Половодье. Книга вторая

— Не верю, — равнодушно сказал Петруха. — А если и забирал Совдеп, так по закону. Значит, сам народ считал, что надо делать реквизиции. К тому ж и обстановка была подходящая… — и после паузы, — как у нас…

— Ты что-то финтишь, Петро, — Мефодьев заискивающе улыбнулся. — А я что — не представитель народа?

— Представитель, да еще и какой! Мы с тобой, эх, и делов наделаем. Всю контру перекрошим!.. Вот только скажи, Ефим, почему ты воскресенских не брал с собой? Ведь они бы хоть дома побывали, и то хорошо.

— Да решили мы… Неудобно вроде когда свои потрошат…

— Значит, не взял, чтоб отвести их от срама?.. Да это ты напрасно о себе думаешь, как о грабителе. Грабят ведь только белые, а ты командир красного партизанского отряда.

— Ну тебя! Вьешься, как уж. Закружил ты мне голову! Хочешь ругаться — говори прямо! — Мефодьев вспыхнул весь и выскочил из балагана.

Вечером Петруха одиноко сидел у догоравшего костра. Не отдохнув прошлой ночью, он не мог уснуть и теперь. То мысль уводила его в прошлое, то снова возвращала к сегодняшнему дню. И было мгновенье, когда Петрухе показалось, что и арест Ливкина с Митрофашкой, и милицейская засада на Кукуе, и налет на ярмарку — все это связано между собой. Но тут же Петруха вспомнил своего отца, повешенного на журавле колодца, представил его последние минуты, и больно сжалось сердце. И схватился Петруха за голову, ставшую вдруг тяжелой, как гиря.

— Спать бы шел, Петр Анисимович, — устало опустился на березовую чурку Роман.

— Рома, как по-твоему, почему люди убегают от Колчака и идут к нам? — задумчиво спросил Петруха.

— Народ понимает, кто правдой живет.

— Верно!

Неподалеку зашумели. Петруха вскочил, вглядываясь в сумрак.

К костру дозорный привел парнишку лет пятнадцати. Парнишка был в рваном зипуне и босиком. Он вел в поводу унылую лохматую клячу.

— У самого колка его спешил, — пояснил боец. — Просится к командиру. Хочет что-то передать.

— Так точно, — бойко проговорил парнишка, тряхнув давно нечесанными вихрами.

Из балагана, согнувшись, вышел Мефодьев. Оказывается, он тоже не спал. Огляделся, не спеша прошагал к костру. Обжигая пальцы, прикурил от головешки.

— Ну, чего тебе? Я — командир.

Парнишка вопросительно посмотрел на Петруху. Тот кивнул головой:

— Он и есть. Можешь не сомневаться, хлопец.

— Я из Сорокиной, — доложил мальчуган. — От деда Сазона. Собирались наши в отряд к вам, да передумали. Сазон что-то про ярмарку поминал и говорил, что вы не советские. И ни людей, ни овса не пошлет вам больше. Жалеет, что ружья отдал.

— Передай своему Сазону, что ему, контре… — начал было Мефодьев в горячах, но Петруха вскочил, схватил Ефима за рукав шинели и в упор ударил его взглядом.

— Не говори так о Сазоне! — выкрикнул Петруха. — А ты, парень, передай деду, что он правильно делает. Да подожди, мы тебе сапоги дадим.

Мефодьев заскрипел зубами, повернулся и ушел в темь. Он долго бродил по спящему лагерю, а когда снова подошел к догорающему костру, Петруха бросил ему беззлобно:

— Ты жаловался, что я закружил тебе голову. А теперь она посветлела? Понял ты что-нибудь?

Мефодьев не ответил комиссару.

6

Восьмой месяц доживал в Омске прапорщик Владимир Поминов. В отличие от многих офицеров, жил безбедно. Лавочник посылал ему крупные суммы денег. Хватало на обеды в лучших ресторанах, на попойки и подарки дамам. С деньгами прапорщик легко заводил нужные ему связи. Благодаря деньгам, Владимир не кормил вшей в окопах, не играл в прятки со смертью, а спокойно и весело служил в штабе командующего Омским военным округом.

