Копейка

Первым ко мне вернулся слух, как будто из ушной раковины разом выдернули пробку. И я какое-то время слушал тишину. Тишина была звенящей, этот тонкий монотонный звон не прекращался ни на секунду. Я всё не мог понять, откуда он идёт: снаружи или изнутри меня, из моей головы?

Я попробовал открыть глаза, но даже это лёгкое сокращение маленьких мускулов, управляющих веками, отозвалось в затылке тупой болью. Сдержать стон я не смог, зато его звук подтвердил, что я действительно слышу.

Я подвигал руками: сначала пальцами, затем попробовал согнуть-разогнуть в суставах. То же самое я повторил с ногами. Всё работало, но ощущения были какие-то деревянные. Я почувствовал себя солдатом Урфина Джюса, которого только что оживили волшебным порошком. Оживили, но от этого он деревянным быть всё равно не перестал.

Дотянувшись правой рукой до затылка, я осторожно ощупал его. Каждое моё движение сопровождалось болью и удивлением. От макушки головы всю затылочную часть занимала какая-то липкая «грелка», заполненная тёплой жидкостью. Прикасаться к ней было невыносимо больно, и казалось, что она через оголённые соединения напрямую подключена сразу ко всей моей нервной системе.

Я лежал на чём-то твёрдом и прохладном, лежал на правом боку. Вращать головой я не рискнул, поэтому осматривался только движением одних глаз. То, что находилось за моей спиной я не видел, но левая рука, которую я отвёл назад, сразу упёрлась в твёрдую ровную преграду. Похоже, я лежал у стены небольшого помещения с правильной геометрией. Всё видимое пространство было слабо освещено серовато-зелёным светом, причём отдельных источников этого света я не видел. Только когда глаза привыкли к этому необычному сумраку, я понял, что светятся сами стены, пол и потолок.

В стене напротив я разглядел проём. Он был чуть светлее, чем остальные поверхности, и имел форму трапеции, сужавшейся кверху. Я предположил, что за проёмом расположено более объёмное и лучше освещённое помещение. Тогда, где сейчас находился я: в подсобке, в чулане, в тюремной камере?

Я не был ни связан, ни прикован, но это и не требовалось. Одно лишь предощущение болевого спазма напрочь убивало желание садиться, тем более вставать. Но и лежать в позе эмбриона, беспомощно ожидая своей участи, было нельзя.

Рядом со мной не было никаких предметов, только ровная поверхность пола. Пропажа топора была естественна, ведь побеждённым оружие не оставляют. Я проверил карманы – они тоже были пусты. Исчезли мобильник, маркер и все ключи, в том числе от «копейки». Наручных часов и налобного фонарика не было тоже. Это ещё хорошо, что после развенчания исландской версии я перестал брать с собой документы и деньги.

По всем раскладам выходило, что меня оглушили, обчистили и бросили в какой-то подвал. Сила, которая это сделала со мной, явно обладала разумом. В её действиях была последовательность и логика, к тому же моё теперешнее пристанище было точно искусственного происхождения. Маленьким плюсом являлось то, что мне оставили возможность передвигаться. Но из этого же следовал огромный минус – здесь я ни для кого не представлял опасности и был полностью во власти чужой и враждебной воли!

И в подтверждение этой моей догадки раздался отдалённый звук – скрежет металла о камень. И усиливаясь, этот звук стал приближаться! Казалось, что кто-то идёт ко мне по длинному коридору и металлическим прутом ведёт по шершавой бетонной стене. Скрежет этот циркулярной пилой разрезал мне позвоночник, приближаясь по спинному мозгу к гудящей голове.

Меня вдруг пронзила вспышка гнева. Захотелось вырвать эту железяку и ей же бить, кромсать и калечить своего мучителя, кем бы он ни оказался! И поддавшись этой вспышке, я было дёрнулся, но тут же замер, отрезвлённый болью.

Непереносимый звук раздавался уже совсем близко. Мне даже показалось, что сквозь него слышны шаги и дыхание. Я уже не чувствовал боль – ужас, охвативший меня, стал наркозом. Широко раскрытыми глазами я смотрел на проём, который становился всё светлей и светлей на фоне мрака, сгущавшегося вокруг меня.

