1972. «Союз нерушимый...» (версия без редакции)

Ефремов неловко, грузно поднялся, румяный — то ли ему было неудобно принимать мои такие славословия, то ли ему было приятно это все услышать. А может и все сразу, вместе. Но он встал, поклонился и снова сел на место, и похоже, что он был доволен. Ну почему бы и нет? Разве не приятно человеку услышать, что он Настоящий Писатель!

— А эти люди? — кивнул я на толпу у лестницы.

— «Вам не стыдно разъезжать по Москве на белом кадиллаке, и это в то время, когда многие люди не могут себе позволить купить даже мотоцикл!»

— И вы что, на самом деле верите, что коммунизм можно построить?! — запальчиво выкрикнул Борис Стругацкий.

Я прошел на сцену, встал перед залом, постоял пару секунд, глядя в лица собравшихся людей, и коротко поклонился. Затем сел в кресло, взял микрофон, и сказал:

Да, я «уже шел», и зал встретил меня громовыми аплодисментами. Многие привстали, чтобы меня рассмотреть в подробностях, и я вдруг понял, что должна ощущать манекенщица, выходящая на подиум в нижнем белье. Все так и надеются, что у тебя слетят трусы и усиленно пялятся в лифчик и между ног. Вероятно, со временем к этому привыкаешь, но для того надо часто выходить на этот самый подиум. А я за все время был на «подиуме» всего ничего раз…

— А вы пишете только для себя? Не для людей? Если некто пишет не для людей, а только для себя, это называется медицинским термином: «графоман». Писатель пишет для людей, он учитывает их интересы. Если им нравится про драконов — так почему не дать им драконов? Если им нравится читать про мальчика-волшебника, так я дам им мальчика-волшебника! Это просто, и это правильно! А то, что параллельно, ненапряжно и завуалированно я даю им некие идеи — так и это правильно. Если после прочтения моих книг человек стал лучше, чище, добрее — разве не в этом цель писателя? Или он обязан только жечь глаголом, ниспровергать и потихоньку пинать власть? Риторический вопрос.

— Я думаю — да, назрел момент, когда страна требует перемен. Мы застыли в развитии, не двигаемся дальше. Нас начали обгонять! Мы отстаем! Пора, пора что-то менять! И если я это понимаю — уверен, что руководство страны тоже это понимает.

— Да вот, не пускают нас — осторожно протирая глаза платочком отвечает все еще улыбающаяся Ольга — Говорят, что мои ноги оскорбляют человеческое достоинство окружающих, и в частности — лауреата! И что таким как я не место…в таком месте!

— Когда-нибудь настанет время, когда в каждом доме будет кондиционер — улыбаясь, киваю я залу — А пока будем пытаться выжить и так. Русский человек и не такое переносил, нам не привыкать! Ну что же, если у вас есть вопросы — лучше изложить их на бумаге. Пишите записки, а мой секретарь пройдет по залу и соберет. Я буду зачитывать эти записки, и отвечать на изложенные в них вопросы. Обещаю — отвечу на все заданные вопросы! Какими бы странными они ни были. Итак, пока пишете записки, может кто-то спросит меня и так, вживую, так сказать? Поднимайте руки, а я буду выбирать — случайным образом. Не обижайтесь, если кого-то пропущу. Напишете записку — я отвечу. Кстати, если кто не знает — в зале присутствуют наш министр культуры Махров и главный редактор Комсомольской Правды Панкин. Махров — гениальный издатель, который сумел поднять издательство, которым командовал — до небывалых высот, а о профессионализме Панкина ходят легенды в журналистском сообществе. И еще — они мои друзья, я их очень уважаю и рад их видеть. Товарищи, поприветствуем! Покажитесь народу, друзья!

Ольга позвонила в Дом Творчества, сообщила, что я согласен прийти так сказать…на вечер моего имени, ну и…в общем-то все. Договорились, в какое время будет происходить действо — выбор пал на 19 часов, когда уже и жара спала, и ужин прошел, а пару часов пообщаться перед сном — святое дело. Тем более что практически всегда в это время в Доме творчества происходили какие-то мероприятия, официальные и неофициальные. Например — те же самые встречи с маститыми писателями и поэтами. Собрались, прочитали стихи, поспорили о литературе, и довольные разошлись по номерам. Почему бы и нет?

