1972. «Союз нерушимый...» (версия без редакции)

Высоцкий коротко простонал, а я довольно хохотнул. Ну да, палач! Так то ж для пользы дела! Пусть здоровьице подтянет. Ничего, нормально! Так-то он мужик достаточно крепкий, чисто своей природой так сказать…ну да — алкоголь, курение, нездоровый образ жизни свое взяли. Мышцы можно сказать в остатке, животик, отекшее лицо — все атрибуты обычного интеллигента, считающего слово «спорт» смешным и плебейским. Настоящий интеллигент тяжелее рюмки ничего не поднимает. Ну…так считают те, кто считает себя интеллигентами. Сталкивался, ага…

А вот либералы всегда считают, что важнее соблюдать интересы каждой личности, даже в том случае, если это идет во вред большинству. Что меньшинство может диктовать большинству свои условия, так как главное — соблюдение интересов каждого, а не коллектива в целом. И тогда начинается перехлест. Тогда устраиваются гей-парады, тогда нетрадиционное меньшинство диктует большинству свои правила поведения. И это касается не только и столько гомосексуалистов — через пятьдесят лет черное меньшинство США, которое составляет пятнадцать процентов от населения страны будет диктовать свои правила поведения семидесяти пяти процентам населения белых, красных, желтых. Не дай бог сказать, что ты не любишь черных! Или просто назвать негра негром! Тебя тут же уволят с работы — и это в лучшем случае. А могут и засудить за расизм! Совершенно дикий откат от сегрегации белыми черных, к угнетению черными белых.

— Может еще денек подождать? Может я еще не готов?

— Добрался. Предупреди его — хватит разврата. О душе надо думать! Иначе мы о ней подумаем…

— Верь, верь… — Семичастный хохотнул — Гоняет, как Сидорову козу! Тот матерится и бегает! Вот чего у Карпова не отнимешь — умеет он заставить людей делать то, что он хочет. Давит, давит, давит! Это танк, а не Карпов!

— Всегда готов, как юный пионер!

— Вернется! — убежденно ответил я, и кивнул — всегда возвращался. И никогда не гадил на свою страну. Хотя пытались его раскрутить некие журналюги. Да и по большому счету — он ведь совсем не дурак, Володя прекрасно понимает, что здесь он как сыр в масле катается, а там — кому он нужен? Что будет делать? Это здесь его на руках носят, а там он — Никто, и звать его Никак. Так что пусть едет к своей бабе.

— Ты хорошо меня слышишь?

— Стреляющая стеклянными ядовитыми иглами авторучка. Вот, посмотри.

— Знаю — скривился Семичастный — В принципе, согласен, держать его вдалеке от жены — глупость несусветная. Но это не наших рук дело, будем исправлять. Вот как ты с ним закончишь, решишь, что он уже все, здоров — вот и пусть валит в свой Париж. Точно он вернется?

— Всегда — подтвердил я сухо, забирая тазик и ставя его к стене лаборатории — Как только выпьешь хоть немного спиртного.

Ольга едва не плакала, чему я был нимало удивлен — она обычно такая выдержанная, такая спокойная. И мне казалось — ее все устраивает. Сын у родителей — и что такого? Приедет, увидится. Она и в США, когда жила у меня, видела его раз в неделю, на выходных. Неужели так уж приспичило увидеть «вживую»? По телефону они с ним нередко разговаривает, я не запрещаю, тем более что переговоры оплачивает государство, а на халяву — почему бы и не поговорить? Видимо все-таки назрело, материнский инстинкт, однако. Ну что же…неделю как-нибудь без нее проживу. Буду сам на машинке печатать. Нудно, но разве без Ольги жизнь закончилась? Хмм…неделю без женщины, конечно, неприятно, но…переживу. Буду больше тренироваться, выбивать так сказать дурные мысли. О чем? Об измене, конечно. Правда не представляю себе — с кем. С какой-нибудь из читательниц? Или продавщиц в «Березке»…

— Дела наши лучше некуда, учеба идет, я наблюдаю за процессом, практически все делает группа Аносова — как и планировалось. Их квалификации, с учетом занятий со мной, хватит с лихвой для того, чтобы обеспечить необходимый уровень занятий. Если обо мне лично — я слежу за учебным процессом, пишу книгу, нянчу Высоцкого. Но вы и так все знаете. А насчет просьбы…Ольга просится на неделю к своему сыну. Назрело. Она ребенка не видела уже давно. Обстановка на месте вроде как разрядилась, так что ей скорее всего ничего не угрожает.