Внезапно звук оборвался, и в проёме возникла чёрная тень.

Бункер 31

Это был человек! Я смотрел на него снизу вверх, и он показался мне очень высоким. Он возвышался надо мной, постукивая длинной узкой палкой по боковой грани проёма. Из-за разницы в освещении – снаружи было заметно светлее, чем внутри – я не мог видеть его лица. Он стоял неподвижно, двигалась только его правая рука, мерно отстукивая какой-то ритм или счёт. Так продолжалось с минуту. Наконец, издав странное сипение, этот человек сделал два шага и ударил своей палкой меня по бедру. Удар был хоть и чувствительным, но не из тех, что ломают кость. Затем он снова занёс палку надо мной, и я рефлекторно сжался.

Но следующего удара не последовало. Видимо, он посчитал законченной процедуру по закреплению нашего текущего статус-кво: хищник и жертва. Поэтому, не церемонясь, он рывком посадил меня на пятую точку, а затем стал стаскивать мою куртку. От резкой боли я чуть не потерял сознание. Чтобы не упасть, я упёрся левой рукой в пол. Я морщился и ждал, пока он стянет мой правый рукав. И освободив половину куртки, он грубо повалил меня обратно, после чего снял её уже полностью.

Первым делом он обнюхал новый трофей, а потом стал исследовать карманы. Объёмные нижние карманы представляли для него особый интерес. Похоже, что он мысленно примерял их к каким-то своим пожиткам и остался этой примеркой доволен. Он скомкал куртку, засунул этот комок себе под левую подмышку и собрался было уходить.

Уже стоя в проёме, он обернулся на меня и замер. Потом вернулся в мою камеру и сделал рукой сложное спиралеобразное движение. И в этот же миг помещение наполнилось мягким зеленоватым светом. Словно вкрапления более яркой породы, засветились многочисленные точки на стенах, в полу и на потолке!

Теперь я мог разглядеть своего тюремщика. Он был худ, жилист и абсолютно гол. На его голове и теле не было ни единого волоска, а кожа была бледная с серовато-землистым оттенком. Смотреть на него было неприятно, так же как на лежалую ощипанную курицу. Можно было сказать, что внешность у него была типичной для жителя подземелья, если бы не его глаза. Они были тёмные, почти чёрные, и мне показалось, что я их где-то уже видел. И этими своими «угольками» он уставился под мой прижатый к груди подбородок. Что-то там притягивало его взор. Он подошёл и наклонился ко мне. Затем цепкими холодными пальцами вытащил из нагрудного кармана моей рубашки плоский прямоугольный предмет.

Я не сразу вспомнил про фотографию школьника, которую туда положил. Похоже, миссия по поиску его останков была мной окончательно провалена. Всё складывалось как на той самой дороге из русской народной сказки, где и сам пропадёшь, и всё потеряешь!

А пропадать мне совсем не хотелось. Обидно было от мысли, что и искать меня особо никто не будет. Сначала хватятся в поликлинике, потом сообщат на работу, а там уж и до полиции дело дойдёт. Только что толку? Сколько я тут пробыл, а главное – сколько я тут ещё пробуду? Как быстро этот Безволосый наиграется новой живой игрушкой? Вопросы были в никуда, вопросы были без ответа…

И пока я предавался упадническому настроению, Безволосый успел всяко-разно повертеть и обнюхать фотокарточку. Наконец, он её поставил в правильное положение – это я определил по надписи на тыльной стороне.

Безволосый буквально застыл, пожирая портретное изображение одними глазами. А потом по его бледному худому лицу прокатился какой-то мимический шторм! Руки его затряслись, а из груди стало вырываться сипение и глухое бульканье! Он выпустил свою палку из руки, и та с металлическим звоном ударилась об пол, откатившись прямо ко мне. Но Безволосый не обратил на это никакого внимания.

Он сел прямо на пол и стал раскачиваться, словно в трансе. В левой руке он держал фотографию, а правой, освободившейся от оружия, бил себя в грудь и… плакал. Да, это бульканье и сипение были плачем! Парадоксально, но минуя времена и пространства, копия из прошлого встретилась со своим будущим оригиналом.

«Всё-таки я нашёл тебя!» – почти беззвучно, одними губами, прошептал я.

