Русофил. История жизни Жоржа Нива, рассказанная им самим

– Знаешь, я получил ответ от президента! И он мне на четырёх страницах объясняет, что мои стихи звучат колоритно и музыкально, “как они не звучали со времён Веневитинова”.

Я не поверил.

– Вадим, прошу, не шути так. Веневитинова даже в Сорбонне не изучают.

– Я тебе покажу.

И действительно, впоследствии предъявил мне письмо.

Дело, видимо, было в том, что учитель русского языка у Ширака (которого мы знали, потому что он всегда торчал в знаменитой книжной лавке у “Пяти континентов”) любил Веневитинова. И тогда я сказал Вадиму: “Хорошо же, тогда я тоже пошлю книгу Шираку”. Я отправил книгу “Россия: год первый, или О трудности выходить из долгого деспотичного режима”; подзаголовок на манер восемнадцатого века. И представьте себе, получил ответ на четырёх страницах. Это было время, когда Ширак уже перестал быть мэром и ещё не стал президентом; все думали, что его карьера закончена – ошибались.

Веневитинов – поэт московский, петербургского в нём почти ничего нет… И я раньше был теснее связан с Москвой, чем с Ленинградом. Очень любил и ту прежнюю интеллигентную Москву семидесятых, и хаотическую Москву перестроечного времени, и обновлённую Москву начала двадцать первого века, сумевшую восстановить разрушенные уголки, такие как Зачатьевский монастырь. Но теперь я себя чувствую дома в Санкт-Петербурге, на Галерной улице, где живу часть года и (благодаря Ирине Вербловской) имею представление обо всех жильцах этого дома с момента его постройки.

Я довольно хорошо изучил этот город – от Васильевского острова и Новой Голландии до Литейного квартала, где находился Европейский университет, в котором я одно время преподавал и состоял в попечительском совете. Очень люблю коллег, студентов, атмосферу этого университета, долгое время занимавшего потрясающее место – мраморный дворец княгини Юрьевской, морганатической жены Александра II. Там замечательные салоны, витая маленькая лестница, чтобы император мог подняться в спальню графини без ведома слуг… К сожалению, здание у Европейского университета отобрали, но хоть преподавать опять разрешили, и на том спасибо. Хотя был момент, когда я находился в состоянии ужаса – политическое уничтожение Европейского университета казалось почти неизбежным, и это было бы непоправимо.

Сейчас в Петербурге с транспортом стало получше, а раньше нужно было осваивать опыт профессионального пешехода. Первое условие: хорошо обуться. Второе: никуда не спешить. И если ты не спешишь, то увидишь многое. С тех пор как мы купили маленькую квартирку на Галерной, прогулки по Петербургу стали частью моей жизни. В особенности ночные, вдоль большой Невы и в сторону Новой Голландии. Как изменилась Новая Голландия! Это тоже было загадочное место в развалинах, а теперь… Прекрасные водяные арки, Пиранези…

Я, конечно, помню и другой Петербург, перестроечного времени, когда все всего боялись, было пусто на улицах, люди друг другу рассказывали, что вот здесь убили кого-то, и там под лестницей ограбили. А после восьми вечера можно было до вечности ждать автобуса, и он всё равно не приходил. Однажды я стоял на остановке возле площади Искусств, чтобы ехать в сторону Новой Голландии, а это всё-таки довольно далеко. Было часов девять вечера; вместе со мной на остановке мёрзли молодой музыкант с виолончелью на спине и пожилая дама. Ждём сорок минут, ждём час. И тогда я говорю виолончелисту:

– По-видимому, ничего не будет. Автобусы перестали действовать.

Он отвечает:

– Да. Может быть, мы пойдём вместе?

И пожилая дама жалобно просит:

– Умоляю, возьмите меня с собой.

Сегодня почти всё изменилось… Раньше мне показывали: вот там было кабаре, в котором сидела Анна Ахматова. Но в реальности никакого кабаре-то больше не было. И вдруг всё воскресает. И “Приют комедианта”, и “Бродячая собака”, и многое другое, прекрасное. И великолепный Александринский театр, и обновлённый Мариинский, и Мариинский-2, который внутри мне нравится, а снаружи не очень, это какое-то монструозное здание. И концертный зал Мариинского, до конца не доделанный. Ну, маэстро Гергиев придумывает гигантские проекты, так что не всегда достраивает то, что задумал. И Эрмитаж, в котором Александр Сокуров снимал “Русский ковчег”, с этим грандиозным финалом: вечный праздник России закончился, и надвигается цунами…

Однажды мы с женой были у директора Эрмитажа Пиотровского. Кончилась деловая часть нашего разговора, и он нам предложил:

– Какую часть музея вы хотите посмотреть? Я вам дам специалиста.