— Да

— Привет — буркнул Семичастный.

Шелепин поморщился:

— Почему? Мне казалось, что мы ради этого и затеялись с Высоцким? Допустили его на Дачу, Карпов тратил на него время — зачем? Если нельзя использовать?

— Ага…иглы-то вон какие! Они до самого сердца достанут! Может ты задумал меня убить?

Помолчал, задумчиво добавил:

— Нет — отрезал Семичастный — Кроме связей с секретаршами и студентками ни в чем больше не замечен. Не ворует, взяток не берет, работает хорошо.

Высоцкий в это время был у себя в комнате. Перед уходом я зашел к нему, сказал, что меня срочно вызвали в Москву — он не спросил, кто и куда. А я не сказал. А если бы спросил — сказал бы, что в министерство культуры для решения вопроса по выпуску пластинок.

— Да рассказывать особо-то и нечего — вздохнул я, и скривился — Мне даже говорить на эту тему неприятно. Но да ладно. Начну с писателей. Власть в моем времени на писателей клала с прибором. То, что советская власть тетешкает, облизывает каждого, даже самого завалященького писателя — для меня просто что-то запредельное. Государство платит невероятные деньги за книги, которые даже в сортире на горшке читать и то не хочется! Знаете, почему я так поднялся в вашем времени на своих книгах?

— А я и не люблю актеров. Но не настолько, чтобы убивать их таким экзотическим способом. Все, хватит болтовни! Расслабься и лежи тихо!

— Что-то вроде этого — вздохнул Семичастный — Как думаешь, может все-таки его не выпускать из страны? Слишком уж он ценная личность!

— Доброе утро! — лучезарно улыбнулся я барду и актеру — Как самочувствие?

И снова вспомнил Железную Беллу. На самом деле, эта баба умнейший, продвинутый руководитель. Организовать такую мафию, и столько времени продержаться — это чего-то, да стоит. Может встретиться с ней? Поговорить? Пусть повинится, сдаст свое наворованное бабло, и работает на благо страны!

— Вон, Махров — пускай создает специальный комитет, подберет в него дельных людей, которые и не воруют и взяток не берут (Только секретарш на столах раскладывают! — хохотнул Семичастный), они и будут определять — кому издаваться, а кому нет! И ему на подпись! И так же фильмы! И создать черный список бездарей! Да, будут ошибки, да, будут просчеты, но не ошибается тот, кто не работает! И вообще нужно разработать максимально четкие критерии, по которым цензор станет определять ценность представленного ему материала. Направить его мысль!

— Вот вы этим и займетесь! Критериями! — поймал меня Шелепин.

Шелепин показал на стул возле его стола, напротив, через стол от Семичастного.

— Да

Я был здесь один раз. Спустился, посмотрел, и…назад. Гнетущее чувство. И понимаю, что без такого нельзя, а все равно неприятно. Как это назвать — не знаю. Гауптвахта? Тюрьма? Карцер? И то, и другое, и третье. Под землей, рядом с тиром — длинный коридор, от потолка до пола — стальные решетки. Помещение небольшое, рассчитано на десять человек. Пять двухъярусных кроватей, туалет, кран с холодной водой, и…собственно, все. Если загнать сюда тридцать человек — часть могут сидеть на кроватях, часть — прямо на полу.

— Домой? — хмыкнул Аносов — Куда — домой? В пустую квартиру? Я лучше здесь заночую, в казарме. Все веселее. Тут у меня дом. Вот — к тебе могу прийти в гости. Отвлечь от дел. Поболтать ниочем. Ольгу в город отправил?

— Нет

— Как твои песни? — ухмыльнулся Семичастный — Знаешь, что ты сейчас самый популярный певец в СССР? Говорят — из каждого окна только Карпов и поет!

— Закончим… — с непонятной интонацией протянул Аносов — скажи, а тебя так же учили? Ну…с куклами?

А кто виноват в том, что выросло такое поколение? Как ни странно — и Россия тоже. Оставили без внимания регион, бросили его в одиночестве, и вот что выросло! Как плесень, как черви на гниющем трупе!

— А как у вас с этим обстоит дело? Ну…в будущем? С творческой интеллигенцией? Мы, кстати сказать, на эту тему не очень-то разговаривали. И вы нам ничего конкретного не писали. Вы вот сейчас небось гадаете — зачем вас вызвали? С какой стати дали прочитать доклад? Который видел строго ограниченный круг людей.