Бункер 32

Разразившаяся истерика произвела в Безволосом разительные перемены: из сурового надзирателя тот превратился в гостеприимного хозяина. На некоторое время он отлучился, а когда вернулся, то в ладонях нёс какую-то коричневую желеобразную смесь. Её он аккуратно нанёс на мой затылок. Я почувствовал как ледяной холод, нарастая, пронизывает меня всего от макушки до ног. И не в силах больше терпеть эту заморозку живьём, я отключился.

Не знаю сколько прошло времени, пока я спал. Очнувшись, я не увидел изменений вокруг себя: то же мягкое зеленоватое свечение, те же стены, пол и потолок. Изменения произошли только во мне – из головы куда-то исчезла «пудовая гиря» и та боль, которую она причиняла.

Я смог сесть, а потом встать и сделать несколько шагов, но головокружение заставило меня схватиться за боковые грани проёма, чтобы не упасть. В обнимку со стенкой я простоял пару минут, пережидая, пока сердце разгонит кровь по всему телу.

Помещением, в котором я находился, заканчивался длинный прямой коридор. Коридор был тоже трапециевидного сечения, что и многочисленные боковые проёмы в нём. Я сделал несколько неуверенных шагов вперёд и наткнулся на Безволосого, вынырнувшего из ближайшего бокового отсека. Он уже был в моей походной куртке и выглядел приличнее, чем раньше, но всё равно несуразно. Металлического прута при нём не было. Знаками он показал мне следовать за ним.

Ширина коридора и проёмов в этом бункере была комфортной, но недостаточной, для того чтобы двум взрослым мужчинам идти рядом плечом к плечу. Я шёл за ним, считая входы в боковые помещения, которые располагались примерно через каждые десять шагов.

То, что мой проводник безбоязненно открывает мне свой затылок, говорило о резком потеплении в наших отношениях. Впрочем, я и не держал зла на него. Я понимал, что он всего лишь защищал от чужака свой дом – место, где можно было выжить, спасаясь от лучей синего гиганта.

Возможно, мы были с ним ровесниками. Точнее его возраст было не определить. Этому способствовало отсутствие волос на теле и морщин на лице. А вот роста он оказался совсем не великанского, едва ли выше меня. Можно было только гадать, что случилось с его голосовыми связками: сорвал он их ребёнком, крича от ужаса и одиночества, или это результат многолетнего воздействия среды чужой планеты? Оставалось только надеяться, что он вспомнит русский язык. Тогда я хотя бы смогу с ним разговаривать, получая обратную связь жестами и знаками.

Тем временем мы прошли уже половину коридора и остановились у широкого проёма, за которым следовал короткий тамбур, а само помещение находилось в глубине справа от входа. Это был пенал метра четыре в длину и два в ширину. Вдоль длинной стороны пол разделялся на две равные части: ближняя полоса из светящегося камня и дальняя полоса из губчатого ноздреватого материала. Безволосый подошёл к краю каменной полосы, за которым начиналась эта губка. Затем он стал, задирая куртку, показывать назначение этого места. Его пантомима была более чем выразительна, но ещё до её начала я понял, что мы находимся в «туалете». Удивительно, но в отхожем месте, которым регулярно пользуются, не было ни характерного запаха, ни грязи. Я кивнул Безволосому, и мы проследовали дальше.

Следующим боксом был «пищеблок». По габаритам он соответствовал моей камере, только в дальней от входа стене располагалась объёмная ниша. И в этой нише штабелями лежали сероватые брусочки, которые по форме и массе походили на наши шоколадные батончики. Безволосый взял два брусочка. От одного он откусил треть, а второй передал мне. Я не без опаски попробовал угощение. Брусочек оказался совершенно безвкусным и каким-то влажным, но прилив сил я ощутил достаточно быстро. И жажда, мучившая меня всё время на Траве, отступила тоже. Похоже, с питьевой водой здесь была напряжёнка, раз подавалась она только внутри питательного концентрата.

После приёма пищи Безволосый жестами стал показывать, что мне нужно ложиться спать, а его широкий круг правой рукой говорил, что я могу выбрать для этого любое свободное помещение.

