Отважный капитан

Это бесило болгарских юношей, но что поделаешь: они находились в чужой стране и, чтобы избежать стычек с валахами, шли дальше. Вблизи Бухареста им повстречались болгарские переселенцы. Парни решили узнать у них, принимают ли русские добровольцев в свою армию.

— Братцы, — отвечали им болгары-переселенцы, — мы тоже ждем не дождемся, чтоб нас приняли, только добровольческие отряды пока не формируются. Вот начнут формировать, тогда…

— А есть какая-то надежда?

— Кто его знает… Подождем, позовут нас — мы тут как тут.

— А чего ради сидеть и ждать? — возразил Георгий. — Не лучше ли самим пойти к русским.

И повел Мамарчев своих товарищей к русскому начальству. К ним присоединились и другие болгарские юноши: одни — из семей старых поселенцев, другие — пришедшие из Болгарии недавно. Всем им не терпелось поступить на службу в русскую армию и драться с турками.

К тому времени у русского командования еще не созрело решение о формировании добровольческих отрядов, поэтому болгарам было отказано. Это их крайне огорчило. Одни из них разбрелись по ближайшим помещичьим усадьбам, другие стали посматривать в сторону Болгарии.

Георгий оставался непреклонным.

— Будь что будет, — сказал он своим товарищам, — в Болгарию я не возвращаюсь. Я не вол, чтоб снова совать голову в ярмо. Кто хочет, пускай себе идет. Я останусь здесь до тех пор, пока меня не возьмут в армию.

— А если не возьмут?

— Не беспокойтесь, возьмут!

Он принадлежал к категории людей, которым не свойственно идти на попятную, которые никогда не останавливаются на полпути и не отказываются от данного слова.

Близкие его товарищи знали об этом упорстве Мамарчева, поэтому они не стали его разубеждать. Напротив, они согласились с ним, что о возврате не может быть и речи, и решили оставаться в Валахии все время, пока будет длиться война между Россией и Турцией, — авось подвернется удобный случай вступить в армию.

Трое болгар устроились па работу в одно из имений близ Бухареста.

Георгий был рослый, крепкий, как его деды и прадеды, жившие на склонах Еркечских гор, в лесах Восточных Балкан. У него были черные как уголь глаза, такие же черные, причесанные назад волосы, тонкие усы и сильные руки. Стоило увидеть его раз, чтоб навсегда запомнилось это лицо, этот орлиный взгляд. Разумеется, чокоев больше интересовали его мускулистые руки, для них было важно, чтоб он мог пахать, копать землю. Что касается его земляков, которые жили и работали вместе с ним, то они особенно ценили доброту и честность Георгия. Они твердо знали, что Буюк сам в огонь пойдет, но их в беде не оставит.

Георгий поддерживал с болгарами тесную дружбу: он писал за них письма — большинство парней были неграмотны; изучив вскоре румынский язык, водил их по городу; часто толковал с ними о политических новостях, о Наполеоне Бонапарте и многом другом, что так волновало мир. Однажды он заметил многозначительно:

— В Греции и Сербии что-то началось. Посмотрим, что дальше будет… Лиха беда — начало!

— Скорее бы русские взяли нас в армию да обучили бы военному делу, — вздыхали ребята.

— Возьмут, возьмут, — успокаивал их Георгий. — Вот увидите!

В 1810 году главнокомандующий русскими войсками граф Каменский издал приказ о формировании из болгар добровольческих отрядов. Из болгарских переселенцев, проживавших в Молдове и Валахии, было образовано три пехотных и три кавалерийских полка по шестьсот человек в каждом.

Молодые болгары не находили места от радости — ведь этого славного дня они ждали годы! Молодежь вливалась в ряды прославленной русской армии с песнями и возгласами «ура».

Начальником отряда волонтеров был назначен ротмистр Ватикиоти. А несколько дней спустя Болгарское земское войско — так именовался отряд — участвовало в боях против турецкой армии.

Георгий Мамарчев всегда находился в первых рядах, в самом опасном месте.

— Братцы, — воодушевлял он своих товарищей, — бей басурманов! Пускай запомнят болгарских добровольцев!

— Не подведем, Георгий, — отвечали ему друзья и с еще большей яростью врезались в боевые порядки неприятеля.

Много раз болгарские волонтеры ходили в атаки. Слава о них разнеслась во всей русской армии. Но особенно прославился Георгий Мамарчев. Храбро дрался он и при Бендерах, и при Исакче, и всюду, где в боях участвовали волонтеры. В добровольческих командах только и разговоров было что о его храбрости.

Придя с докладом к главнокомандующему графу Каменскому, ротмистр Ватикиоти тоже восхищался бесстрашием болгарских добровольцев.

