несколько стебельков и протянул их изголодавшемуся зверю:

— Съешь, родненький, съешь!

Рашко слизал языком листик, но, поняв, что его обманули, тотчас же выплюнул его.

— Что, кислый? Не нравится, значит? — смеялся над ним старик.

Медведь зарычал и сердито дохнул на него.

— Эх, я знаю, тебе больше по вкусу ягненок! Только где его взять? — со вздохом сказал старик и, отвязав медведя и закинув за спину суму, поплелся по тропке дальше.

Терпеливо выслушивая шутки хозяина, медведь, бесшумно ступая, обнюхивал камни и песок под ногами.

— Как доберемся до Котела, я велю твоему дедушке Стойко зарезать теленка. А? Хочешь? Или замешаем тебе мучицы в корыте… А?

Старик, бормоча что-то, спускался все ниже и ниже к речушке, где среди орешника и грабов ютилась старая водяная мельница Стойко Мамареца.

НА СТАРОЙ МЕЛЬНИЦЕ

Дедушка Станчо и медведь подошли к самой речке, остановились и поглядели на противоположный берег. Вода была холодная, да и место оказалось довольно глубоким.

— Купаться еще не время, мой мальчик, — сказал старик, глядя то вверх по реке, то вниз в поисках брода. — У тебя-то шерсть во какая густая, а у меня ее кот наплакал…

Мельница тонула в зелени. Крыша ее едва проглядывала сквозь плакучие ивы. Дедушка Станчо взобрался на холм и крикнул, как делают горцы:

— Э-ге-гей, Стойко-о! Ты здесь, эй?!

Сквозь рокот бурной речки голос старика с трудом достигал противоположного берега. Дедушка Станчо повел медведя вниз по течению.

— Хочешь не хочешь, а придется переходить вброд. Так что будем искать, где помельче, — бормотал старик, волоча за собой усталого зверя.

Не успел дедушка Станчо ступить в воду, как со стороны мельницы послышался голос Стойко:

— Эй, приятель, погоди! Куда тебя несет? Если тебе жизнь надоела, то хоть медведя пощади…

Дедушка Станчо замер на месте и попятился назад.

— Спускайся еще ниже, — посоветовал Стойко. — Там я перебросил бревно, вот вы по нему и перейдете… Только смотрите не бултыхнитесь в воду, а то потом со смеху помрешь, глядя на вас!

Весело насвистывая, дедушка Станчо потащил медведя дальше. Да и как ему было не радоваться и не веселиться — сейчас он обнимет своего старого друга, которого всю зиму не видел! Да какую зиму! Дедушка Станчо едва дотянул до весны: старуха его умерла, кирджалии[23] сожгли его лачугу, дороги завалило снегом, спуститься с гор нечего было и думать — хоть подыхай с голоду. Сейчас совсем другое дело.

Дедушка Станчо с большим трудом переправился с медведем по бревну на другой берег. Стойко встретил их с приветливой улыбкой:

— Ну, милости просим, проходите!

Старики поздоровались и обняли друг друга, у них от радости даже слезы выступили на глазах — дождались и этой весны живы-здоровы.

— Возле жернова хлопочешь? — спросил дедушка Станчо, смахивая слезу.

— Надо починить его к пасхе.

— Что ж, и то дело.

Старики пошли на мельницу. Привязав медведя к дереву возле воды, дедушка Станчо собрал обметки внутри мельницы в деревянную миску и поднес ее изголодавшемуся зверю.

— Поешь, мой родной, подкрепись малость, а то голодный медведь плясать не станет!

Тем временем Стойко развел огонь на мельнице и поставил котелок, чтобы сварить мамалыгу для гостя.

Сидя у очага, старики закурили трубки, и завязалась долгая беседа. Многое случилось за эту зиму, о чем стоило вспомнить. Стойко похвалился тем, что неделю назад дочь его Руса родила ему внука, которого назвали Сыби. Затем он с неменьшей радостью сообщил, что пришла весточка от сына Георгия из Валахии.

— Подался в Грецию биться против турка, а там что бог даст… В капитаны его произвели!

— В капитаны? — От удивления дедушка Станчо вскинул свои косматые брови.