Бункер 33

Возвращаться на ночлег обратно я не стал, а выбрал аналогичное помещение рядом с «пищеблоком» и «туалетом». Ещё в процессе подбора «спальни» я обратил внимание, что многие боковые отсеки имеют напольные постаменты и ниши в стенах. Все эти элементы интерьера имели отверстия и пазы сложной формы. Сразу складывалось впечатление, что они использовались для установки какого-то оборудования, которое впоследствии было почему-то демонтировано. И вот одно из таких напольных возвышений я и решил использовать в качестве лежака.

Несмотря на твердость ложа, проснулся я в отличном самочувствии. Безволосый уже ждал моего пробуждения, сидя у противоположной стены. Он сразу протянул мне серый батончик. Я с аппетитом съел его весь, он уже не показался мне таким отвратительно пресным. Когда я вернулся после справления естественных надобностей, Безволосый сидел в той же ожидающей позе. Нам обоим нужно было как-то пообщаться.

Я стал показывать на объекты вокруг нас и называть их. Безволосый пусть не сразу, с задержкой, но вспоминал родную речь. После нескольких повторений он снова знал слова: «я», «ты», «пол», «потолок», «стена», «вход», «коридор», «комната», «дом», «свет», «еда», «рука», «нога», «тело», «голова», «глаза», «уши», «рот», «нос».

А вот с глаголами дело не пошло совсем – любое действие он ассоциировал только со словами существительными: «ходить» – «нога», «брать» – «рука», «есть» – «еда». По этой же причине пришлось отложить изучение слов прилагательных.

Общение наше строилось просто: я показывал и называл, а он в ответ производил либо утвердительный жест, либо отрицательный. Частое кивание головой означало, что он понял и запомнил, а зачёркивающее движение правой рукой на уровне груди говорило об обратном.

Сам он говорить не мог, а мог только варьировать своё сипение по высоте звука, но в расшифровке этих трелей простуженного соловья был бессилен уже я сам. Со мной он изъяснялся тоже жестами. Например, чтобы сообщить мне: «Пойдём, я что-то покажу», – он последовательно показывал на мою ногу и на мои глаза.

После первого нашего урока Безволосый освоил несколько десятков слов и их комбинаций. Конечно, наше общение с использованием одних существительных и жестов сильно снижало количество и качество передаваемой информации. Главное, что меня интересовало – как он сюда попал и где мы находимся – Безволосый не смог бы мне объяснить даже при всём желании. Зато его имя я узнал практически со второй попытки. Я показывал на него пальцем и называл мужские имена, и при имени «Саша» он впал в секундный ступор, а потом мелко-мелко затряс головой. Его звали Саша!

Саша встал, выражая всем своим видом, что на сегодня упражнений достаточно. Потом он сделал мне приглашающий жест и вышел в коридор. Мы пошли по этому длиннющему коридору к самому его началу, в котором выяснилось, что имеется ещё короткое ответвление направо. И когда мы вошли в этот аппендикс, у меня сразу возникло ощущение, что я нахожусь во входном шлюзе или тамбуре. Слева шла стена, имевшая в своей середине округлую дыру от пола до потолка, и я предположил, что это выход на поверхность планеты. А справа в стене, прямо напротив круглого проёма, был вырезан в камне тот самый спиралеобразный знак, грубой имитацией которого Саша отвлёк моё внимание тогда на Траве.

Этот знак был высотой с меня, и он светился на тон ярче, чем остальная поверхность стены. Я подошёл ближе к знаку и оглянулся на Сашу – тот сделал разрешающий кивок головой. Я осторожно провёл ладонью по линии выемки, которая была гладкой, словно отполированной. Зачарованный знаком – этим великолепным творением разума, я не сразу заметил в этой же стене трапециевидный проём. Он находился слева от знака, почти в самом углу.

Это была Сашина комната, куда я удостоился чести быть приглашённым. По размерам она была даже меньше, чем виденные мной боковые отсеки. В стене напротив входа была небольшая ниша высотой со стандартную папку-скоросшиватель. И в этом углублении лежали мои вещи: связка ключей, мобильник, налобный фонарик и часы.

Бункер 34

Саша, преодолев внутреннюю заминку, подошёл к нише. Затем он собрал свои трофеи в обе руки и протянул их мне. Связку ключей и мобильник я рассовал по карманам джинсов. А после, придерживая Сашу за левую руку, я надел на её запястье часы, а резинку с налобным фонариком я водрузил Саше на голову так, словно это была корона.

