Половодье. Книга вторая

Начало парада было назначено на десять утра. К этому времени на площади у кафедрального собора скучились русские и союзные генералы и офицеры, члены правительства с Вологодским во главе, начальники иностранных миссий. Ожидали прибытия верховного правителя и принимающего парад Жанена.

Владимир Поминов был в свите генерала Матковского. Пока войска выстраивались в шеренги, он перебрасывался замечаниями с офицерами контрразведки, прислушиваясь к разговорам. Неподалеку от Владимира — высокий и худой, похожий на Ивана Грозного, министр Грацианов, ковыряя тросточкой землю, что-то доказывал престарелому премьеру. Вологодский любезно поддакивал, потряхивая клинышком бороды.

— Наше правительство уже официально признано Югославией, — наконец заговорил премьер. — Скоро будут получены аналогичные телеграммы от правительств других стран Европы и Америки. Этот момент должен приблизить наше весенне-летнее наступление. Иван Иванович Сукин получил по своему министерству некоторые сведения из Парижа. Ставка сделана на нас.

— А генерал Деникин? — Тросточка вздрогнула и рванулась вверх. Грацианов заулыбался.

— В самом ближайшем времени он уведомит верховного о своем полном подчинении ему, — продолжал Вологодский. — Кстати, вы слышали о судьбе генерала Болховитинова?

— Нет. А что?

— Деникин разжаловал его в солдаты за службу у большевиков.

— Совершенно правильно!

Несколько в стороне прохаживался министр финансов Иван Михайлов, сын известного народовольца Андриана Михайлова. Мальчик с виду, он был умным и хитрым интриганом, одним из руководителей заговора, приведшего к власти Колчака. На совести Ивана Михайлова лежали многие аресты и убийства не только большевиков, но и эсеров. Недаром даже близкие к нему люди называли его Ванькой-Каином. Один тяжелый, пронизывающий взгляд Ивана Михайлова заставлял трепетать омских деятелей. Сейчас Михайлов был явно не в духе. Его подвижное зеленое лицо подергивалось.

Когда подтянулись к площади оренбургские казаки, в сопровождении киргизской охраны прискакал атаман Дутов, короткошеий и тучный. На конвойцах — меховые шапки и малиновые мундиры. Ловко спрыгнув с коня, Дутов кивком поздоровался со всеми и подошел к генерал-лейтенанту Дитерихсу. Владимир видел, как они крепко пожали друг другу руки. Голубоглазый чопорный Дитерихс был старым воякой. Еще при царе он служил у генерала Алексеева, затем командовал дивизией на Салоникском фронте. Осенью 1917 года участвовал в походе генерала Крымова на Петроград. В свое время Керенский предлагал Дитерихсу пост военного министра, но тот отказался и предпочел работать в ставке у Корнилова и Духонина. После Октябрьской революции Дитерихс перешел на службу в чехословацкий корпус, в котором занимал должность начальника штаба. Сейчас чехословаки намеревались покинуть Сибирь, и Дитерихс вернулся в русскую армию. Колчак назначил его генералом для поручений при своей ставке.

«Вот они, люди, которые возродят Россию!» — окинув взглядом столпившихся генералов и министров, с восторгом подумал Владимир. Будет о чем ему рассказать в Покровском. Впрочем, он едва ли вернется в село. Он будет жить в Москве, где-нибудь возле Кремля. Или в Петрограде. Повысится в чине. А отец станет столичным купцом, заведет в крупных городах магазины, женит Владимира на графине или княгине, которые сейчас обезденежили и не так разборчивы в женихах, как в прежние времена.

Ровно в десять из-за угла серого купеческого дома на площадь вышли автомобили верховного правителя и Жанена. Над строем войск пронесся гул. Особенно усердствовали казаки, которым в этот день начальство выдало по чарке водки.

Командующий парадом Матковский и Жанен начали объезд войск, а Колчак направился к Дутову и Дитерихсу. Сюда же подошли Вологодский и начальник тыла экспедиционных войск в Сибири франтоватый английский генерал Альфред Нокс, только что вернувшийся из Владивостока. В подготовке решительного наступления на большевиков Нокс был неутомим. Он много ездил, организуя быструю доставку обмундирования и снаряжения на фронт. Но, как Нокс ни старался, у колчаковских армий пока еще не было значительных успехов. Часть военных материалов, поставляемых Англией и Америкой, зимой и весной попала в руки большевиков, за что омские острословы прозвали Нокса интендантом Красной Армии.