Прапорщик снимал отдельный номер в гостинице «Россия», в самом центре города, на берегу Омки, где начинался шумный и богатый Любинский проспект. В перенаселенном Омске это было счастьем, не доступным офицерам с более высоким чином. В лучших помещениях разместились чехи, гемпширский полк англичан и многочисленные иностранные представительства. В той же «России» находились продовольственный отдел чешских войск и японская военная миссия.

Номер был просторный и светлый, с лепным потолком и с мягкой мебелью, в обивке которой водились клопы. У окна стоял большой письменный стол, в углу под бордовым бархатным балдахином — кровать. Стены и пол пестрели коврами.

За всю эту роскошь приходилось платить втридорога. Хозяин гостиницы, узнав, с кем имеет дело, уже не раз повышал плату. Когда Владимир упорствовал, хозяин равнодушно бросал:

— Что ж, ищите лучше! Многие господа офицеры спят в конюшнях. Такие уж пошли времена. Очень тяжелые!

Владимир невольно соглашался. Хозяин гостиницы имел руку в ставке Колчака и мог вышвырнуть на улицу кого угодно, разумеется, кроме иностранцев.

За окном уже голубел день, когда Владимир, соскочил с постели и открыл форточку. С улицы донесся цокот копыт по мостовой, загудел автомобиль. Прапорщик взглянул вниз. К подъезду гостиницы подкатил новый «Кадилак». Шофер посигналил и через минуту из ювелирного магазина вышла статная дама в каракулевом манто и шляпе с черными перьями. На лицо до самого подбородка опущена негустая вуаль, под которой ярко обозначались влажные пухлые губы и безукоризненно прямой нос. Дама игриво помахала кому-то рукой в замшевой перчатке и направилась к автомобилю.

— Генеральша Гришина-Алмазова, — узнал Владимир, который не раз встречал ее на приемах и парадах. И, может быть, именно ей он обязан переводом из запасного полка в штаб округа. В городе поговаривали о ее большом влиянии.

Автомобиль укатил, а прапорщик все еще смотрел в окно. Отсюда ему хорошо было видно устье Омки. Река огибала сад «Аквариум» и сливалась с быстрым Иртышом. На левом ее берегу, у пристани, дымил, лениво пошлепывая плицами колес, буксир. Шлейф дыма скрывал мачту чешской радиостанции и тянулся до самого генерал-губернаторского дома, где помещался теперь совет министров.

На Атамановскую улицу по мосту лился людской поток. В нем мелькали военные фуражки всех армий мира. В серых шинелях с загнутыми полами шли французы. Опершись на перила моста, курили и плевали в воду американцы. Их не трудно узнать по зеленым шляпам с дырочками и коротким автоматическим винтовкам. А вот канадцы — в юбочках, похожие больше на кафешантанных певиц, чем на солдат.

Важно вышагивали дамы в мехах и модных шляпах. Спешили мастеровые. Сегодня, как и вчера, шумной, привычной жизнью жила столица верховного правителя.

В номер постучали. Коридорный принес газеты. Владимир порылся в ящике стола, достал смятую ассигнацию и сунул ее в приоткрытую дверь. Потом посмотрел на часы. Было без четверти одиннадцать. Сегодня на службу не идти. Значит, можно поваляться еще часок, почитать оперативные сводки. Дела на фронте, кажется, идут неплохо. Генерал Ханжин обещает скорое взятие Бугульмы, а Гайда прорвался к Сарапулу. Большевикам не остановить наступления сибирских армий. Сам верховный заявил, что не позднее июля он под колокольный звон войдет в Белокаменную.