Поражённый моим великодушием, Саша порывисто выскочил в проём. Видимо, мой поступок в его глазах являл собой пример высшей справедливости и благородства дарителя. Во-первых, я поделил добро поровну. Во-вторых, я оставил себе явно худшую половину. Разве могут севший мобильник и бесполезные железячки сравниться с часами, которые ходят и тикают?! Что уж тут говорить про налобный фонарик – незаменимую вещь на поверхности ночной Травы!

Саша вскоре вернулся, и на вытянутых руках он нёс мой топор. Далее состоялся короткий ритуал по передаче оружия. Я сделал глубокий кивок и взялся правой рукой за топорище, а левой выключил фонарик на Сашином лбу, чтобы зря не расходовался заряд батареек. Топор я демонстративно поставил в ближайший угол комнаты, показывая тем самым, что врагов у меня здесь нет.

А вот маркера моего у Саши, похоже, не было. Не исключено, что он в порыве ярости его разломал, когда забрал у меня оглушённого. Ведь это маркер в моих руках олицетворял для Саши посягательство на тот мир, который стал для него домом. А жаль! Маркер бы здесь весьма пригодился. Наглядное изучение азбуки и арифметики, пиктография – всё это серьёзно обогатило бы наше общение и приблизило меня к пониманию Сашиной судьбы. Теперь же мне предстояло с помощью жестов и коротких слов объяснить Саше, что я пришёл за ним, что его ждут на далёкой, им забытой, но всё же родной планете!

Я встал посередине комнаты и, обращаясь к Саше, громко сказал: «Я-НОГА-ТЫ. Я-ТЫ-НОГА-НОГА-ДОМ!» Этот спич я сопровождал понятными для Саши жестами, лишь перед словом «ДОМ» я высоко поднял руку вверх и немного отвёл её в сторону, а уже потом треугольником сомкнул обе руки над своей головой. Реакции с Сашиной стороны не последовало, и я повторил призыв несколько раз, пока не удостоверился, что он понят.

Гримаса страха исказила Сашино лицо. Он весь как-то сжался и забился в тот самый угол, где стоял топор. Топор упал со звоном, и от звука удара металла о камень мы оба вздрогнули: я и испуганный ребёнок в оболочке зрелого мужчины. Ребёнок, который по вине взрослых прошёл через тяжкие испытания. Ребёнок, который потерял свой дом и обрёл новый. Ребёнок, который смертельно боялся, что его снова обманут, оставят и забудут.

Я чувствовал Сашин страх и то, что он накапливается в нём. Я понимал, что ещё немного, и этот его реанимированный ужас перерастёт в агрессию. И тогда уже правым станет тот, кто первым дотянется до топора!

И тут во мне что-то щёлкнуло! Я без жестикуляции, чтобы не спровоцировать Сашу, стал спокойно произносить слова: «Земля, Родина, Советский Союз, школа, пятёрка, перемена, планетарий, цирк, кино, мороженое, мама».

При слове «мама» Саша снова вздрогнул и посмотрел на меня. За пеленой давнего кошмара в его взгляде стали проступать искорки надежды, и мне даже показалось, что в этот момент вкрапления в стенах засветились чуть более ярко.

«Я-ТЫ-НОГА-НОГА-МАМА!» – сказал я ему и улыбнулся.

Трава 35

Перед нашим уходом Саша показал мне ещё два помещения в бункере, у каждого из которых была своя функциональная особенность.

Первое было «медпунктом». Оно походило по форме на «пищеблок», только ниша в его стене представляла собой ёмкость типа ванны. И в этой ванне находился тот самый, исцеливший меня, чудодейственный гель. За неимением другой тары, Саша наполнил этим гелем полные карманы куртки. Хоть смотрелось это и нелепо, но его недетская предусмотрительность невольно вызывала уважение.

Второе помещение являлось для Саши «оружейной комнатой». Стандартный по размерам напольный постамент в ней был весь утыкан ровными рядами металлических стержней. Стержни были одинаковые, гладкие и холодные, длиной до полуметра. Они легко вынимались и вставлялись в пазы вертикальных отверстий, проделанных в камне.