— Несчастный случай. Выстрел, пуля попала в голову вместо того, чтобы попасть в бронежилет. Повернулся неудачно. Печально, конечно, но их предупреждали, что все по-взрослому.

— Убить? На кой черт? «Не доставайся же ты никому!»? Глупо. Пусть работает за границей. Будем считать, что он наш резидент в США. Хмм…да почему — «будем»? Он фактически и есть наш резидент! Да не просто резидент, он агент влияния! И польза от него там очень большая, ты же сам знаешь. Неоценимая польза! Гигантская!

Кроме иглоукалывания и гипноза — по методике Зинаиды была использована кое-какая «фарма», лекарства, воздействующие на мозг человека. Не наркотики, но…кое-что находящееся рядом. Эти лекарства есть в нашей химлаборатории, оснащенной по высшему уровню. Уж на то пошло, наши агенты должны уметь вести и допрос с использованием химических спецсредств. И они умеют.

Ну и так далее. Доклад был большим, развернутым, и достаточно четким, воды на удивление мало и то, только в самом начале. Я его запомнил — от слова до слова, мельком просмотрев все листы.

— Потянул немножко, пройдет. Человек существо выносливое. Особенно — актеры. Вас, актеров, оглоблей не зашибешь! Так что не жалуйся, одевайся, завтракаем, и на полосу препятствий. Кстати — сегодня с нами Ольга побежит, ей надо килограммы сбрасывать. Наела, говорит.

После войны ходила к пионерам, рассказывала про войну…она же ветеран! В 1974 году ее брат, полковник советской армии написал в анкете, что у него есть сестра, и указал ее фамилию. КГБ заинтересовалось — почему это у сестры не такая, как у брата девичья фамилия. Начали расследовать и вышли на эту самую Макарову. Тоньку взяли.

Ну да, американцы постарались — вложишь пять миллиардов долларов, будет результат. Наши же ничего не вкладывали — авось само рассосется. Не рассосалось. Раковые опухоли очень редко рассасываются сами. Обычно помогает или терапия жестким облучением, или хирургическая операция.

Везли на двух автозаках, загнали в камеру, сделали перекличку, я расписался за прием заключенных, и конвоиры тут же уехали, сопровождаемые строгими охранниками периметра. Охранник из числа наших занял место у решетки.

Кстати, теперь Высоцкий и не курит. А если попробует…нет, ТАК фонтанировать не будет, но потошнит его определенно. Нормально! Ибо нефиг.

— Володя, хватит трусить! Это совсем не больно!

Кстати сказать, про Берту я помнил, но сдавать ее пока не стал. Она не маньяк, а то, что ворует — так все воруют. «От большого немножко — не воровство, а дележка!» — пословица советских времен. Нет, я не уважаю воров, но с ней все было не так уж и просто. Там система такая — она обязана давать наверх. Она такая же заложница системы, как и все остальные. Да и не считаю я, что женщину нужно расстреливать за такое. Вот Тоньку — надо. Бандитку, которая из обреза стреляла в детей — надо. А за хищения — надо сидеть. Но не червей кормить. Забрать у нее все нажитое непосильным трудом, и пусть работает поваром где-нибудь в столовой — когда отсидит, конечно. И есть насчет нее кое-какие мысли… Попозже ей займусь, не до нее.

— Потому, меня жизнь научила писать, потому, что в моем времени писатели выживают только за счет умения заинтересовать читателя! Потому что мы брошены государством на произвол судьбы! Почему-то считается, что главное для пропаганды это телевидение и кино, а книги — это никому не нужный архаизм. Официально так не говорят, да, но судя по поведению высшего руководства страны именно так дело и обстоит. Они считают, что их электорат книг не читает!

— Вполне вероятно — сухо ответил я — В общем, так: нумерую папки, выписываю фамилии, пишу на листках, будут тянуть жребий. Кому какая кукла достанется, так тому и быть. У нас сейчас двадцать восемь человек, кукол тридцать. Оставшихся отдам кому-нибудь из них, сам решу — кому. И вот еще что…оружие — нож и пистолет с ослабленными патронами. Это для куклы. Курсант — безоружен.

— Если бы я задумал тебя убить, то вначале привязал бы к столу, хорошенько попытал, чтобы узнать твои новые стихи и сочинить на них песни, и только потом убил бы. А так — какой мне гешефт от твоей безвременной кончины?