Владимиру вспомнилась речь французского генерала Мориса Жанена. Русским генералам не хотелось, чтобы Жанен взял себе славу освободителя России. И особенно они настаивали, чтобы французский генерал не участвовал при въезде в Москву. Жанен сказал: «Когда Александр Первый послал в Сибирь Сперанского, когда Николай Первый послал туда же Муравьева, который получил прозвище Амурского, ни тот, ни другой не имели доставить удовольствие своим посланцам. Я тоже без всякого удовольствия выполняю приказ. Когда я был в Николаевской военной академии, то имел возможность познакомиться с тем, как в свое время относились к Барклаю-де-Толли, несмотря на то, что он спас Россию от Наполеона. Я, тем не менее, как и прежде, буду работать, не покладая рук, хотя и не питаю никаких иллюзий…»

Конечно, честь первому въехать во главе войска в древнюю русскую столицу должна быть оказана Ханжину или Дутову. Но ее может завоевать и Деникин, который вместе с Красновым вышел на линию Луганск — Бахмут и разворачивает решительное наступление.

В «Сибирской речи» сообщалось, как о важном государственном событии, о назначении Виктора Пепеляева управляющим министерством внутренних дел. Еще бы! Пепеляев — один из главарей кадетской партии, которая издает эту газету. В Омске его знают, как ярого сторонника единоличной диктатуры. Пепеляеву прочат большое будущее.

В неофициальной части газеты Владимир наткнулся на заметку вспольского корреспондента о налете отряда «некоего Ефима Мефодьева» на Воскресенскую ярмарку. Подробно описав ужасы налета, корреспондент отмечал, что теперь мятежники лишились поддержки в селах, что даже их товарищи отшатнулись от красного отряда.

«Банда Мефодьева в скором времени будет полностью уничтожена, — прочитал Владимир. — Она сама изолировала себя от населения и обречена на гибель».

Значит, кустари довоевались. В Покровском снова все спокойно, как в добрые времена Николая-самодержца. Впрочем, царь — дурак. Он был слишком добрым, слишком вежливым. Боялся пролить кровь, и все равно она пролилась. И еще прольется.

— Быть по сему! — торжественно проговорил Владимир, отбросил газету и стал собираться.

Из «России» он направился в «Европу», как назывался самый роскошный ресторан в городе. Даже в названиях увеселительных заведений чувствовалась подобающая столице масштабность.

Несмотря на ранний час, в ресторане не было свободных столиков. Владимир прошелся по длинному залу и увидел одно место у закрытого розовой шторой окна. На другом месте сидел, уткнувшись в газету, уже немолодой штабс-капитан, лохматый, в засаленной гимнастерке.

— Позволите присесть?

— Садитесь, — косо взглянув на Владимира, сказал штабс-капитан.

С кухни тянуло чадом. За соседними столиками тонко звенели стаканы, стучали ножи и вилки. В углу на эстраде устраивался оркестр. Старый музыкант в потертом смокинге пробовал кларнет. Звук, похожий на крик утки, пролетел по залу и заглох в тяжелых бархатных портьерах.

Владимир стал рассматривать штабс-капитана. Усталое, обветренное лицо. Горькая складка у рта.

Тот отложил газету. Бросил, подавшись вперед:

— Чего смотрите? Ну, грязный, вшивый, грубый. Приехал из окопов и завтра возвращаюсь обратно. И плюю на весь ваш лоск и на ваши учтивые манеры!

— Я, собственно…

— Да не только вы один. Сотни вас таких, тысячи ждут скорой победы над большевиками, понужают солдата, посылают его под пули. А вы сами, сами… Да вы еще молоды, прапорщик, мне вас жалко. Сидите здесь и читайте оперативные сводки с фронтов. Кстати, газетчики заботятся о том, чтобы не портить вам пищеварения. Вот читайте, — штабс-капитан раздраженно ткнул пальцем в газету. — «Юго-западный фронт. Северный участок. В связи с продолжающимся продвижением вперед и переездом штабов групп на новые места, сведений не поступило». Я оттуда. Так смею вас заверить: мы продвинулись не вперед, а назад. Именно в эти дни я положил весь свой батальон и сейчас приехал в вашу сточную клоаку за пополнением… Когда в списках убитых прочитаете фамилию Михаила Демидовича Каргаполова, так это я. Можете не молиться за мою душу. Даже если она попадет в ад, я буду доволен. Это все-таки лучше Северного участка, где, как уверяют газеты, мы продолжаем продвигаться вперед.