— «Почему вы так ненавидите Солженицына? Что он вам сделал? Он рассказывает правду о том, что происходило при Сталине! Про то, как сталинский режим уничтожал лучших людей, цвет нации! Позор вам!»

— Почему вы не женаты?

Снова пауза, снова настороженность зала.

— Приветствую, Михаил Семенович — начал Панкин неспешно, но тут же перешел к делу — Первый вопрос, конечно же, о ваших творческих планах. Что пишете, что собираетесь писать, и вообще — как протекает ваша творческая деятельность. И в связи с этим — как помогает вам государство, не испытываете ли вы каких-нибудь трудностей, есть ли у вас претензии к государству? И еще: как вы оцениваете работу ваших коллег по писательскому цеху? Не будем говорить за всех — возьмем тех же писателей-фантастов. Как вам их творчество? Актуально ли оно сейчас, в свете последних мировых событий, развития прогресса. О чем, как вам кажется, нужно сейчас писать, чтобы добиться такого же успеха, какого добились вы? И кого вы считаете лучшими фантастами современности. Нашими лучшими фантастами, советскими. Спасибо за внимание.

Я сделал паузу, обвел взглядом зал:

— Ну и какой вы видите нашу литературу в будущем? А конкретно — фантастику? Что, теперь все станут читать такие сказки, которые пишете вы? Кстати, вы так и не ответили — о чем писать фантастам, чтобы добиться вашей популярности? Такие же сказки о драконах и магах?

Под смех в зале наливаю из запотевшей бутылки и с наслаждением опрокидываю стакан в глотку. Ух, хорошо!

Тихо и мирно шествуем по направлению к Дому Творчества — пешком, никаких тебе белых кадиллаков, никаких кавалькад. Иду себе, гитара в чехле за спиной, рядом красивая женщина в короткой юбке и полупрозрачной блузке, на высоких каблуках — как из парижского бутика (Почему «как»? Из бутика и есть…дешевое своей женщине не покупаю!). Подходим к Дому творчества, и…я офигеваю! Машины! Люди! Целая толпа, как у цирка перед представлением иллюзиониста Кио! Черт подери, я вижу даже милиционера у входа!

— «Я вас обожаю!»

— Вы якобы патриот, а слово «Родина» пишете с прописной буквы. Стоило бы с заглавной, раз столько пафоса. Увы, у нас в стране нет частной собственности, потому я могу вести бизнес только за границей. Что касается предательства…нет, уважаемый, соврали. Я не предатель, и моя Родина это понимает. И наградила. За что…это уже вопрос к ней, к моей стране. Вкратце — я пытаюсь сделать так, чтобы не было войны. Чтобы США и СССР не ввязались в самую страшную войну в истории человечества. Чтобы наши народы жили в мире и не боялись друг друга. В США живут такие же люди, как у нас — мечтают, работают, выживают. Им приходится труднее, чем нам — ведь у них нет за спиной могучего государства, которое их лечит, учит, поднимает вверх. Они пробиваются сами. И вот с ними нам воевать? С этими простыми людьми, которые меньше всего желают войны? Войны хотят капиталисты, владельцы оружейного бизнеса — им нужно сбывать свою продукцию. Если нет войны — прибыль падает, капитал не растет. А для капиталиста капитал — это бог, и этому кровожадному богу надо постоянно приносить жертвы. Людские жертвы. Так вот я вместе с простыми американцами борюсь за то, чтобы мы никогда не сошлись с ними в смертельной схватке. Пока у меня это получается.