– Мне было бы очень приятно совершить тот же маршрут, что и Александр Сокуров в “Русском ковчеге”.

И мы начали с двери возле Советской лестницы, которая никакого отношения к Советскому Союзу не имеет, название девятнадцатого века – здесь члены Государственного Совета проходили на заседания. И затем нас повели через какие-то закрытые для посторонних зоны, вплоть до столовой министра иностранных дел; это было очень хорошо.

Жаль, что я не мог участвовать в съёмках самого фильма… Конечно, я бы смотрел на происходящее совсем другими глазами, нежели неназванный, но узнаваемый маркиз, который своим полувраждебным глазом следит за тем, что происходит в России на протяжении веков. Между прочим, у меня есть первое издание “Путешествия” маркиза де Кюстина в четырёх томах. Это, конечно, основа основ западной русистики. Мы должны помнить маркиза и его точку зрения, но нельзя целиком сосредотачиваться на ней.

Надо сказать, сейчас мы понимаем Россию намного лучше, чем маркиз. Это вовсе не означает, что у де Кюстина не было меткого и зоркого взгляда. Был. Но что он знал о России? Считай, ничего. Только русскую аристократическую жизнь. Он общался по-французски. А с обычными людьми, с тем самым большинством, которое и образует историческую нацию, он поговорить не мог. Так что его книга меткая, но ограниченная. Тем более что Россия многое дала Западу уже после смерти маркиза, в конце девятнадцатого века. Когда Запад жил сухим позитивизмом, появился русский роман с философскими, нравственными проблемами у Достоевского и удивительным чувством эпического у Толстого; о влиянии Чехова даже и не говорю. Он нашёл взгляд, который “рифмуется” с нашими болезнями, отвечает на нашу всеобщую скуку, наши неразрешимые вопросы о смысле жизни. И то, что он не даёт ответа, наверное, и сообщило всемирный отклик чеховским рассказам и ещё больше – чеховскому театру.

Словом, к началу двадцатого века отсталость России исчезла. Мы были наравне. Мы стали, по удачному выражению Иоанна-Павла II, которое он позаимствовал у поэта Вячеслава Иванова, двумя лёгкими Европы. Папа Римский думал, наверное, о католицизме и православии, о восточной и западной ветвях христианства, но можно прочесть эту метафору и шире, и глубже. Речь и о политике, и о культуре, и о судьбе цивилизации. Владимир Соловьёв и Вячеслав Иванов – удивительные примеры дыхания двойными лёгкими. Они показали, какой должна быть, какой может быть Европа, если она дышит двумя лёгкими. И они были бы страшно довольны нынешним Папой Римским Франциском, который себя именует первым епископом Рима – и не пользуется другими титулами.

Советский режим опять изменил равновесие, лёгкие были разделены, дышать всем стало труднее – и вам, и нам. Сегодня “двойное дыхание” не восстановилось, и не знаю, когда оно восстановится. Мы все в тупике. Мы в совершенно абсурдном тупике. Здесь я не буду распространяться о причинах случившегося, рассуждать о том, кто несёт ответственность за этот тупик. Но, конечно, тем, кто придёт на смену нынешним политикам, придётся выкарабкиваться из него. Потому что Европа – это не географическое понятие, а система внутреннего интеллектуального, религиозного диалога. И такая диалогическая система существует только в Европе. Это наша система. И её неотменимой частью были лучшие авторы из России.

Ну с кем ещё может Россия вступить в такой диалог? С Китаем? С Кореей? Это очень интересные страны для нас всех. Но диалог с Европой для России важнее, потому что наше общее христианство (точнее, то, что от него осталось) задаёт совсем другой вектор разговора. Да, конечно, я всё прекрасно понимаю – что оно на самом деле всегда было в меньшинстве, несмотря на все иллюзии “христианизации государства”; продолжалось язычество, продолжалось двоеверие; никакое внешнее благочестие не могло этого скрыть – особенно требование представить справку о причастии на Пасху, что было и в России, и у нас при Наполеоне III. Учение Христа слишком требовательно, чтобы все приняли его – не внешне, а внутренне. Но сегодня, как ни странно это прозвучит, христианство стало чище, по́длинней – ровно в той мере, в какой оно стало дальше от государства, а государство – от него.