Штабс-капитан выговорился и смолк. И, словно дождавшись этого, заиграл оркестр. На эстраду, поводя бедрами, вышла певица, полуобнаженная, с одутловатым, размалеванным лицом.

Ты сидишь у камина и смотришь с тоской, Как печально камин догорает. И как яркое пламя то вспыхнет порой, То бессильно опять угасает. Ты грустишь все о чем? Не о прошлых ли днях, Полных неги, любви и привета? Так чего же ты ищешь в погасших углях? Все равно не найти в них ответа…

Песню покрыл истерический крик. За одним из столиков поднялся молодой офицер с растрепанными волосами. Он выбросил вперед руку — и в зале наступила тишина. Все повернулись к нему. Кто-то хлопнул в ладоши.

— Господа! Только четверостишие. Не больше.

А завтра тот, кто был так молод, Был всеми славим и любим, Штыком отточенным проколот, Свой мозг оставит мостовым.

— Все, господа. — И упал на стул, рванув ворот гимнастерки. Зал зашумел. Раздались голоса, хриплые, пьяные:

— Пр-ревосходно!

— Значит, пей, гуляй! Хоть день, да наш!

— Забвение прекрасно! Не так ли, господа?..

— Кто это? — спросил штабс-капитан.

— Поэт Маслов. А рядом с ним московский беллетрист Сергей Ауслендер. Бежал от большевиков и здесь написал книжку «Верховный правитель адмирал Колчак».

Штабс-капитан рассмеялся. И смех его не понравился Владимиру, желчный, сухой. Неприятный до боли в зубах, будто по стеклу шаркнули песком.

Подскочил официант в черной паре, галстук бабочкой. Смахнул салфеткой со стола.

— Что изволите заказать?

— Шницель и стакан водки, — сказал штабс-капитан.

— А мне бутылочку шампанского и закусить — салатик.

— Если есть деньги, возьмите пару бутылок коньяка, — посоветовал штабс-капитан. — Хочется напиться, — и метнул взгляд на певицу. — И еще позабыл я, как бабы пахнут.

Разглядывая ресторанную публику, Владимир невольно обратил внимание на человека в толстовке с кустистыми бровями. Что-то знакомое было в нем. Но Владимир никак не мог вспомнить, где он виделся с этим господином. А может быть, просто он похож на кого-нибудь…

Затем Владимир встретился глазами с молодой женщиной в голубой блузке и черном галстуке. Облокотившись на спинку стула, она курила. Сидевшие за одним столиком с ней два лысых господина, очевидно, чиновники, говорили между собой, изредка бросая на соседку откровенные взгляды.

Владимир пристально посмотрел на женщину, и она поднялась и нетвердым шагом подошла к нему.

— Добрый день, господин прапорщик! — сказала она, откинув назад коротко подстриженную голову. — Я часто вижу вас здесь, и до сих пор мы почему-то не знакомы.

— Здравствуйте! — Владимир привстал и учтиво поклонился.

— Сядь! — прикрикнул на него штабс-капитан. — А вы, мадам, убирайтесь к черту! Прапорщик еще успеет получить сифилис. У него все впереди!

— Вы — подлец и нахал! — зло процедила сквозь зубы женщина и зашептала Владимиру на ухо: — Господин прапорщик, хотите, я научу вас безумной любви. За одну ночь вы познаете столько блаженства, мой мальчик!..

— Уходи! — прохрипел штабс-капитан. Голубая блузка, недовольно передернув плечами, удалилась.

Штабс-капитан пил водку и коньяк фужерами и не пьянел. Только становился мечтательнее и добрее. Вскоре, вытерев рот салфеткой, он пошел целоваться с поэтом.