Впрочем — я же не в казармы его зову, и не на тренировочную площадку. В свой дом! Дача-то по документам принадлежит мне. И эти документы у меня имеются. Забавно — все сооружения, что имеются на территории участка там зафиксированы. Только называются они по-другому. Казарма — хозпостройкой. Подземный тир — хранилищем овощей. Ну и так далее. Конечно, подземные ходы там не отмечены, но кому какое дело? Все-таки приглашу Махрова, посидим, попьем чаю, поговорим за жизнь. Узнаю, как там дела у Тарковского, снимающего фильм по моему «Зверенышу».

— Ну что, теперь пускай мой секретарь соберет записки из зала. И не только из зала! Те, кто стоят снаружи, тоже должны иметь право задать вопрос.

— Честно сказать…не знаю — через что лежит этот самый путь! — искренне признался я — Вроде бы и так, но…спросите любого мужчину — разве он полюбил женщину за то, что она хорошо готовит борщ? Да он, глядя на ее так сказать обводы, меньше всего в этот момент думал о борще! Поверьте мне, опытному человеку! (хохот в зале). А что касается моих любимых блюд…все люблю, что вкусно! Борщ — да! Пельмени домашние обожаю! Пироги! А когда жил за границей, полюбил китайскую кухню — очень острые, фантазийные блюда. Я вообще люблю острое, каюсь.

Глава 3

— Итак, еще немного записок, и перейдем ко второй части Марлезонского балета — усмехнулся я. Кто там у нас следующий? Ага…вот:

— «Вы растрачиваете свой талант на дешевые сказки! Неужели нельзя было написать настоящую книгу — о жизни, о труде, о свершениях советского народа? Я считаю, вы незаслуженно получили Ленинскую премию! У вас надо ее изъять, а вам запретить печатать ваши разлагающие людей книги! Идите работать на завод, или в село, хватит писать всякую чушь! Окунитесь в народ, узнайте, чем он дышит! И тогда попробуйте написать что-то нормальное, а не эту дрянь!»

* * *

Ольга исполнила еще четыре песни, встала, поклонилась под аплодисменты зала, и объявила:

— Ох, трещит голова! Найди мне аспирина, что ли? Или еще чего-нибудь такого…нет, больше никогда не буду напиваться на банкетах! И вообще — напиваться! Может и меня закодируешь? Хотя нет, не надо. У нас — кто не пьет, тот враг и шпион. Нельзя не пить. Это только всякие там писатели могут вести себя как хотят, и класть на всех, а нам, чиновникам, так нельзя.

И Махров исчез в дверях центрального входа.

— Во-первых, давайте-ка мы вместе поймем — а какие инстинкты вы называете низменными? — усмехнулся я — Инстинкт размножения? Инстинкт самосохранения? Какой из инстинктов так плох, что его можно назвать «низменным»?

— Какую коробку? — не поняла Ольга, но я пояснять не стал. Только махнул рукой. Но Махров не забыл — появившись и в самом деле через пять минут, он сунул мне в руки знакомую коробку и запыхавшись, буркнул:

— Инквизитор хренов! Интересно, кого ты там порешь? Секретаршу? — фыркнул я, и махнул рукой помалкивающей в паре шагов от нас Ольге — Оля, пошли! Пойдем, мужики!

— Так — киваю я, надеясь, что это именно так. Зина научила меня методике гипноза, погружения в сознание, но…я не особо этим пользовался. Вернее — практически не пользовался. Устраивал несколько сеансов гипноза на больных психлечебницы, в которой она работала, и у меня получалось. Но чтобы вот так, с обычным человеком… Впрочем — у меня есть еще иглоукалывание, и это дополнительный фактор, способствующий успеху.

— Так напиши чего-нибудь. Фантастическое! — тоже улыбнулся я — Писателей-то пруд пруди, а вот тех, кто добился успеха по пальцам можно пересчитать.

— Поверьте, нет лучше, чем наша родина! Красивее! Роднее!