Предназначение данного помещения осталось для меня загадкой. Вариант, что это – энергоблок, разбивался о сложившиеся стереотипы: никаких волновых разрядов, искр и наэлектризованности стержни не демонстрировали. Ясно было мне только одно – именно таким стержнем Саша содрал мои маркерные метки, начертил знак-обманку и ударил меня по голове. И один такой стержень Саша хотел взять с собой, но я его отговорил, показывая, что для обороны у нас есть топор.

Предчувствие меня не обмануло – большой округлый проём действительно оказался выходом на поверхность планеты. Размеры его были достаточны, для того чтобы идти рядом, не стесняя друг друга. Как только мы ступили в эту «трубу», стенки и свод её на несколько метров вперед загорелись ярким свечением. И по мере дальнейшего нашего продвижения это свечение следовало за нами, погасая позади нас и разгораясь перед нами.

Идти было легко – поверхность выровненного «пола» обладала хорошим сцепляющим свойством. Вестибулярный аппарат подсказывал мне, что мы по спирали медленно поднимаемся вверх. Похоже, для создателей этого подземного бункера форма спирали являлась каким-то важным символом. Именно символом, так как сам бункер имел простую и преимущественно прямоугольную экспликацию.

Шли мы ещё довольно долго. Наконец, метрах в тридцати от себя я увидел глухую стену, закрывающую округлый проём. На небольшом расстоянии от этой перегородки по всей внутренней поверхности «трубы» шёл ярко светящийся ободок.

Когда мы подошли к этому ободку, Саша остановился и оглянулся. Я понимал, что он хочет попрощаться с этим местом, и не торопил его. Меня волновало только то, чтобы мы не попали сейчас в синее пекло снаружи. Но похоже, Саша умел как-то определять время суток на этой планете, поэтому он не спешил и не суетился.

Прошла минута и Саша решительно, по-взрослому, повернулся ко мне и взял меня за локоть. Затем мы вместе перешагнули через светящийся ободок. И глухая стена перед нами исчезла! Это произошло мгновенно и беззвучно. По крайней мере, работа неведомых автоматов или механизмов ни чем себя не выдала.

За открывшимся проходом стояли дымчатые сумерки ночной Травы. Когда мы вышли, я непроизвольно сделал глубокий вдох, и с этим глотком чужого воздуха меня наполнила радость обретения мира, осознание его огромности и непостижимости!

«Дверь» закрылась за нами бесшумно и быстро. Вход в бункер находился в отвесном склоне той самой ложбины со срезанными наростами, чуть дальше того места, где в неё спускался я. Я безуспешно попытался в склоне каменистой породы разглядеть приметы входа. И когда я подошёл к стене ближе чем на метр, то она растворилась, обнажив округлый проём.

Саша тронул меня за плечо и, указав рукой на небо, дал понять, что нужно поторапливаться. Мы выбрались из ложбины и скорым шагом направились к «копейке».       Старая машина стояла на том же месте, ожидая своего загулявшего водителя. Внутри неё было как в парнике, и нам пришлось все двери несколько минут держать открытыми. А чёрные мусорные пакеты мне всё равно пригодились, так как провиант пропал окончательно. В горле сразу пересохло, но я решил не рисковать и остатки воды из бутылок вылил на траву.

Я кивнул Саше, предлагая занять пассажирское сиденье, и тот осторожно, с опаской, сел. Расположившись рядом, я приобнял правой рукой Сашу, а левой завёл «копейку».

Земля 36

Чёрт возьми, как же я соскучился! Соскучился по нашему неказистому двору с вечными ямами в асфальте, по его разбитым тротуарам с раскрошившимися бордюрами, по щербатым скамейкам у подъездов, по слепым бетонным громадинам многоэтажек. Я был дома! Я был жив! Я нашёл человека!

«Нога-нога-нога», – сказал я Саше, сопроводив речь троекратным жестом. И мы рысью, Саша за мной, метнулись к моему подъезду. А по пути я ещё умудрился выбросить сдвоенный чёрный пакет в контейнер.