Колчак был среднего роста, широкоплеч. На парад он явился в неизменной солдатской шинели, при сабле. На шее Георгий, принятый им от Гайды за победоносный зимний поход и взятие Перми. У верховного правителя острые, строгие глаза, орлиный нос. Тонкие губы придавали жесткость усталому лицу. Очевидно, Колчак все еще не мог оправиться от болезни. В декабре прошлого года на георгиевском параде он простыл и почти полтора месяца лежал с воспалением легких.

Некоторое время Колчак внимательно разглядывал строй Шестого полка, как бы оценивая боевые качества каждого солдата. Затем, круто повернувшись к Дитерихсу, спросил озабоченно:

— Михаил Константинович, вы считаете, что чехов не удастся задержать в Сибири?

— Да, ваше превосходительство. Транспорт их на восток усиленно форсируется. Очевидно, Сыровы получены от чешского Национального совета соответствующие инструкции, — печально ответил Дитерихс.

— А доктор Павлу?

— Делает все возможное, чтобы помочь нам.

— Когда мы восстановим империю, чехам дорого обойдется это предательство! — глаза адмирала заблестели, худые руки сжались в кулаки.

— Чего ждать, ваше превосходительство, от людей, которые в свое время предпочли плен неприятностям войны! — сухо заметил Дутов.

Колчак, вытянув шею, задумчиво наблюдал за посеревшим от пыли «Роллс-ройсом» Жанена. Но вот резко взмахнул рукой и с укоризной сказал Дутову:

— Александр Ильич, я вас понимаю, но нельзя быть таким чехоедом.

— Пока что реальная сила у союзников — это чехи, — вкрадчиво произнес Вологодский, склонившись в поклоне.

И снова адмирал взорвался:

— Я нуждаюсь только в сапогах, теплой одежде, военных припасах и амуниции! Если в этом нам откажут, то пусть оставят нас в покое!

— У большевиков преимущества в артиллерии и пулеметах. Техническая оснащенность их армий выше нашей почти в полтора раза, — сказал как бы самому себе Дитерихс.

— Знаю, — спокойно ответил Колчак. — И на Средне-Волжском направлении у них перевес в людской силе почти на десять тысяч штыков и сабель. Об этом следует подумать. Третий и Шестой Уральские корпуса пополнить за счет резерва. Центр тяжести лежит там, под Бугурусланом и Уфой.

— Плохо с резервом, ваше превосходительство. Матковский в буквальном смысле выдыхается. Нужна мобилизация еще десяти-двенадцати возрастов, — проговорил Дитерихс.

— Мы разрешим этот вопрос, — через плечо бросил адмирал Вологодскому. — Проведите через совмин соответствующее постановление. Пятнадцать возрастов.

Объезд войск закончился. Заиграл сводный оркестр гемпширцев и чехов. Сначала в церемониальном марше прошли Шестой полк, затем казаки и, наконец, пехотные части Сибирской армии. Пехотинцы были одеты в новую английскую форму, пошитую по специальному заказу для колчаковских солдат. Шинели защитного цвета со множеством крючков, джутовые ремни, ботинки с обмотками и черные перчатки.

— Англия верна союзу с Россией, ваше превосходительство! — не преминул напомнить Нокс.

Вечером в военном собрании состоялся банкет в честь чехословацкой армии. Генералы явились с женами, разодетыми в дорогие платья. Прапорщик Поминов помог Гришиной-Алмазовой выйти из автомобиля и провел ее в вестибюль, где предупредительные офицеры встречали гостей. Он ждал генеральшу у подъезда и теперь был счастлив рядом с ней.

— Благодарю вас! — сняв шляпку и поправив пепельные локоны, вдруг сказала она. Раздеться ей помог выскочивший из буфета офицер в белой черкеске. Гришина-Алмазова подала ему тонкую холеную руку, и они поднялись по лестнице на второй этаж, где в просторном зале, разделенном колоннами и арками, гремела музыка.

«Как она хороша!» — прошептал Владимир, глядя вслед генеральше. Ему нравились ее холодное красивое лицо, ее большие глаза, всегда властные и надменные. Нравились завитки волос на лбу и крутые бедра. О, если бы Владимир мог сравниться с ней своим положением! Он бросил бы к ее ногам все: и честь, и богатство, и славу. Он и сейчас пошел бы на смерть, чтобы вот так пройтись по залу с генеральшей, как этот офицер в белой черкеске.

