Кто в спальне король?

— У тебя неправильное представление о призраках, — сказала Мария. — Они выглядят иначе.

— Почему же? Мир меняется, — тихо ответил Валентин, — и привидения тоже меняются. Ты, наверное, представляешь себе каких-то средневековых монстров? А современные привидения выглядят вполне цивилизованно и артистично. Даже если они похожи на ряженых клоунов! Неужели тебе не нравятся клоуны?

— Не важно, что мне нравится, — сказала Мария. — Но в привидения я тебя все равно не возьму! Мне вполне хватает домовенка!

— Ничего, с ним мы договоримся, — Валентин улыбнулся и вдруг показался Марии таким красивым и таким милым…

— Ладно, хочешь выпить? — Мария встала, лениво потянувшись, прошла к бару, достала бутылку и бокал.

— А разве привидения пьют? — удивился Валентин.

— Еще как пьют! — Мария засмеялась. — И кровь пьют, но это — настоящие призраки! А поддельные, вроде тебя, с удовольствием пьют вино!

— Что ж, наливай, — улыбнулся Валентин, — я и на звание поддельного призрака согласен! — Он взял бокал с вином и сказал: — За встречу в другом измерении!

Мария едва заметно вздрогнула — откуда он знает про другое измерение? Она ведь никогда ему не рассказывала… Неужели они в чем-то одинаково мыслят? Или это просто игра слов?

— Ну, что ж, — согласилась она, — хороший тост.

— И за то, — сказал Валентин, глядя в глаза Марии, — чтобы прекрасная дама в другом измерении была снисходительнее к бедному ряженому клоуну!

Мария почувствовала, что ее твердое решение дало трещину, и, как ни старалась она держаться неприступно и безразлично, Валентин уже почти выиграл эту партию. Он сам это почувствовал и мгновенно оказался у ног Марии — положил ей руки на колени и улыбнулся с таким подкупающим обаянием, что устоять было просто невозможно. Он знал, что Мария не оттолкнет его, и она действительно не оттолкнула, а сказала с улыбкой:

— Знаешь, а ты и правда был похож на призрака!

— Я очень старался! — радостно произнес Валентин. — Это мое новое шоу. И посвящается оно тебе! Я хотел пригласить тебя на премьеру, сделать сюрприз, но ты решила списать меня в тираж. И тогда я решил сыграть для тебя персонально.

— Послушай, а ты не подумал, что можешь меня напугать? — спросила Мария, невольно гладя рукой его мягкие светлые волосы.

— Тебя? Напугать? Но ведь ты ничего на свете не боишься! — уверенно ответил Валентин. — Удивить тебя я хотел, это точно, но напугать — никогда в жизни!

— А если я вдруг стану трусихой, ты потеряешь ко мне интерес? — поинтересовалась Мария и тут же с сожалением подумала, что сказала лишнее. Вопрос откровенно проявлял ее заинтересованность и предполагал продолжение отношений.

— Я буду счастлив, если ты станешь трусихой! — воскликнул счастливый любовник. — Тогда я смогу заботиться о тебе и защищать тебя!

— Ладно, это была шутка, — сказала Мария. — Погоди, — вдруг осенило ее, — а откуда ты знал, что я сегодня поеду на дачу? Почему ты оказался именно здесь? Ты что, действительно следил за мной?!

— Ну, как же ты плохо думаешь о своем привидении! — воскликнул Валентин, наливая себе новый бокал. — Все гораздо проще. Позвонил тебе на работу и узнал от твоих сотрудников…

— Значит, ты сидел здесь в засаде? — возмущенно спросила Мария.

— И вовсе нет! — засмеялся Валентин. — Мне повезло. Я подъехал к участку почти одновременно с тобой, машину оставил за углом, а когда ты въехала, прошмыгнул в ворота. Потом забрался в раскрытое окно в дальней комнате. Ты ничего не заметила. Я стал готовить свой реквизит, и вот тут вышла промашка. В общем, пошумел чуть-чуть. Ну, думаю, все, провал! Сейчас ты меня накроешь, и не будет спектакля! Но мне повезло, ты не пошла меня искать. Вот, собственно, и все.

— Да, ловко у тебя все получилось, — вздохнула Мария. — Но я одного не пойму — зачем ты мне позвонил?

— Как зачем? Я человек честный. Хотел попытаться в последний раз тебя уговорить. Я ведь давно все понял. Но пока ты мне не сказала прямо, у меня оставалась надежда.

— Ладно, призрак, иди, умойся, а то твой грим нагоняет тоску!