Мне снова повезло – ночной двор был сумрачен и безлюден. Синюшно-бледный, голоногий и босой Саша в куртке с оттопыренными карманами и с фонариком на лбу смотрелся для наших мест очень экстравагантно. Если бы нас сейчас видела какая-нибудь соседка-пенсионерка, то моему жилищно-коммунальному рейтингу грозило бы серьёзное падение. На следующий день вся местная «социальная сеть 50+» знала бы, что я ночью привёл домой конченного алкаша, который пропил последние штаны и ботинки.

Хоть этот жест мы и не разучивали, но Саша понял меня сразу, когда, зайдя в подъезд, я прислонил палец к губам. Оказавшись среди бетонных стен, Саша заметно успокоился. Наш высотный отсек безмятежно спал, и мы тихо, как мыши, поднялись на четвёртый этаж. Впустив Сашу, я закрыл за нами дверь и только тогда смог расслабленно выдохнуть.

Сашу я усадил на кухне. Парня следовало хорошенько накормить, прежде чем обрушивать на него все завоевания цивилизации. Пока я изучал содержимое холодильника на предмет наличия консервов, тушенки и пельменей, Саша время тоже не терял. Из внутренних и нагрудных карманов куртки он достал восемь своих сероватых «сникерсов». Разложив их на кухонном столе в два ряда, он кивком предложил мне начать завтрак. Я поблагодарил его, но отказался. Словами и жестами я объяснил Саше, что теперь это будет ТОЛЬКО ЕГО еда.

Каким же я был ослом! Саша же мог легко отравиться, отведав нашей повседневной пищи богатой консервантами, стабилизаторами и прочими трехзначными «Е». Поэтому пусть пока он ест свои батончики, а потом придётся перейти на постные каши.

А вот с его одеждой вопрос надо было решать незамедлительно! Мне этот его вынужденный полу-стриптиз уже порядком резал глаз. Размеры у нас с ним были близкие, если не одинаковые, поэтому мои старые джинсы и клетчатая рубашка Саше отлично подошли. Он крутился и вертелся ужом, постоянно почёсываясь, но снимать одежду не собирался. Ведь и штаны, и рубашка были с карманами, а уж применение им Саша точно сможет найти.

Я поставил телефон на зарядку и включил комп. Загрузившись, операционная система услужливо сообщила дату и время. Меня не было всего четыре дня, а казалось, что целую вечность. Вчерашний приём в поликлинике был мной пропущен. Чтобы перезаписаться к врачу, я зашёл в браузер, но тот суконным языком известил о приостановке предоставления услуг связи за неуплату. Слава богу, телефон ожил, и через мобильный банк я закинул деньги на интернет. И спустя десять минут я был уже полноценным членом интернет-сообщества. Свободное окно у врача было только в 12-15, так что выбирать мне не пришлось.

На переносной жёсткий диск я скопировал из фильмотеки компьютера все советские фильмы преимущественно детские и приключенческие. Потом я подключил этот диск к телевизору, вытащив из последнего от греха подальше телевизионный кабель.

Я включил последовательное воспроизведение видеофайлов и пригласил Сашу, который с боязливым интересом наблюдал за моими действиями со стороны. Я показал ему кнопку паузы и воспроизведения на пульте и продемонстрировал её в действии. Громкость на телевизоре я убрал до нуля, всё-таки было раннее утро. Также я не хотел, чтобы Саша, проживший десятки лет в относительной тишине, пугался от громких и резких звуков.

Убедившись, что просмотр не вызывает у Саши негативной реакции, я пошёл в душ. Немного постояв под тёплыми струями, я решил принять полноценную ванну. И уже через десять минут я в блаженстве отмокал среди пенных хлопьев. Вспомнив, что не показал Саше как пользоваться туалетом, я хотел было выйти. Но это мысль стала медленно распадаться и таять, словно пена вокруг меня. И я заснул.

Земля 37      

Заснеженное поле. Я шёл по нему, неглубоко проваливаясь сквозь жёсткий наст. Белая равнина была редко утыкана странными сугробами, будто дети, начав лепить снежных баб, разом бросили это занятие ещё на этапе скатывания нижних комьев. Было холодно. Где-то находился источник тепла, который нужно было найти, но я всё не мог определиться с точным направлением. Я петлял как заяц, пока совсем не выбился из сил. В надежде спастись от холода я вжался под большой сугроб. И сугроб подо мной сразу начал таять. Я провалился в его белое нутро, и со всех сторон меня стала заливать холодная вода. И тут дно сугроба и его стенки обрели матовость, ровность и твёрдость. Сквозь воду я увидел свои ноги. Мне захотелось пошевелить ими, и пяткой я нащупал какое-то небольшое препятствие на дне сугроба. Я потянулся, чтобы убрать его, и сугроб окончательно растаял!