Бросившись наверх, Владимир столкнулся на лестнице с адъютантом Колчака Комеловым. Высокий с умным взглядом темных глаз Комелов считался безупречным офицером. Он знал адмирала еще по флоту и сейчас, как говорили в Омске, был к нему очень привязан. Владимир остро завидовал репутации и хорошим манерам Комелова. Они были лично знакомы. Не раз им приходилось встречаться в ставке верховного, когда Владимир сопровождал Матковского. Комелов приветливо кивнул головой и улыбнулся, посторонившись.

В зале пахло духами и табачным дымом. На паркете дробно постукивали каблуки.

Слышалась чужая речь.

Владимир искал глазами верховного правителя и увидел его с генералом Ноксом. Колчак, как обычно, был в хаки, в сапогах. Он курил папиросу частыми затяжками и в раздумье глядел на хоры, где играли музыканты. При электрическом свете его лицо казалось землистым. Верховный много работает, а потом эти последние неудачи на фронте. Разгром группы Бакича на Салмыше. Провал наступления Сибирской армии на Казань. И все это в каких-нибудь пять-шесть дней.

Пряча улыбку в усы, Нокс что-то сказал Колчаку, и тот грустно качнул головой. Затем они вместе посмотрели в сторону появившегося в конце зала подтянутого, молодого генерала Сыровы. И Владимир понял вдруг, что и парад по случаю чешского национального праздника, и банкет — последняя попытка задержать чехов в Сибири. Если она удастся, Москва падет раньше, чем предполагают союзники.

За столом Владимир сидел рядом с известным омским купцом Алпатовым. По нескольку раз чокаясь с соседями каждой рюмкой, Алпатов повторял при этом:

— Россия, милостивые государи, поднимется из праха! Высок ее жребий.

Алпатов по секрету рассказал о планах объединения отечественного капитала с иностранным. Предпочтение, конечно, будет оказано Англии и Америке. О, англичане удивительно проницательные люди! Они не случайно заявляют: «Владея богатствами Сибири, мы через несколько лет сделаемся кредиторами всего мира». И сделаются! И русские промышленники не останутся в накладе.

Ждали выступления Колчака. Наконец, бесцветный Вологодский проговорил что-то о демократии и предоставил слово верховному правителю. Тот встал, подался грудью к столу. Колючим взглядом уперся в сидевшего наискосок Сыровы.

— Наша задача — работать вместе с союзными представителями, в полном согласии с ними. Я смотрю на настоящую войну, как на продолжение той войны, которая шла в Европе, — говорил адмирал, нервно комкая в руках салфетку. — Никаких сложных больших реформ я производить не намерен. Я смотрю на свою власть, как на временную. Буду делать только то, что вызывается необходимостью, имея в виду одну главную цель — продолжение борьбы на нашем Уральском фронте. Вся моя политика определяется этим. Стране нужна во что бы то ни стало победа, и должны быть приложены все усилия, чтобы достичь ее!

Колчаку зааплодировали. В его искренность никто не верил. Адмирал хотел выглядеть возможно демократичнее, словно не им закручена до предела гайка военной диктатуры. Его слова были обращены к чехам. Владимир понимал это и в душе одобрял Колчака. Сейчас можно и, пожалуй, нужно поиграть левыми фразами. А когда чехи повернутся на запад, все решится само собой. На их штыках Колчак вернет России монархию.

— Наш! — доверительно сказал на ухо Владимиру захмелевший Алпатов. — Верховный еще покажет себя! Вот увидите, господин прапорщик!

8

Поминов дежурил в приемной генерала Матковского. День подходил к концу. К генералу, который куда-то уехал, звонили все реже. Других служебных дел у прапорщика не было, и он, откинувшись на спинку стула, читал взятую у машинисток штаба обтрепанную книжку.

Напротив, на изъеденном крысами мягком диване, недовольно посапывал командир воздушного флота полковник Борейко. Вот уже час как он ждал Матковского. Время от времени полковник со скрипом поднимался с дивана и, цокая подковами сапог, подходил к окну, из которого были видны летающие над городом «Сопвичи».

— Какая-то дьявольщина! — вслух думал он. — Это же черт знает что!

Владимир догадывался, на что сердился Борейко. В феврале рабочие железнодорожной станции Куломзино, что сразу же за Иртышом, подняли восстание против Колчака. Им удалось захватить станционные службы и обезоружить милицию. Восставшие намеревались взять Омск и создать Советы. Для этого, однако, у большевиков не хватило сил. Восстание было жестоко подавлено.