— Ваше сиятельство, — говорил он, — обязан доложить, что болгарские волонтеры сражаются с беззаветной храбростью, не щадя своей крови и жизни. Благодаря их поддержке мы сумели защитить наши фланги и прикрыть наш тыл… Кроме того, считаю своей обязанностью доложить, ваше сиятельство, — продолжал Ватикиоти, — что особую храбрость проявил в последних боях волонтер Георгий Мамарчев. Личным мужеством и высоким боевым духом он воодушевляет своих товарищей и ведет их от победы к победе как настоящий военачальник.

Граф Каменский слушал его с видимым удовольствием. В конце концов он не удержался и прервал ротмистра:

— Я восхищен храбростью болгар, ротмистр Ватикиоти! Объявите всем им благодарность от моего имени, а Георгия Мамарчева и его товарищей, особо отличившихся в боях, представьте к награде в главную квартиру!

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — отчеканил удовлетворенный Ватикиоти, и глаза его засветились такой радостью, словно не болгар, а его лично велели представить к награде.

Ротмистр Ватикиоти тотчас же принялся за исполнение приказа главнокомандующего.

Болгарское земское войско было построено вблизи боевых позиций, и Ватикиоти в торжественной обстановке црочел приказ графа Каменского. В этом приказе болгарским волонтерам за беззаветную храбрость, проявленную в боях, была объявлена благодарность. Затем перечислялись имена награжденных. Георгий Мамарчев был удостоен ордена Святого Георгия Победоносца.

— Будь всегда таким же храбрым, волонтер Мамарчев! — сказал ротмистр Ватикиоти, вешая Мамарчеву орден.

— Рад стараться, ваше благородие! — ответил Мамарчев. — Не посрамлю русское и болгарское оружие!

— Будущее за храбрыми! — заметил начальник.

— И за Болгарией! — добавил Георгий.

Ватикиоти усмехнулся. После вручения орденов он обратился к стоящим в строю воинам и громко воскликнул:

— Болгарии, ее храбрым сынам — ура!

— Ура-а-а! — воскликнули все, как один.

На глазах у Мамарчева блестели слезы.

16 мая 1812 года в Бухаресте был подписан мир. Болгарское земское войско расформировали, и бывшие бойцы его разбрелись кто куда.

Мамарчев и его товарищи опять пошли на поиски работы в имения валашских помещиков.

— А может, нам вернуться в Болгарию, Георгий?

— В Болгарию я вернусь только с победой, — заявил он. — А быть рабом я больше не желаю. Ступайте, если хотите. Воля ваша! Я вас не держу.

— А что ты будешь делать здесь один?

— Пойду биться за свободу других порабощенных народов. Я ведь волонтер. И, подобно другим волонтерам, я должен сражаться за свободу народов — это моя работа. Передайте привет отцу и матери и скажите им: пускай обо мне не тужат.

— Неужто у тебя душа не болит по Болгарии, Георгий?

— Болит. Оттого я и остаюсь здесь… Буду помогать другим. Может, потом и нам выпадет счастье.

Расставшись со своими товарищами, Мамарчев оказался на чужбине в полном одиночестве, с единственной надеждой, что снова раздастся призывный клич боевой трубы.

ЗА СВОБОДУ ПОРАБОЩЕННЫХ

После долгих скитаний Георгий устроился наконец на работу в одном из поместий близ Бухареста. Шесть дней — с понедельника до субботы — он пахал, вскапывал грядки, полол, а когда наступало воскресенье, надевал праздничный костюм, причесывался, опоясывался саблей, оставшейся ему на память о войне, и, закрутив свои тонкие усики, уходил в Бухарест, чтобы встретиться со своими знакомыми и друзьями.

В те времена по земле Молдовы и Валахии, где существовала относительная свобода, бродило множество иностранцев: болгар, сербов, черногорцев, покинувших свои порабощенные края. И где бы этих изгнанников ни свела судьба — на улице ли, в бухарестском ли кабачке, они первым долгом заводили разговор о родной стороне, о свободе.

Болгария, как известно, находилась в особенно тяжелом положении. Сербы чувствовали себя несколько свободней, хотя и у них стояли турецкие гарнизоны, разбросанные по стране, главным образом по большим городам. На повестке дня стоял вопрос об освобождении Греции. Греческие патриоты создавали тайные общества, так называемые этерии, колесили по всей России и Европе и, ссылаясь на славное прошлое греческого народа, на то, что Греция дала миру Гомера и Эсхила, Аристотеля и Сократа, призывали всех оказать им помощь и поддержку в их борьбе против турецкой тирании.