В окно спальни сквозь плотные шторы пробивалось веселое утреннее солнце. Свежий, румяный и совсем не призрачный Валентин безмятежно спал, обнимая во сне Марию. А она ненадолго вздремнула и потом никак не могла заснуть. Она не привыкла спать вдвоем даже в своей широкой постели, ей все время хотелось ворочаться. Наконец, осторожно высвободившись из-под тяжелой руки Валентина, она встала, набросила кимоно, пошла в кухню, раздернула занавески. За окном сад весь светился в солнечных лучах, аромат цветов проникал в комнату.

«Как же здесь хорошо, — думала Мария, отпивая маленькими глотками крепкий утренний кофе. — И почему я оставила Валентина? Я ведь ни с кем не хочу делить свое чудесное убежище! Так почему же я никак не решусь поставить последнюю точку? Жалею его? Или все-таки себя, и боюсь сама себе в этом признаться? Что это? Тщеславие? Или нежелание перемен, боязнь одиночества? Одиночество — естественное состояние человека, оно никогда меня не пугало… Но, может быть, мне все-таки стоит подумать над его предложением?»

В памяти всплывали страстные слова Валентина, произнесенные сегодняшней ночью. Он не только клялся ей в вечной любви, а впервые всерьез умолял выйти за него замуж. И говорил настолько искренне, с такой убедительной страстностью, что Мария просто не знала, как реагировать. Надо сказать, что этот сюрприз тоже застал Марию немного врасплох.

Но связь с Валентином, внутренне совсем чужим ей человеком, на самом деле давно тяготила ее. Они были совсем разные, слишком разные! Он, при всей своей артистичности, был материален, и его актерское искусство, как ни странно, казалось теперь Марии гораздо более приземленным, чем проектирование домов. Странно, парадоксально. Дом связан с землей, он — ее часть, и он — среда обитания человека. Театр же условен во всем, всей своей сутью. Но Валентин играл не только в театре, он охотно снимался в сериалах, воссоздающих какую-то убогую пародию на настоящую человеческую жизнь. И сам, конечно, не мог не заразиться этой искусственностью и фальшью. К работе Марии он относился с уважением, но не видел, не понимал ее творческой глубины. Интересовала его только сама Мария — прекрасная женщина, изящная, утонченная, загадочная. Но ведь она была частью своего мира, и именно этот мир сделал ее такой! Конечно, Валентин предлагал ей лучшее, что у него было, — руку и сердце. Но как нелепо она выглядела бы в роли его жены! Даже представить страшно.

«И за что он так меня любит? Я ведь веду себя по отношению к нему, как черствая эгоистка, я даже не пытаюсь хоть как-то подстроить свою жизнь под него! Может быть, именно за это он и любит меня? Смешно все это, ей-богу! Да что же я так много о нем думаю! Может быть, это совесть? Ведь я, я всю жизнь люблю не его… Ты ведь знаешь, милый домик, все о моих чувствах! Только ты один и знаешь! Разве кому-нибудь еще может замкнутая, скрытная, гордая госпожа Еловская доверить свою душевную тайну?»

Глава 2

ВЕЧНЫЙ ИДОЛ

Интересно устроена человеческая память. Она никогда не рисует картину прошлого целиком, а вырывает из нее отдельные фрагменты. Они мелькают, как в калейдоскопе, потом вдруг картинка застывает. Я разглядываю ее, и мне кажется иногда, что все это было не со мной. Я смотрю на картинку со стороны, словно в старом кино… Почему-то часто повторяются одни и те же картинки, а другие только проскользнут и выпадают из памяти…

Кажется, учебный год шел к концу, потому что в воздухе пахло весной. Тогда, той весной, я была еще Машей, студенткой первого курса архитектурного института.

Сейчас я уже почти не помню ту Машу, все-таки прошло двадцать пять лет! Но дело даже не в этом, то есть не во времени, — Маша была в какой-то другой жизни. С трудом представляю ее. Какая она — эта Маша?