— А я думаю, что писатель должен развлекать читателя. Скрашивать его жизнь, делать ее яркой и позитивной. И еще — немножко учить. Ну так…походя, без нажима и пинков в зад. Видите, как мы разнимся? Вы мессианствуете, я развлекаю. Но вернемся к социализму. Я вам предсказываю, что капитализм, как и социализм в том виде, в котором он сейчас в Советском Союзе — мертворожденные формы государственного строя. Они нежизнеспособны. Один выжимает из людей все соки, отбрасывая, как шелуху, второй — занимается уравниловкой и неэффективен экономически. И что из этого следует? Следует, что нужно создать другой строй — средний между капитализмом и социализмом. На самом деле это будет социализм, но только с некоторыми, присущими капитализму чертами. Например — почему не быть частной собственности не только на личное хозяйство, но и на средства производства? Почему не позволить людям работать на себя, а не на государство, или на какого-нибудь другого частника? Помните НЭП? Ведь тогда так и спасли экономику страны. И при всем при том нельзя отбрасывать плановое ведение народного хозяйства! Нельзя ввергать страну в хаос капиталистического рынка! Это дурно закончится! (Ага…проверено! Помню, как пенсионеры примерзали к полу в своих ледяных квартирах, помню, как по полгода не выдавали пенсии! Вот вам настоящий, незамутненный капитализм!). Государство должно регулировать экономику, при этом позволяя своим гражданам свободно зарабатывать деньги. И это единственный путь, по которому следует идти! Вот посмотрите — так все и будет. Сейчас у власти стоят умнейшие люди, и они точно понимают, куда следует идти стране, по какому пути. Предсказываю — у Советского Союза великое будущее — на века! Я сам, лично, все делаю для того, чтобы это будущее было.

— Спасибо! — кивнул Аркадий, и я честно сказать не понял — за что спасибо? Но спрашивать не стал. Вариантов несколько, один — оба поняли, что я знаю что-то такое, что дает мне возможность утверждать наверняка — перемены будут. И это совсем не предвидение.

— Знаете…я думал об этом — вздохнул я — Вы описали такое карамельное, такое сладкое будущее, которое просто не может существовать. И оно, это будущее — всего в сотне-другой лет впереди! Я оставлю в стороне мысль о том, что человека нельзя изменить за какие-то две сотни лет. Вспомните — на сколько лет протянулась обозримая история человечества? Тысячи! Тысячи лет! И что? Человек изменился? Иван Антонович — это и к вам вопрос. Это ведь на вашей идее братья Стругацкие написали Мир Полудня. Что, за несколько тысяч лет человек сильно изменился? Только ростом повыше стал — потому что есть начали сытнее, а в психологии…ничуть он не изменился. За исключением отдельных экземпляров. Но исключения только подтверждают правила. Но речь сейчас не об этом. Вернемся к тому же миру Полудня — у меня ощущение, что вы довели идею коммунизма до абсурда. Дети, которые не видят родителей, живут в интернатах, не имеют своей воли в выборе не только профессии, но даже и увлечений — вы считаете это нормальным? Не верю. Вы умные люди. А значит, взяли идею коммунизма, довели ее до абсурда, показали, что будет, если коммунизм на самом деле восторжествует. Люди-винтики, люди-муравьи, роли которых расписаны навсегда, на века. И они ничего не могут изменить. Вы описали страшный мир. И значит — вы хотели показать его ущербность. А «Трудно быть богом»? Замечательный роман. Приключенческий, интересный — я обожаю сцену с Будахом, где Румата играет роль бога. И что видят читатели в этом романе? Справедливых, умных, честных прогрессоров, которые пытаются изменить общество на чужой планете, в чужой стране. Бескровно пытаются изменить. Гибнут, страдают… Вот только никто так и не задался вопросом: а кто их просил изменять это самое общество? С чего вдруг эти прогрессоры решили, что имеют право его изменять? Чего они туда лезут?! И в результате — кровь, смерть, гибель людей. Так и видятся комиссары, которые решили, что лучше знают, как жить людям в чужой стране. И пытаются изменить этих самых людей — не спрашивая согласия. А «Обитаемый остров»? Общество, которое там описано — это калька с советского общество. Пропаганда, которой промывают мозги, доносительство, низкий уровень жизни. Мир наизнанку, да? Массаракш! Повторюсь — ранние ваши произведения прославляли социализм, поздние — рассказывают, как плох советский строй. Вы искусно заплетаете так, что трудно найти концы веревочки, но если потянуть…все равно можно распутать.