Окончательно решив стать «волонтером свободы», Георгий Мамарчев начал более чутко прислушиваться к брожению, происходившему в среде эмиграции. Воскресными вечерами он приходил к самому большому бухарестскому трактиру, где обычно собирались и другие волонтеры, и тут, на площади, становился свидетелем бесед и жарких споров, которые иной раз длились до полуночи. Кто жаловался на скудные заработки, кто сетовал на своих хозяев, а те, которым опостылело таскаться по трактирам и кабакам, доказывали, что надо как можно скорее идти на турок — раз уж погибать, то, по крайней мере, геройски.

Вот в каком обществе проводил свои воскресные дни Георгий Мамарчев. Кроме земляков, боевых товарищей из Болгарского земского войска, которых ему удалось отыскать, были у него друзья и среди эмигрантов других народностей, так же, как и он, приходивших сюда ратовать за свободу и справедливость.

Кабачок «Встреча волонтеров» находился в самом центре Бухареста. У входа стоял высокий развесистый дуб, под его сенью хозяин кабачка поставил длинные дубовые столы. Сидя за этими столами, гости пили красное вино и белую валашскую цуйку и вели жаркие споры о политике. Проходя мимо, почтенные румыны с опаской посматривали на пестрые одежды бунтовщиков и торопливо удалялись. Зрелище и в самом деле было необычным. Тут попадались типы, способные одним своим взглядом повергнуть человека в ужас и даже уничтожить его. А уж если кто-нибудь из таких, замахнувшись, стучал кулаком — земля качалась и ветви на дубе вздрагивали. Вот какие богатыри бывали тут, на сборищах волонтеров! У большинства из них вид был полувоенный. Одни носили шаровары и безрукавки, другие были в потурах[19] и барашковых шапках, третьи ходили в накинутой на плечи офицерской пелерине или блестящем плаще и напоминали своим видом генералов, а то и фельдмаршалов. И все они не расставались с оружием. Явиться на сборище волонтеров без оружия означало вконец опозориться. Одни имели при себе два-три пистолета, у других торчали за поясом длинные ятаганы с загнутыми перламутровыми рукоятками, еще хранившие следы крови, пролитой на полях сражений, а третьи то и дело размахивали увесистыми палицами, унаследованными, вероятно, от давних предков. Георгий тоже старался не ударить лицом в грязь. И он носил оружие, и на нем были красные гамаши, длинные, до самых колен. Высокий, стройный, красивый, Георгий выделялся среди окружающих, как тополь среди ив.

В это воскресенье он явился на сборище волонтеров с некоторым опозданием. Поэтому товарищи, едва завидев его, закричали:

— Эй, Буюк, что это с тобой сегодня? Придется тебе платить штраф! Ну-ка иди скорее сюда!

— Жора, Жора, — весело горланили за другим столом сербы и черногорцы, — мы оставили для тебя место…

— Ясу, Георгий![20] — приветствовали его греки. — И у нас есть для тебя место, милости просим.

— Спасибо вам, братья! — сказал Мамарчев, отдавая честь и кланяясь всем. — Сперва наведаюсь к своим землякам, а потом и к вам приду… Времени хватит.

— Вот и хорошо! — одобрили все.

Но тут вскочил на ноги какой-то разгоряченный серб и, подняв бокал, воскликнул:

— Живио брача бугары![21]

В тот же. миг в честь братьев болгар над столами торжественно зазвенели бокалы, полные густого красного вина.

Медленно спускались сумерки. Низенькие деревянные домишки в каком-то волшебном полусне тонули в синеве летней ночи. Скоро уснет весь город, а под дубом «Встречи волонтеров» все еще не смолкли бурные разговоры, сменяющиеся время от времени длинными печальными песнями, которые отдавались в сердце щемящей болью.

Слушая песни и разговоры товарищей, Георгий обычно был задумчив. Иные волонтеры постоянно ругались из-за денег да и из-за наград. Мамарчев ненавидел этих расчетливых, жалких людишек, ушедших из родных мест не для того, чтобы бороться за свободу, а ради денег, ради выгоды. Понятие доблести, чести, по мнению Георгия, было чуждо этим людям, ибо они за хорошую плату готовы были служить хоть самому черту.

Были, однако, и другие волонтеры, которые сгорали от нетерпения скорее идти на турок, сражаться за освобождение угнетенных народов. К таким Георгий питал особое уважение, с ними он делил горе и радость.

В этот вечер снова разговор зашел об освобождении Греции. Каждый из присутствующих проявлял к этому живейший интерес уже потому, что всем им опротивела их неустроенная жизнь, осточертело бесцельно шататься по бухарестским улицам и площадям.

Одни считали, что уже пробил час расплаты; другие сомневались. Но все жаждали услышать какую-либо новость, которая бы вселила в них надежду, чтоб легче было переносить невзгоды их скитальческой жизни.