— Ну вот как говорить об «Омеге», не упомянув Карпова? И опять все к нему! Пусть валит в свою Америку, черт его подери! Но потом. Когда доделает.

Мда. Надо сказать Леше…аморалка на высшем уровне не приветствуется. И чего это он в разнос пошел? Вроде раньше такого не было, когда в издательстве работал. Хотя…что я знаю о его личной жизни? Он ведь не распространяется на каждом перекрестке о том, кого и как трахает.

— Никак не влияет. И никаких премий! — криво усмехнулся я — Вообще-то для большинства моих коллег и для меня лично — это больная тема. Вот хоть убей — я не понимаю, ну почему, почему у государства такое скотское отношение к писателям?! Ведь не дураки же нами правят, совсем не дураки! Но! Они выделяют гранты каким-то дурацким театрам, дают безвозвратных денег продюсерам, режиссерам абсолютно тупых, и даже антигосударственных фильмов! Огромных денег дают, из того же министерства культуры! Наших денег, взятых у народа в качестве налогов! Зачем?! Почему?! Коррупция?! Откаты?!

— Значит — пускай едет сюда! — пожал плечами Семичастный — Пошлем к ее матери людей из посольства, они с ней поговорят, и ближайшим рейсом — в Москву. Квартира у нее есть, жить есть где — вот пусть и тетешкает своего сынка.

Кстати, смешно сказать, но ни хрена никакой прибыли от этих самых пластинок я не получил! Нет — какие-то там деньги были, но такие смешные, такие убогие, что это даже смешно. Уж точно на эти деньги ни квартиру не построишь, ни машину не купишь. Я уже знал, что на самом деле певцы в СССР зарабатывают не на пластинках, отчисления с которых просто грошовые. Они зарабатывают на концертах. И не просто на концертах, а на ЛЕВЫХ концертах. Нет, не так: концерты на самом деле не левые, они нормальные, а вот деньги, которые певец получает за концерт — именно что левые. Организаторы химичат с билетами, получают деньги, билеты уничтожают, деньги делят на всех — на музыкантов, на организаторов, и собственно на певца. Потому все концерты всех советских эстрадных певцов были под неусыпным вниманием контролирующих органов, и время от времени кого-нибудь из всей «шайки» все-таки сажали. И надолго сажали, за экономические преступления в СССР сроки ай-яй какие! За нетрудовые доходы в тысяч пятнадцать и расстрелять могли! Смешно, ага…а за убийство могли дать лет десять. Вот такое оно, странное советское правосудие. Почему-то самым страшным деянием здесь считается факт того, что некий гражданин заработал приличную сумму денег. Нищим быть — прилично. Богатым — неприлично. Перекос, однако.

— Пей! — перебил я его — Ну?!

— По этому случаю надо выпить — я протянул ему стакан, наполненный водкой, специально приготовленной для такого случая — Пей!

— Да?! И как ты его удержишь? Мы же ведь это обсуждали! Он уйдет, как горячий нож сквозь масло! Ты же сам мне рассказывал о его уровне подготовки! А он, между прочим, стал еще круче. Все эти месяцы Карпов тренировался! И сейчас тренируется!

— Что, правда?! — Ольга испуганно провела ладонями по бедрам, взглянула на меня и фыркнула — Да ну тебя! Издеваешься! Я правду говорю — слегка располнела! Надо браться за себя! Кстати, я и постреляю с вами.

Наивно, конечно. Но почему-то мне хочется, чтобы ее не расстреляли. Провести эксперимент — взять, да и перековать эту бабу! Кстати — по Высоцкому вроде как получилось, а с Железной Беллой? Нужно будет поговорить с Семичастным. А что, если я смогу «перековать» такого «монстра» как Белла — значит, методика гарантированно работает. Высоцкий сам хотел избавиться от своих дурных привычек. А тут — полное противление воздействию, и сломать этот барьер дорогого стоит. Так можно было бы любого оппозиционера «перековать».

— Это что такое было?! — прохрипел Высоцкий, вытирая мокрые губы поданной мной салфеткой — Это что, теперь всегда так будет?