Но куломзинское выступление напугало омские власти. И среди прочих мер, принятых к поддержанию порядка, правительство решило ввести постоянное патрулирование аэропланов. Летчики должны были вовремя замечать скопления людей в той или иной части города и немедленно сообщать в ставку или штаб округа.

Получив приказ, Борейко запротестовал.

— Мы не полицейские ярыжки, — раздраженно бросил он Матковскому.

Генерал заставил его подчиниться. Но Борейко был упрямым и добивался отмены приказа.

— Генерал может и не приехать сегодня в штаб? — спросил он, взглянув на часы.

— Да, — не отрываясь от книжки, ответил Владимир. Борейко всегда разговаривал с ним, младшим по чину, запросто. Этим полковник отличался от многих знакомых Владимиру офицеров.

— Тем не менее я обожду, — сказал Борейко, внимательно разглядывая попавшийся ему под руку колпачок чернильницы. И вдруг решительно шагнул к Владимиру: — Бросьте, прапорщик, читать всякую дрянь! Скажите лучше, вы были на фронте? Вижу, что не были. И это не беда. Еще успеете побывать. Знаете, что Наполеон говорил о военном успехе?

Владимир неохотно отложил книгу.

— Кажется, знаю. «Успех войны на три четверти зависит от духа войск и только на одну четверть от реальных сил».

— Верно.

— Кто отыщет секрет, как поднять дух, тот и спасет родину. Тому слава вовеки.

— Дух поднимает идея. На татарском сабантуе я видел одно забавное зрелище, как люди взбирались на высокий и совершенно гладкий столб. Они обрывались, падали и снова лезли, потому что на столбе, на самой его вершине был приз — сапоги. А повесьте вместо сапог мочало, и вы увидите, как падает интерес к этому спорту.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Владимир.

— Я не случайно спросил вас о фронте. Чтобы до конца понять силу противника, надо видеть его в бою. О том, что в сердце у вражеского солдата, не расскажут никакие разведывательные данные.

В коридоре послышались четкие грузные шаги. Владимир узнал их. Вскочил, оправил гимнастерку.

Не задерживаясь в приемной, Матковский прошел в кабинет. Генеральский адъютант сказал Владимиру:

— Можешь идти. Генерала вызывают с докладом к верховному.

Густой голос Борейко уже гремел в кабинете. Полковник снова требовал отмены приказа о патрулировании. Называл десятки причин, настаивал и опять просил.

— Не могу. Сие от меня не зависит! — с раздражением отвечал Матковский. — И меня не касается, есть у вас горючее или нет.

Из штаба Владимир и Борейко вышли вместе. Над городом опускались лиловые сумерки. Вечер был теплый. Пыльные тротуары кишели народом.

— Я провожу вас, прапорщик, — сказал Борейко. — Хочется закончить наш разговор. Так вот… об идее и солдатском сердце. На фронте мне часто приходилось летать. И однажды на меня напал аэроплан красных. Он дал по моему «Сопвичу» несколько очередей, пройдя совсем рядом. Я рассмотрел даже лицо летчика. Молодой парень, примерно ваш ровесник, боевого опыта мало. Я мог легко сшибить его, но почему-то пожалел. А он снова и снова шел в атаку. Кончились патроны — хотел стукнуть меня в лоб. Это значит: оба аэроплана в щепки и нам — крест!.. В последнюю секунду я увильнул вправо. Мы разминулись. Затем я показал ему пальцем на землю. Мол, полетишь туда. Он понял меня, но и это не подействовало.

— Что же дальше? Разумеется, вы пристрелили его.

— Нет, прапорщик. У меня было преимущество в скорости, я помахал ему рукой и ушел в облака… А ночью не мог уснуть. Размышлял об идее, которая живет в этом мальчишке. Очевидно, она кой-чего стоит. В ней весь секрет.

— Вы так думаете?

— Чего ж тут думать. Так оно и есть на самом деле. В противном случае, мы бы давно уже гуляли с вами по Арбату или Тверской. — Борейко остановился и подал Владимиру горячую, сильную руку. — Мне обратно, на Инженерную.

Всю дорогу до гостиницы Владимир думал над словами полковника.