Моё отношение к России, конечно, связано с моей биографией. Потому что то место, где ты оказываешься, когда тебе двадцать с небольшим, – важнейшее. Мне иногда говорили, что я хочу жить как русские. Но это вовсе не так. Я живу как француз, но живу русским языком. Я больше читаю на русском, чем на французском.

И тут меня успокаивает вот какая мысль. У Европы нет своего единого языка. Когда-то была латынь, и московские епископы могли переписываться на латыни с Сорбонной, но теперь латынь осталась только в тех редких приходах, один из которых посещал Пьер Паскаль. Значит, язык Европы – это перевод. Бесконечный перекрёстный перевод. Со всех сторон, со всех языков. Евроскептики издеваются над Европейским советом за то, что в нём столько официальных языков, сколько есть наций. Но на самом деле именно это показывает нам правильный путь: нет ненужных языков, как нет ненужных людей. Сказать, что этот человек некрасив, не умён, поэтому он не нужен, мы не имеем права. Если мы такое говорим, значит, сами перестали быть людьми.

А ещё, помимо восхищения языком, меня подкупает в России манера общения. Какая-то особая нежность. Были времена, когда из-за трудностей быта люди были грубы, иногда жестоки. Но быт всё-таки изменился, слава богу. Россия стала жить более комфортно, хотя и сохраняется поразительное неравенство между столицами и глубинкой; как бы то ни было, нравы в целом опять смягчились. Эта нежность есть повсюду. И она мне по душе. Если бы к этой нежности да ответственную память и готовность к переменам!

Как-то мы с женой были в Медвежьегорске, бывшей Медвежьей горе, где когда-то находилась администрация Беломорканала. (Я читал, что Сталин решил: “Медвежья гора” звучит нецивилизованно, пусть будет Медвежьегорск.) Там теперь есть музей. Два этажа, два плана, два понимания жизни. Музей во славу Беломорканала и музей об ужасах ГУЛАГа. О том, как несчастные зэки, сотни тысяч, строили этот канал. Я спросил у сотрудников: школьники посещают второй этаж? Мне ответили: начинают изредка заглядывать, а старшее поколение – нет.

Не так часто приходят и к мемориалу расстрельного полигона Сандармох – прямо в лесу, где сыновья, внуки, дочери, вдовы, но также историки, школьники, занимающиеся сохранением исторической памяти, общество “Мемориал” прибили к стволам портреты погибших там людей. И как будто весь лес стал местом памяти. Никого в тот день не было, кроме нас. Маленькая церковка, освящённая, как написано, патриархом. Маленький памятник. Тысячи лиц. И шум ветра в лесу.

По-моему, это лучший пример того, как следует рассказывать о таких человеческих катастрофах. И спасибо карельскому историку Юрию Дмитриеву, благодаря порыву (и ежедневному тяжёлому труду) которого мы имеем сейчас Сандармох. Дмитриев арестован, обвинён в каких-то диких преступлениях, но я уверен, что он докажет свою правоту. Борьба за память в современной России – опасное дело, требующее подчас героизма.

Речь не идёт о садомазохизме, чтобы купаться в рассказах о жестокости. Речь о том, что человек без памяти способен снова придумать любые жестокости. Память надо привить младшему поколению не для того, чтобы они проклинали своих отцов или дедушек, а для того, чтобы они просто знали, что доля зла в их историческом опыте есть. А значит, носителем риска является каждый из нас.

Это необходимо, чтобы молодой человек понял: он тоже живёт в истории и должен будет её менять.

Что за чем

1935

11 мая. Во французском городе Клермон-Ферран родился Жорж Нива.

1939

Сентябрь. Начинается Вторая мировая война.

1940

Май – июнь. Франция оккупирована Германией и Италией.

22 июня. Заключено Второе Компьенское перемирие, согласно которому 2/3 территории Франции перешли под контроль Германии, а 1/3 (юг, включая регион Овернь-Рона-Альпы) и колонии – под контроль коллаборационистского правительства Ф. Виши.

1944

Июнь – август. После высадки союзников в Нормандии начинается освобождение Франции; 19–25 августа происходит Парижское восстание; 26 августа – двухмиллионное шествие к Собору Парижской Богоматери; победная речь генерала и будущего президента Шарля де Голля.

1953

5 марта. В СССР сообщено о смерти Сталина.

1954

Ноябрь. Начало войны за независимость Алжира, который с 1834 года был аннексирован Францией. В 1955-м будет объявлено о мобилизации 8 тысяч французских резервистов, отменены отсрочки по призыву.