«Потом» наступило через полчаса, когда я взял в руку блестящий шарик на цепочке и начал раскачивать его перед глазами пациента, потребовав, чтобы он внимательно следил за полетом шара. Я мог бы погрузить его в сон и по-другому, одними словами, но лучше пусть будет с шаром, так надежнее. Высоцкий перед сеансом хорохорился, говорил, что его железную волю ни один гипнотизер не пробьет, но…я только посмеивался. Давно известно — зрители, которые идут на сеансы гипнотизера куда-нибудь в цирк, или в театр (раньше часто устраивали такие представления), договариваются, что не будут поддаваться, а если увидят, что кто-то из них поддается на гипноз — сразу же толкнут, разбудят. Не подозревая, что именно вот этим самым заранее принятым планом действий они подсознательно готовят себя к тому, что поддадутся гипнозу.

Ну а на заводах перли подшипники, инструменты, цветмет — все, что могли. С «несунами» (так называли эти «расхитителей») боролись всеми силами, но…бесполезно. Разве уследишь? Сосиски за пазуху, водку в грелку, колбасу под курткой, а потом продать соседям. Так и жили.

— Убери к чертовой матери! — поморщился Шелепин — не дай боже…

— Кому дашь баб? — опять же с непонятной интонацией спросил Аносов — Опасное это дело, с бабами. Мужиков они смогут, а баб? Может давай мы сами их исполним?

— Это настоящие ублюдки! — построжел лицом Семичастный — Убийцы, маньяки, насильники и грабители. Мир станет чище, когда их не будет. Бойцы должны пройти через кровь. И если помнишь, это тоже идея Карпова. Говорит, он сам через такое проходил, когда из него готовили диверсанта.

Личные дела этих мразей я уже читал — их прислали прежде, чем привезли собственно фигурантов дела. Но только Я читал. Больше никто. Весь фокус в том, чтобы курсанты устранили свою «куклу» не размышляя, не раздумывая, просто потому, что им так приказали. Это во-первых.

Высоцкий уже не спал. Я слышал шум воды из душа рядом с его комнатой, и через три минуты он вышел, вытирая полотенцем чисто выбритое лицо (усы он сбрил).

— Привет! — сказал он устало-озабоченно и направился к дивану, на который и плюхнулся, откинувшись на спинку — Читаешь дела?

— Хорошо — кивнул Семичастный — Так и порешали.

— Мне неприятно об этом слышать.

— Не возбраняется! — сказал я, и пошел на выход из кабинета.

Высоцкий вздрогнул, вздохнул и медленно открыл глаза. Сфокусировал взгляд на моем лице, поморгал, будто вспоминая, кто я такой, потом счастливо, широко улыбнулся:

— И почему? — усмехнулся Семичастный.

Шелепин и Семичастный заулыбались, а я продолжил:

Завтра займусь Высоцким, прямо с утра. А сейчас передохнет, примет душ, и пойдем с ним постреляем. Сегодня у меня утренних лекций нет, мужики сами справляются. Зашел только, поговорил с Аносовым, узнал обстановку и удовлетворенный ушел в дом, сообщив, что у меня важный гость, и я с ним понимаешь ли общаюсь. Аносов тут же в меня вцепился — что за такой гость, и почему он здесь, а если здесь, так почему не показываю — я ему все вкратце и объяснил. Он можно сказать выпал в осадок — САМ Высоцкий?! Да ты чего?! И ты его скрываешь?! Но я тут же его осадил — потому и скрываю, что нечего ему видеть лица моих подчиненных. Обойдетесь без Высоцкого. С магнитофона песни послушаете.

В общем, я использовал доступные мне ресурсы для своей цели. Я хотел спасти Высоцкого, и я его спасу. А еще — отработаю методику гипновоздействия.

— Почему-то я уверен, что — да. Раз Карпов в этом уверен. Рядом с ним чувствуешь себя совершенно отвратительно — этот гад всегда прав.

— Неужели Карпов настолько сильный гипнотизер?! Что, второй Мессинг?

Я молча взял листы в руки, уже догадываясь, что сейчас прочитаю, и углубился в текст. Начало, как и всегда в таких докладах состояло из полнейшей воды, но дальше…дальше был просто улет! Вся информация, которую я некогда передал Шелепину, была здесь, в этом докладе — обработанная, сжатая, переведенная на сухой, суконный язык доклада. Тут было и про то, что учение Маркса хотя и всесильно, потому что верно — но для того времени, когда оно писалось. А теперь, в нашем счастливом социалистическом обществе люди изменились, стали другими, и значит — учение Маркса требует поправок. И такой поправкой будет теперь частная собственность на средства производства. То есть фактически этой речью открывалась Новая Экономическая Политика.

— Кто?! Элек…кто? — недоуменно поднял брови Семичастный.