— Друзья, — доверительно сообщил Георгий своим товарищам, — Греция поднимается! В горах Халкидики и ближе к морю, в старой Греции, бродят целые отряды вооруженных бунтовщиков; как только пробьет урочный час, повстанцы обрушат свой кулак па Оттоманскую империю.

— А ты откуда знаешь? — перебивали его нетерпеливые болгары, придвигаясь к нему поближе, чтобы лучше слышать.

— Мне мой хозяин сказал, здешний помещик. Он с греками на короткой ноге, — продолжал Георгий. — По его словам, румыны хлопочут об оказании помощи тем христианам, что стонут под игом турецкого полумесяца.

Скоро эта весть облетела все столы, и Георгий оказался в центре внимания. И греки, и сербы, и хорваты, и болгары — все до одного обрадовались, как дети. Тишину бухарестской площади то и дело нарушали возгласы: «Живио!», «Ясу!», «Да живее!»

Висевшие на ветвях старого дуба две керосиновые лампы покачивались от дуновения ветра, и причудливые тени возбужденных бунтовщиков трепетали и плясали вокруг, словно призраки сказочных великанов.

— Все на помощь грекам!

— Да здравствует Греция!

— Да здравствует Эллада!

Под конец разгоряченные волонтеры спели старинную греческую песню.

А между тем слухи о бунтах в старой Греции все больше овладевали умами волонтеров.

К 1821 году брожение в Молдове и Валахии усилилось еще больше. Греческий патриот Александр Ипсиланти уже формировал добровольческие полки, которые должны сражаться против турецкой армии.

Мамарчева охватило волнение: зачислят ли его в один из этих полков?

— Освободим Грецию, — говорил он своим землякам, — а тогда и наша очередь. Сербия, можно сказать, уже освобождена. На очереди Греция… А там и болгарам счастье улыбнется.

— Ишь как ты все хорошо рассчитал, Георгий! — возражали ему маловеры. — Только ежели не пособит трактирщик, то, видимо, такого великана, как Турция, нам не одолеть. Сколько раз народ подымался — и восстания и войны, а воз и ныне там!

— Тогда укрывайтесь в тени вашего великана, а мы не намерены сидеть сложа руки! — гневно ответил Георгий. — И без петухов наступит рассвет!

Однажды к Мамарчеву пришли специальные посланцы от Ипсиланти и предложили ему поступить на службу в повстанческое войско. Он тут же согласился. Греки спросили, не последуют ли его примеру и другие болгары. Георгий не сомневался в этом, но, прежде чем дать окончательный ответ, он должен был переговорить со всеми земляками.

Через несколько дней он собрал на окраине Бухареста человек двадцать болгар — все молодцы как на подбор — и спросил у них без обиняков, желают ли они пойти добровольцами в армию Ипсиланти. Парни словно бы только этого и ждали.

— Мы пойдем куда угодно, лишь бы драться с турками! — сказали они. — Кто будет нашим предводителем?

— О предводителе пока речи не было, — ответил Мамарчев. — Сейчас главное — сколотить отряд юнаков, чтоб, увидев его, Ипсиланти сказал: «Спасибо, братья болгары, за то, что вы пришли сражаться за свободу Греции!»

— А кто нам даст оружие?

— Насчет оружия не беспокойтесь. Мы его получим где следует.

— Кое у кого имеется свое.

— У кого есть, приносите.

— А с харчами как?

— Харчи бесплатные, одежда — ваша.

— Что ж, хорошо, коли так! Давай тогда записывай всех подряд.

Многих земляков, которых судьба забросила на чужбину, Мамарчев знал как свои пять пальцев, он не сомневался, что это честные и смелые ребята, однако их готовность сражаться против Турции прямо-таки поразила его. А то ли еще будет, когда он начнет собирать добровольцев для освобождения Болгарии!..

И улыбающийся Мамарчев принялся записывать имена волонтеров: Добри, Иван, Драгия, Колю, Стефан, Милан, Страхил, Момчил… Болгарские имена одно другого лучше! Время от времени макая в чернила гусиное перо, он записывал их, посматривал на выстроившихся перед ним молодых героев и мысленно переносился в Болгарию, в родное село Котел, слышал голос отца, брата… Видел буковые леса, юнаков Кара Танаса с пистолетами за поясом и ружьями-кремневками. Видел поляны, усеянные первоцветом и белыми маргаритками, похожими на серебряные монетки. Видел студеные потоки, которые прыгали по скалам и пенились внизу, в долине. Видел Болгарию такой, какой знал и помнил ее. И на сердце у него становилось легко и радостно, словно он очутился дома, в кругу родных людей.