Пожалеть врага? Нет, этого бы прапорщик никогда не сделал. Если ты не убьешь, он убьет тебя. Таков закон войны. Владимир еще мог допустить снисхождение к чужеземцу. Но пощадить красного, который несет гибель всей России, — преступление. Скорее бы прапорщик сам погиб вместе с врагом, чем упустил его.

И еще Борейко говорил об идее. Какая идея у большевиков? Все разрушать, жечь, сметать с лица земли. Дай им волю — и наступит конец мира. Россия захлебнется кровью и погибнет. Самого Борейко в благодарность за милосердие большевики повесят на первом же столбе.

В гостинице Владимиру бросилось в глаза необычное для этого часа оживление. Люди что-то горячо обсуждали в коридорах. Японцы из военной миссии скалили белые крупные зубы.

— Русские есть немножко забавный человек, — сказал один из них, кланяясь на лестнице Владимиру.

— Что произошло? — спросил Поминов у горничной.

— Вы, конечно, хорошо знаете коридорного Василия, — тоном заговорщицы ответила она. — Так вот… Василий — большевик! Его только что увели в контрразведку. И кто бы мог подумать? Всегда тихий такой, ласковый со всеми, а у него в чемоданчике нашли крамольные листки, где против власти понаписано. Скажите, господин прапорщик… Вы хорошо знаете порядок. А нас в свидетели не позовут? Мне страшно. Я еще никогда не была в свидетелях. И ничего не могу сказать. Коридорный мне не показывал никаких листков.

Владимир вошел к себе в номер, защелкнул дверь на задвижку и, не снимая шинели и сапог, бросился в постель. Вот он полежит немного и пойдет. Ему необходимо идти. И не в военное собрание, не в «Европу» — он должен идти в контрразведку и все рассказать там о разговоре с Борейко. Может быть, летчик совсем не тот человек, за которого себя выдает. Владимир его разоблачит. И сделает карьеру.

Через минуту прапорщик снова был на ногах. Длинное прыщеватое лицо его побелело. Наконец-то он отличится! И какой случай! Его нельзя было упустить. Или сейчас или, может быть, никогда.

Владимир знал серое трехэтажное здание с огромными колоннами на Атамановской, которое выходило фасадом на площадь Казачьего собора. При царе здесь размещался кадетский корпус, а после выступления чехов весной 1918 года это здание заняла контрразведка. С тех пор во дворе, обнесенном высокой оградой, по ночам слышались выстрелы. В городе шептались: это контрразведчики стреляют по живым мишеням.

В просторном вестибюле дежурный унтер-офицер проверил документы Владимира. Доложил кому-то по телефону и, окинув прапорщика придирчивым строгим взглядом, спросил:

— Оружие? Если при себе, сдайте.

— Нет оружия. Мне известен порядок.

— Вас ждут, четвертая комната налево. Ротмистр Шарунов.

Когда Владимир повернул в длинный коридор, он почувствовал, как страх сжал сердце. Вдруг его обвинят в чем-нибудь и не выпустят отсюда.

У дверей кабинета его встретил офицер в черкеске, тот самый, что ухаживал на банкете за Гришиной-Алмазовой. Владимир вздрогнул от неожиданности. А офицер улыбнулся и любезно провел его к накрытому зеленым сукном столу. Пригласил сесть.

— Скажу вам откровенно, прапорщик: у вас есть чутье, — весело проговорил ротмистр, облокотясь на стол. — Это — природный талант, и даже среди контрразведчиков редкость. Мы ведь только хотели посылать за вами.

Владимир снова вздрогнул. Что бы это значило? Зачем посылать? Ах, да, наверное, по делу коридорного. Но Владимир ничего не знает о большевистском агенте. Коридорный приносил ему чай, газеты — и только.

— С вашими данными, прапорщик, вам надлежит быть в нашем учреждении, — продолжал ротмистр. — У нас еще многие ходят на свободе, кого давно бы следовало записать в поминальник.

— Я… я вас не понимаю, — бледными губами трудно сказал Владимир.

— А вы думаете, что мы намерены нянчиться с вашим приятелем?

— С кем?

— Да с этим же самым штабс-капитаном. Скажу вам по секрету, мы следили за ним, как только он сошел с поезда. Затем вы имели честь встретиться с ним в ресторане, вместе были в кинематографе и так далее. Не скрою, если бы вы не явились сейчас сами, у нас, естественно, могли возникнуть некоторые сомнения. Но вы почувствовали в нем врага и пришли к нам…