1956

25 февраля. На закрытом заседании XX съезда КПСС Никита Хрущев оглашает секретный доклад о культе личности Сталина. Частично признаны преступления вождя.

Лето. Нарушая все правила эпохи “железного занавеса”, Борис Пастернак через итальянского журналиста Серджио д’Анджело передаёт рукопись романа “Доктор Живаго” на Запад.

29 июня. Студент Высшей нормальной школы Жорж Нива приглашён на именины к слависту, исследователю Аввакума, Пьеру Паскалю, где знакомится с цветом русской эмиграции; начинается дружба учителя и ученика.

Осень. Жорж Нива приезжает на стажировку в МГУ. Знакомство и общение с семьёй Ольги Ивинской и Борисом Пастернаком.

1957

Лето. Жорж Нива уезжает на стажировку в Польшу, затем в Англию; в СССР возвращается спустя полтора года.

Август – сентябрь. Арестованы участники кружка Льва Краснопевцева, аспиранта и секретаря комитета комсомола истфака МГУ; члены кружка были сторонниками социализма с человеческим лицом. Краснопевцев приговорён к десяти годам заключения.

Ноябрь. “Доктор Живаго” опубликован по-итальянски в миланском издательстве Feltrinelli. Начинается травля Пастернака.

1958

23 октября. Пастернаку присуждена Нобелевская премия по литературе. Травля переходит в термальную стадию.

1960

30 мая. Умирает Борис Пастернак.

Июнь. Жорж Нива и Ирина Емельянова, дочь Ольги Ивинской, подают заявление в загс; за несколько дней до свадьбы Жорж будет выслан из СССР, спустя некоторое время Ирина и Ольга – арестованы. Ирина отбывает срок вплоть до 1962 года в Озёрлаге и Потьме.

1961

Декабрь. Предприняв ряд безуспешных попыток повлиять на судьбу Ивинской и Емельяновой с помощью западного общественного мнения, Нива отказывается от своей отсрочки от и отправится воевать в Алжир, где будет тяжело ранен.

1962

Март. Генерал де Голль, который ещё в 1959 году публично признал право алжирцев на самоопределение, подписывает Эвианские соглашения, предоставляющие Алжиру независимость; большинство французов на референдуме поддержат его решение. Конец колониальной эпохи.

Ноябрь. В журнале “Новый мир” опубликована повесть Александра Солженицына “Один день Ивана Денисовича”. Нива читает эту повесть в госпитале и понимает, что нашёл “своего” писателя.

1963

Ирина Емельянова принимает решение выйти замуж за поэта, филолога, диссидента Вадима Козового, только что освободившегося из заключения.

Освободившись от армейской службы, Нива получает место преподавателя в Университете Тулузы; там же знакомится со своей будущей женой Люсиль, преподавательницей русского языка, переводчицей.

1964

14 октября. Никита Хрущёв отправлен в отставку. Начинается правление Леонида Брежнева, которое продлится более семнадцати лет.

1965

Сентябрь. В СССР арестованы литературовед Андрей Синявский и переводчик Юлий Даниэль – за нелегальную передачу рукописей и публикацию своих книг за границей (псевдоним Синявского – Абрам Терц, Даниэля – Николай Аржак). В феврале 1966-го будут приговорены к семи и пяти годам исправительных лагерей соответственно.

5 декабря. На Пушкинской площади в Москве проходит демонстрация с требованием открытого суда над Синявским и Даниэлем.

1966

Сентябрь. Принято постановление Президиума Верховного Совета СССР о том, что в уголовный кодекс вводятся статьи 190–1 (так называемая “190–прим”, “распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй”) и 190–3 (“организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок”). Эти статьи, наряду со статьей 70 (“антисоветская агитация и пропаганда”), станут основой для последующего преследования инакомыслящих.

1967

В лозаннском издательстве L’Âge d’Homme выходит “Петербург” Андрея Белого в переводе Ж. Нива.

1968

Январь. Первым секретарём ЦК Компартии Чехословакии становится Александр Дубчек; в апреле в ЧССР будут запущены политические реформы, цель которых – обновлённый социализм и отчасти идеологический плюрализм. Начнётся “пражская весна”, которая будет перекликаться с “левыми” студенческими волнениями.

Март. В университете Нантер под Парижем (куда только что получил назначение Жорж Нива) начинаются студенческие волнения; в центре протеста – молодой анархист Даниэль Кон-Бендит.

Май. Восстаёт Сорбонна. Университетские волнения охватывают большинство стран Европы и Америки.

21 августа. Страны Варшавского договора вводят войска в Чехословакию. Советские танки в Праге.