— Правильно схвачено: р-раз — и мозг на мостовую.

В зал ворвались четверо в хаки. Старший среди них — черный, как цыган, — громко приказал музыкантам:

— Играй «Коль славен»!

Оркестр поспешно заиграл старинный русский гимн. Вошедшие поснимали фуражки, вытянулись в шеренгу, загородив проход.

— Встать! — крикнул старший, свирепо сверкнув глазами. Публика стала подниматься. Загремели отодвигаемые стулья. В это время четверо военных бросились к ближней кабине и очистили ее от сидевшей там компании.

В ресторан пришел развлекаться начальник охраны ставки верховного правителя Киселев. В бытность командиром Сербской дружины, Киселев спас в Севастополе жизнь Колчаку и за эту заслугу был возведен теперь в высокий чин. Со своим отрядом он среди бела дня совершал налеты и грабежи. Ограбленных обычно увозили за город и расстреливали. И никто не решался жаловаться на Киселева. Его боялись даже офицеры контрразведки.

Приход Киселева в ресторан не сулил ничего хорошего.

Чтобы не попасть в неприятную историю, Владимир взял под руку штабс-капитана, и, одевшись, они вышли из «Европы».

— Куда теперь, мой юный друг? — спросил обмякший фронтовик. — Хочу забыться. Хочу чего-нибудь эдакого…

— Идемте в сад Губаря. Там показывают голых девочек. Прелесть!.. Или в кинематограф, — предложил Владимир.

В иллюзионе «Прогресс» в этот день шла драма «И песнь осталась недопетой» с участием кумира публики Ивана Мозжухина.

7

С утра к площади судебных установлений стягивались войска. Толпы по-праздничному одетых людей приветствовали их с тротуаров и балконов. Дамы махали надушенными платками. В уличной разноголосице слышались крики:

— Слава героям!

— На Москву! К возрождению России!

— Слава союзным армиям!

Но на тротуарах были и другие люди — в замасленных пиджаках, грязных рубахах, в простеньких фартуках и платках. Они не кричали приветствий, а смотрели на проходящие войска или равнодушно, или враждебно. Восторженные дамочки и сияющие улыбками мужчины в котелках сторонились этих людей. Сторонились, как чумы. У всех свежо было в памяти куломзинское восстание, когда большевики намеревались свергнуть власть верховного правителя. Тогда их перебили, бунтовщиков и подстрекателей. Однако еще остались они, и рядом с ними так неспокойно, так ужасно на душе!

А войска вытягивались за Омку. Первым на Люблинский проспект с оркестром вступил Шестой чехословацкий полк, который весной 1918 года разгромил советскую власть в Омске. Солдаты маршировали в новом обмундировании, с ленточками цветов национального флага на фуражках. У многих поблескивали на груди георгиевские кресты и французские медали «За храбрость». Впереди полка, раскланиваясь по сторонам, ехали в черном автомобиле командир чешских соединений генерал Ян Сыровы и чешский консул доктор Богдан Павлу. Несмотря на торжественность обстановки, у Сыровы был недовольный вид. Казалось, он считал лишней всю эту затею с парадом, посвященным шестидесятилетию президента Чехословацкой республики Массарика. Не парады нужны сейчас русским, а решающий бросок к Москве. А может быть, генерал вспомнил пригретого Колчаком выкидыша революции, самоуверенного и наглого Гайду, с которым Сыровы давно уже не ладил?

Вслед за чехословаками в клубах пыли двинулась конница. Гулко цокали по мосту копыта. По шестеро в ряд ехали под знаменем Ермака Тимофеевича бравые казаки Сибирского войска с красными погонами и такого же цвета лампасами. Потом показались оренбуржцы в синих погонах. Среди них красовалась на гнедом коне казачка Нижне-Озерной станицы Мария Пастухова, награжденная президентом Франции серебряной медалью за участие в защите Зимнего в октябрьские дни 1917 года. Подбоченясь, она показывала публике наполовину выкрошенные желтые зубы.