— Военная служба! — продолжал дедушка Стойко. — Кое-кто из ребят Кара Танаса тоже ушел туда. И котленцы там, и жеравенцы, да и еркечские, пожалуй, не отстали…

Дедушка Станчо был крайне изумлен — такое творится на белом свете, а он ничего не знает! Совсем одичал с медведем в этих горах!

— Вроде бы началась заваруха. Посмотрим, как все это обернется, — продолжал Стойко. — В Стамбуле повесили греческого патриарха Григория на воротах патриархии. Три дня и три ночи висел. Не велели снимать: пускай, мол, народ смотрит.

— Неужто правда?

— В заговорщиках состоял…

— Ой-ой-ой!

— Ходят слухи, будто из Анатолии идут сюда банды делибашей, манафов, зейбеков… и режут все живое, что попадет на глаза.

Расстегнув ворот холщовой рубахи, дедушка Станчо, разинув рот, с изумленным видом слушал эти невеселые новости.

— А тут месяц назад к нам в село ворвались два пьяных мерзавца. И теперь ни в одном дворе не осталось ни курицы, ни цыпленка. Весь день они носятся со своими гончими по полям, а вечером людям от них спасения нет. Одного зовут Мустафа-бей, а другого Челеби-бей, будь они прокляты! Скоро нечего будет ни пить, ни есть! Мало того, на девчонок стали посягать и даже на молодух. Третьего дня Цанка Петрова пропала. Разыскивали, звали… Словно сквозь землю провалилась. Думали, гадали, что с нею, бедняжкой, могло случиться? Не иначе, эти негодяи и сгубили.

— Что же они могли с нею сделать?

— Разве я знаю?.. Либо убили, либо продали…

— Уф, пропади они пропадом!

— Раньше, бывало, отдашь на султана сто золотых в год — и вся недолга, А теперь и десятину давай, и овцу заколешь — давай, и трудовая повинность… А потом еще харач[24] плати.

— А конак, нузула, таина, джаала, чубрикпарас… Ой, да разве перечесть все придуманные турками поборы!

Вода в котелке закипела. Дедушка Стойко поднялся, принес миску с кукурузной мукой и начал замешивать мамалыгу. А дедушка Станчо пошел тем временем проведать медведя и, подсыпав ему еще обметок, вернулся обратно.

Старики не могли нарадоваться, что наконец-то они свиделись после столь долгой разлуки. По этому случаю Стойко, сварив мамалыгу и выложив ее в миску, принес плоскую бутылочку ракии, и стали они угощаться.

— На здоровье, Станчо!

— На здоровье, Стойко! — говорили они, и бутылочка переходила из рук в руки.

Но в самый разгар веселья снаружи послышался собачий лай. Старики вздрогнули. И не успели они оглянуться, как вошли два вооруженных турка. Дедушка Стойко поднялся на ноги, и кровь застыла у него в жилах. Перед ним стояли Мустафа-бей и Челеби-бей.

— Так ты тут, чорбаджи?

— Тут, эфенди. Буюрусум, буюрусум.[25]

— Едите, да?

— Сели вот перекусить… с моим приятелем из Еркечского хутора.

Турки молча окинули взглядом дедушку Станчо. Они возвращались с охоты, были голодны и думали только о еде. Снимая с плеч сумки, они послали Стойко на улицу, чтобы он внес остальные их вещи.

— Пойди погляди, какая у нас добыча — просто чудо!.. Поднимайся и ты, старый пес! Чего расселся? — обратились они к дедушке Станчо.

Убедившись, что эти «любезные» слова относятся к нему, старик тотчас вскочил на ноги и пошел помогать.

— Мы потом обливаемся, а он расселся, — продолжал бубнить турок. — Держи мешок и вот эту торбу! В них цыплята и две индюшки… Да смотри не выпусти их.

Лошади турок были навьючены провизией, награбленной в окрестных селах.

Мустафа-бей был длинный и тощий турок с черным лицом и вечно красными от пьянства глазами. А Челеби-бей был низкий и толстый; на его рябом лице не было ни единого волоска. Ни дать ни взять — евнух. Оба верно служили султану: собирали подати, грабили на дорогах людей, а кто им противился, тех убивали.

Старики принялись готовить еду, а турки лежали на рогожке у очага. Тем временем гончие, обнаружив медведя, подняли бешеный лай.

— Чорбаджи, что там может быть, почему собаки лают?

— Медведь, эфенди, — ответил дедушка Стойко. — Он на привязи.