Она — миленькое, немного пухленькое существо неполных восемнадцати лет, с хорошеньким личиком, коротким носиком, темными волнистыми волосами, доверчивой улыбкой и открытым, веселым взглядом. Очень общительная, душа и заводила компании. Вероятно, в то время она больше любила вечеринки с друзьями, всякие веселые приключения, авантюры, болтовню с подружками, особенно с однокурсницей Изольдой Куликовой, теплые пирожки с капустой или зеленым луком и чашечку горячего кофе. Все просто, кафе — напротив. Она не курила, в отличие от большинства подружек, мол, не хочу быть, как все. Выпивала в компании, но немного. Ей нравилось, когда за ней ухаживали, могла пофлиртовать, но ничего лишнего ни себе, ни ухажерам не позволяла. Прощальный поцелуй в подъезде — и не более. В общем, динамила своих поклонников. И не потому, что ханжа или слишком нравственная особа, просто страсть еще не поразила ее сердце. Почти всегда возвращалась домой вовремя, увлеченно рассказывала младшей сестре Таньке о своих довольно бурных, но при этом вполне невинных приключениях. Танька читала по ночам Цвейга и Мопассана, вовсю крутила романы и чувствовала себя более взрослой и умудренной жизненным опытом, чем простодушная и легкомысленная Маша.

Их мама — красавица, актриса, изящная, миниатюрная. Она — Машин идеал. Маша очень хотела быть похожей на нее и была недовольна своей пухлостью, стремилась похудеть, но пока не могла отказаться от пирожков…

Да, кажется, все именно так…

Мама работала в театре и часто возвращалась очень поздно, когда девочки уже спали. А утром спала она, и девочек в школу отправлял папа — главный инженер в проектной мастерской, человек серьезный и занятой. Но папа обожал маму и дочерей, и это не было ему в тягость.

Однажды он привел Машу к себе на работу. Маша увидела множество людей в белых халатах, они что-то чертили на больших деревянных досках, рисовали на белых подрамниках фасады и перспективы красивых зданий. Здесь, в этом большом, но все-таки довольно тесном помещении, совершалось таинство — здесь рождались дома. Маше все это не просто понравилось, а оставило ощущение какого-то чуда, и она захотела стать архитектором. Рисовала она неплохо, даже занималась в художественной студии. Родители одобрили ее выбор. Архитектурный институт — хорошее образование. Правда, с работой потом сложно и зарплата небольшая, но с таким образованием не обязательно быть проектировщиком, можно заняться дизайном, моделированием одежды, да массой всяких полезных и нужных вещей! У Маши был неплохой вкус, с детства она обожала что-то мастерить руками, лепила, шила, даже вырезала из дерева всякие фигурки. В общем, наняли Маше хорошего педагога, чтобы поставил как следует рисунок, и после школы она благополучно сдала экзамены в архитектурный. Правда, училась она отнюдь не блестяще — не хватало усидчивости, мешала лень, — но с рисунком, главным предметом, проблем у нее не было.

Да, вспоминаю: она не просто хорошо рисовала, а, наверное, лучше всех на курсе! Особенно ей удавались портреты. Она здорово схватывала черты лица и прямо на лекциях создавала очень смешные и похожие шаржи на своих однокурсников и преподавателей. Ее рисунки были нарасхват! Особенно шаржи на преподавателей…

В тот роковой день после лекции по истории «изо» Маша, сонно потягиваясь, вышла в коридор. При всем своем уважении к классической живописи к концу лекции она неизбежно погружалась в глубокий сон. Темный зал, экран, на который проецировались красивые картинки, сопровождаемые монотонным голосом лектора, настолько убаюкивали, что бороться с собой было просто невозможно, и Маша легко отдавалась естественным порывам молодого, здорового организма. Продремав вторую половину лекции, что осталось при этом незамеченным благодаря спасительному полумраку в помещении, теперь она неторопливо пробуждалась в коридоре у окна, рассеянно глядя перед собой. На ней была красивая шерстяная юбка, которую она сшила по самостоятельно придуманному фасону, голубой вязаный свитер, который она сама связала. Красивые пышные волосы слегка растрепались во время сна. Она задумчиво пригладила их рукой, и вдруг…

Пробуждение произошло мгновенно. Это было, как стихийное бедствие! Каждый раз из мелькания калейдоскопа возникает именно эта картинка. Я смотрю на нее глазами Маши, той Маши.

…Я увидела его в коридоре. Рядом шел еще кто-то, но других я не заметила, не запомнила. Был только он. В темно-синих джинсах, в мягкой, чуть потертой замшевой куртке. Походка у него была тоже какая-то мягкая, бесшумная, тигриная. А лицо! Я никогда не видела таких лиц! Густые темные брови, светло-синие, широко расставленные, большие глаза, крупный прямой нос с небольшой горбинкой, бледные впалые щеки и очень светлые волосы, небрежно спадающие на плечи. Лицо было настолько выразительным, притягивающим, что я смотрела на него и не могла оторваться.