Семичастный крякнул, и что-то пометил у себя в бумагах. Ну а я продолжил:

— У нас говорили: инициатива имеет инициатора — уныло буркнул я, и добавил, скривив губы — насчет секретарш на столах, а что, лучше если секретари на столах? Будем радоваться, что у наших чиновников нормальная ориентация. Хе хе…

— Пойду. Надо скинуть пару килограммов, что-то я растолстела!

— Читаю дела… — индифферентно подтвердил я — А ты чего домой не едешь?

— Да

— А они очень хитро делают — вздохнул я — Вот есть некий Бондарчук…хмм…да, я понимаю, глупо вышло. Забыл! Есть здесь такой — Бондарчук, актер, гениальный актер — я не побоюсь этого слова. И есть его сын, который стал…кем? Кем становятся дети морских офицеров? Ну да — морскими офицерами. А этот стал режиссером. Фильмы начал снимать. И вот представьте себе фантастический фильм, который снимали несколько лет, в который вбухали много миллионов — долларов, разумеется, и разумеется — солидный кусок от этих долларов выделен министерством культуры.

— Честно сказать — не заметил. Хотя…да, что-то попа стала толстовата! Скоро и в дверь не пролезешь!

Особого проку в иглоукалывании нет — чисто укрепляющее и все такое. Иммунитет повышает, расслабляет, снимает усталость и напряжение. А мне сейчас и нужно, чтобы снялось напряжение. И только потом…

— Чего она там наела? — фыркнул Высоцкий — в самый раз баба! Я бы у тебя ее точно отбил, если бы не женат был! Такую-то красотку! Впрочем — куда мне против тебя? Молодой миллионер, красавец — да ты только пальцами щелкнешь, толпа баб набежит! Кстати, удивляюсь тебе — ты просто…хмм…святой! Я бы на твоем месте…

— Неет… — хмыкнул Аносов — Когда ты так смотришь, ощущение, что вот-вот башку свернешь! Аж мороз по коже! И если я, уже привыкший, так реагирую, то что тогда чужие? Те, кто тебя не знает, или мало знает? То-то же…зверюга зверюгой! Так волк смотрит — вроде и не выказывает агрессии, но понимаешь — сейчас клацнет зубами, и тебе кирдык.

— Вернусь к литературе. Премии в литературном мире есть. Не государственные премии. Их учреждают различные фонды с абсолютно сомнительным происхождением финансирования, или вообще частные организации. Премии эти считаются престижными в кругах тех, кто считает себя интеллигенцией, то есть — у оппозиции власти. Практически восемьдесят процентов нашей интеллигенции, если не больше — оппозиционны власти, которая ее кормит. Так вот: чтобы получить престижную премию в так называемой Большой Литературе, или как ее у нас называют сокращенно «Боллитра», нужно, чтобы в романе рассказывалось о злодеяниях советской власти, о лагерях политзаключенных, о зверствах «кровавой гэбни» (киваю хмурому Семичастному), о современной тупой и злобной власти, которая угнетает свой народ, только тогда роман имеет шанс получить премию. Например — крупную престижную премию завоевал некий роман о том, как советская власть издевалась над казанскими татарами, высылая их на смерть в Сибирь.

— Не-а… — тоже усмехнулся я — Как там сказал товарищ Ленин про интеллигенцию? Она не соль земли…

— Ну что же, пойдем! Тебе в душ надо, а потом — побегаем. Любишь бегать, Володя?

— Ну…так-то ты прав…когда есть у тебя рядом женщина… — вздохнул Высоцкий, и я ему кивнул:

Он показал глазами на пах, и я ухмыльнулся:

— То есть? — неприятно удивился я — С какой стати? Взгляд, как взгляд!

— Попрошу… — вздохнул я, и невольно улыбнулся — Чего ты разнюнилась? Ну, съездишь! Вот дел-то! Я дорогу тебе оплачу, не беспокойся. В конце концов — должен же я оплачивать тебе сверхурочные?

— Ну я же в тебя не направляю — примирительно хмыкнул Семичастный — Сам спросил! Вот и показываю. Кстати, разработали по идее того же Карпова. Закончили как раз недавно. Пять стеклянных игл летят с большой скоростью, втыкаются в тело. Найти их практически невозможно — рентген не видит. Они при попадании в тело разламываются на куски. Каждая игла отравлена биологическим ядом, следы которого невозможно найти уже через час после отравления. Он моментально разлагается в теле. Паралич сердечной мышцы — похоже на сердечный приступ.