Я сидел в остывшей ванне. Остатки сна быстро улетучивались, чему способствовала температура воды. Вспомнив про Сашу и поликлинику, я выскочил на коврик и наскоро вытерся полотенцем. Надев халат, я умылся и успел немного согреться.

Саша спал в кресле, свесив голову на грудь. На экране телевизора несколько конных красноармейцев беззвучно уходили в закатное солнце. Часы показывали половину десятого.

Я вышел на кухню, закрыв за собой дверь в комнату. Я поставил на огонь чайник и сложил пищевые брусочки на широкую плоскую тарелку. Хлеб, имевшийся дома, весь заплесневел, а вот сушки ещё держались. С ними я и выпил первую чашку кофе.

За этим нехитрым завтраком я сверстал план на день. Во-первых, нужно будет у моего участкового врача добиться продления больничного. Во-вторых, необходимо передать информацию о выполненном поручении.

Из тумбочки в прихожей я достал приличный листок бумаги и ручку. «Нашёл», – написал я на нём, а потом ниже добавил свой адрес: улицу, номер дома и квартиры. Листок я сложил в тот же конверт, который остался из-под Сашиной школьной фотографии.

Перед уходом в поликлинику я разбудил Сашу и показал ему как пользоваться туалетом. Счет по этим пантомимным номерам у нас сравнялся и стал 1:1. Умываться Саша не пожелал, а захватив свой батончик, вернулся к просмотру фильмов. Мне даже с грустью подумалось, что если вложить ему сейчас банку пива в руку и включить футбол, да оставить в таком состоянии на недельку, то вспомнит ли он потом Мир Синего Солнца, бункер и нашу с ним встречу?

На приёме у врача всё прошло довольно гладко. Сперва меня отчитали за неявку. Пришлось соврать, что я спал как сурок двое суток на фоне сохраняющейся слабости. После чего терапевт сменила гнев на милость, сочтя крепкий сон признаком грядущего выздоровления, и назначила мне на ближайший понедельник.

По пути домой я зашёл в подъезд, где жил Евгений Петрович. Дверь в подъезд, как и сам дом, была старая, и кодовый замок на ней жильцы так и не удосужились поменять. Я троеперстием ткнул в самые потёртые кнопки, а затем поднялся на площадку между первым и вторым этажами.

Почтовый ящик с номером «54» был пуст, значит, его содержимое проверялось. Увы, смерть не сразу избавляет человека от квитанций, писем из налоговой и всякого рекламного мусора. Иногда отправителю безразлично жив ли ещё его получатель, ведь всё равно кто-то должен платить по счетам или вестись на «уникальные» предложения.

Но оставлять среди бела дня послание под дворником «копейки» мне уже не казалось надёжным способом связи. Поэтому я бросил конверт в почтовый ящик, зная что уж мой-то адресат точно его получит.

Вернувшись домой, я с порога услышал Сашино сипение и бульканье. В испуге я рванулся в комнату, но ничего страшного там не обнаружил. Наоборот, Саша искренне радовался, следя на экране за приключениями двух школьников. Глаза у Саши были по-кроличьи красны, а на коленях лежала наполовину опустошённая широкая тарелка. Я взял на кухне пакет с сушками и вернулся в комнату. Сев рядом с Сашей, я несильно прибавил звук и стал ждать.

Земля 38

Домофон прозвенел, когда на часах было 19-05. К этому времени Саша успел два раза поспать в кресле, не отходя от телевизора, а пустую тарелку с его колен я уже давно убрал в мойку. Саша тоже услышал звонок и вопросительно посмотрел на меня. Я успокоил его кивком, дав понять, что всё нормально.

Я нажал на круглую кнопку с ключиком и приоткрыл входную дверь. Наш лифт находился на очередной профилактике, поэтому минут через пять я расслышал медленные шаги и прерывистое одышливое дыхание.