Что со мной происходило, описать невозможно. Все внутри переворачивалось, пол уходил из-под ног, я почувствовала, что вижу свою судьбу. Мне показалось, что он тоже смотрит на меня, я вздрогнула. Но он прошел мимо, даже не повернув голову в мою сторону. Как же так? Неужели не заметил? Неужели не понял, что непременно должен остановиться, подойти ко мне? Я стояла и не могла шелохнуться, а внутри била дрожь, будто меня ударило молнией. Почему он уходит? Это какая-то ошибка, нелепость!

А он удалялся по коридору, теперь я видела только его спину, и я поняла, что сейчас он исчезнет за поворотом, может быть, навсегда. И тогда, с трудом оторвав от пола тяжелые, ватные ноги, я пошла за ним. Боже мой, куда девалась моя легкость, что-то меня сковало, ноги не гнулись, я словно превратилась в неуклюжую деревянную марионетку, которую непреодолимая сила толкает вперед, но все кругом сопротивляется, не пускает. Наверное, это был страх перед чувством, которое внезапно обрушилось на меня. Время, которое измерялось минутами, даже секундами, казалось мне вечностью. Как же трудно было идти по длинному коридору! Мне хотелось бежать за ним, а ноги прирастали к полу. «Остановись! Остановись!» — мысленно молила я. С трудом преодолевая метр за метром, я шла за своей судьбой. Я видела его впереди. Но что я буду делать, когда догоню его, что скажу? Как глупо, нелепо, я всегда считала себя смелой, решительной, а сейчас едва не умирала от смущения и страха.

Я ли это была? Иногда мне кажется, будто я читаю Машин тайный дневник. Но как же хорошо, как отчетливо я помню те ее чувства! Сколько раз за свою жизнь проходила я с Машей по тому длинному коридору и каждый раз проживала заново все, что ощущала она тогда. Что было дальше?

Я шла за ним, как сомнамбула, почти догнала его. Но тут он и те, другие, которые шли с ним, вдруг распахнули какую-то дверь и скрылись за ней. Кажется, это была аудитория, обычная аудитория! Но мне казалось, что передо мной захлопнули дверь в другое измерение. Перерыв кончился, надо было бежать на занятия, но как я могла уйти? Тут появилась моя однокурсница Изольда Куликова и очень удивилась, что это я тут торчу. Я наврала, что плохо себя чувствую, то ли живот заболел, то ли кровь носом пошла, в общем, какую-то чушь несла. А ведь я тогда совсем, совсем не умела врать! Но мне надо было остаться под этой дверью и дождаться, когда он снова появится в моем измерении. Изольда оказалась настойчивой и собралась тащить меня в медпункт. Тогда пришлось быстренько выздороветь. Как я могла объяснить ей, что жду под этой дверью свою судьбу? Душой я, конечно, осталась возле двери, но моему физическому телу пришлось переместиться вместе с Изольдой на другой этаж и переться на математику. Ноги понемногу стали гнуться, я почти обрела свою обычную, легкую походку. Вскоре меня заставили решать какие-то чудовищные уравнения… Бред, опять бред! Какие уравнения, к чертовой матери! Я могла думать только о нем!

Мне очень хотелось нарисовать его портрет, но что-то сковывало, карандаш выпадал из руки. Наверное, это был страх — а вдруг кто-то увидит и раскроет мою тайну? Конечно, у меня появилась тайна! Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, очень хотелось с кем-нибудь поделиться своими переживаниями. Но с другой стороны, страстная влюбленность в незнакомца была настолько не похожа на прежние, невинные приключения с мальчиками, что я даже представить не могла, как об этом рассказать. Ведь если кто-то узнает, начнут обсуждать, расспрашивать, замучают советами или, не дай бог, посмеются! А этого я просто не перенесла бы. И я бережно охраняла свою тайну от любых посторонних глаз и ушей, становясь с каждым днем все более молчаливой, скрытной и замкнутой. Меня по-прежнему звали на вечеринки, но я потеряла к ним всякий интерес. И даже любимые пирожки в горло не лезли. Вскоре я заметила, что вполне реально сохну от любви, и с большим удовольствием ушила в талии юбку.

— Что-то ты какая-то странная в последнее время! — сказала Изольда, когда я отказалась идти на очередную вечеринку. — Не ходишь с нами никуда, молчишь, как сыч. Сама на себя не похожа.

Я не поддалась на искушение. Даже Изольде рассказывать было страшно. Вдруг не поймет?

— А на кого я похожа? На тебя? — произнесла я не без ехидства.

Маленькая, щуплая, остроносая Изольда вспыхнула:

— Ты чего, Машка?

— Ничего! Надоело мне все! Посиделки эти пустые, мальчишки сопливые… Делом надо заниматься! — отрезала я.

Изольда обиженно поджала губы и замолчала. На этом разговор закончился. Конечно, она обиделась, но зато больше дурацких вопросов не задавала. Мне стало немного стыдно, но это быстро прошло.

Каждый день я топталась у двери той самой аудитории, за которой скрылся объект моей внезапной страсти. Я всюду искала глазами его в надежде увидеть еще раз, но он, как назло, больше не появлялся.

Ночью, убедившись, что все в доме спят, я нарисовала все-таки его портрет. Портрет получился очень похожий. Конечно, ни сестра, ни мама, ни папа никогда не шарили в моих вещах — в нашей семье это было не принято, но страх раскрытия тайны казался столь сильным, что я всюду носила портрет с собой, завернув в старую газету и спрятав в самом дальнем отделении своего модного кейса.

И вот однажды вечером Танька — мелкая, белобрысая воображала, с голубыми блюдцами вместо глаз — таинственным шепотом спросила:

— Машка, кто — он?

Ничего себе — вопросик! Я вспыхнула, но голос мой не дрогнул.

— Не понимаю, о чем ты?

— Да ладно вредничать! В кого ты влюбилась? — не отставала сестра. — Скажи честно! Я ведь тебе все рассказываю!

Страшное подозрение пронзило меня. Меня предали! Танька нашла портрет! Теперь все узнают мою тайну! Я размахнулась и едва не засветила сестре оплеуху. Она ловко успела увернуться.

— Да чего ты?

— Как ты посмела! Кто тебе позволил рыться в моих вещах?!

Танька захлопала голубыми блюдцами, из которых брызнули слезы.

— В каких вещах? Ты чего?

— А если не рылась — откуда взяла? — произнесла я грозно.

— Я твоих любовных записок не читаю! — шмыгнула Танька носом. И произнесла точно с маминой интонацией: — У тебя все на лбу написано!

Ну конечно, я-то ведь не видела себя со стороны… А если действительно по моей физиономии можно догадаться?

— Неужели правда? — спросила я испуганно.

— Я что — дурочка, не понимаю?

Танька снова хлюпнула носом. Я тут’ же устыдилась своего страшного и, возможно, несправедливого обвинения и примирительно сказала:

— Ладно, не дуйся! Мир!

Мы скрестили мизинцы, и все встало на свои места.

— А ты не заводись! Подумаешь, дело какое! — снисходительно произнесла сестра, снова ощущая свое превосходство. — Я вот уже третий раз влюбилась! Он, между прочим, твой ровесник, не какая-нибудь мелюзга!

— А он — тоже? — спросила я.

— Спрашиваешь! — Танька понизила голос. — Мы решили пожениться.

— Что? — оторопела я. — Прямо сейчас?

Как выяснилось, ее жизненный опыт ограничивался не только литературой.

— Ну, не совсем сейчас. Не знаю, это не важно! Главное — мы решили! Да чего ты смотришь, как маленькая? — покровительственным тоном произнесла Танька. — Не знаешь, как люди женятся, что ли?

Мне стало обидно за себя, и я спросила не без ехидства:

— А если ты четвертый раз влюбишься, что будешь делать?

— Что, что… Разведусь!

— Так, может, не стоит тогда выходить замуж?

— А почему? Все люди женятся по нескольку раз. Женятся и разводятся. Это только наши родители — исключительные. У меня так не получится, — сказала она серьезно. — Я такая непостоянная!

— А я бы хотела одну любовь, на всю жизнь! — неожиданно вырвалось у меня.

Танька вдруг бросилась ко мне, обняла и зашептала:

— Маш, ну расскажи, кто он! Тебе самой легче станет.

Тайна уже давно распирала меня, рвалась наружу, и мне неудержимо хотелось разделить ее с кем-то. Но в институте было опасно, а Танька — она не посмеется, не выдаст! Я молча взяла свой кейс, краем глаза косясь на Таньку. Она насупилась и сказала:

— Ты чего, уроки собралась делать?

— Уроки — в школе! А я, между прочим, уже в институте!

Танька совсем сникла. Еще бы, разговор оборвался на самом интересном месте. Нет, похоже, в кейс она действительно не лазила, иначе обязательно выдала бы себя. Я достала из тайника портрет, молча развернула и показала сестре. Она так и впилась в него глазами, покачала головой.

— Классный мужик!

— Ага.

— А он не женат?

— Не знаю, — вздохнула я.

— Так узнай! Чего телишься?