— Прохладно. Только что жарко было, и вот…

Спев песню, Высоцкий помолчал, глядя в замерший зал, и как-то даже несмело, даже жалко улыбнулся:

— Замечательно. А я пока буду просматривать записки…вот еще три по поводу моей холостяцкой жизни — ну никак людям не нравится мое счастье! Так и хотят загнать в ЗАГС! (Зал снова захохотал).

— «Кто победит в войне, если столкнутся Советский Союз и США?»

«Сегодня не слышно биенья сердец… …а сыновья, уходят в бой!»

— А пойдем! — Высоцкий махнул рукой, будто отрубая что-то в своем прошлом — Давай!

Помолчали, потом Махров налил в бокал вина и жизнерадостно объявил:

— После песен, который пел мой друг Михаил, я не могу исполнить ничего другого. Не тянет на юмор, не тянет на обычный шансон. Потому — не взыщите.

— Вы вот обвинили нас в утере веры в светлое будущее коммунизма! Но ведь мы писали о мире Полудня, так как мы могли писать о том, во что не верим?

— Михаил Семенович… — Ефремов тяжело поднялся, и я вдруг вспомнил, что жить ему осталось совсем недолго…он умрет 5 октября этого года, от сердечного приступа. И с ним уже после смерти случится странная история…вернее — не с ним, ему-то уже будет все равно. В его квартире через месяц будет сделан обыск. Чего искали работники КГБ — никто не знает. Генерал, инициировавший расследование и обыск отказался пояснить вдове Ефремова — что им было нужно. Ходили странные слухи — якобы фантаста посчитали инопланетянином и пытались найти свидетельства его инопланетного происхождения. Я когда прочитал об этом, очень удивился. И вдруг подумал — а может не инопланетянином? Может они искали ПОПАДАНЦА?! Такого как я, к примеру! Мол, знает будущее, слишком уж знает будущее! Фантазии, конечно…но я ведь и есть фантаст. И еще, как там говорил Резерфорд? «Достаточно ли эта идея безумна, чтобы быть верной?»

— Встретимся… — вздохнул я, и подумал, что возможно это будет очень нескоро. Интересно, сколько я проживу в этом мире? Может я вообще вечен, как Агасфер? Всегда думал — как бы я жил, если бы знал, что буду вечно молод? Знал, что проживу тысячу лет? Хочется заглянуть за горизонт, посмотреть, что же там, вдалеке!

— Я обещал тебя вылечить — говорю легко, как бы между прочим — Ты согласен?

— Так! Колись, что это за заведение? Куда мы попали? — потребовал Махров, испытующе глядя на меня.

— Плевать — буркнул я, настроение которого катастрофически ухудшилось. Махров по большому счету был прав — зачем мне это? Что, после моих слов Стругацкие изменят свое мировоззрение? Перестанут писать свои якобы фантастические, а на самом деле политические памфлеты с либеральной начинкой? Я и в моем времени не скрывал своего отношения к неоднозначности личностей Стругацких, за что был неоднократно забросан дерьмом из толпы дебилов-хейтеров на всевозможных псевдолитературных и воровских сайтах.

— Оля, иди, исполни пару-тройку песен. А я пока передохну.

Старшина ушел с Ниной Викторовной, успокоенный и довольный, а ко мне тут же подошел Ефремов. Он был мрачен, и я ждал, что сейчас он мне выговорит «за все хорошее». Иван Антонович настоящий коммунист, а еще, как ни странно, на мой взгляд — трансгуманист. Наука — как средство улучшения жизни человека, освобождение его от страданий, избавление от старости и смерти.

— Мало! Еще Карпова! Карпова давайте! Пусть споет! — закричали из зала, я вздохнул, встал, осмотрел зал.

Рассадили нас на банкете так сказать по степени значимости — за одним столом сидели Махров, Стругацкие, Ефремов, Высоцкий, администратор Нина Викторовна, директор Дома творчества, ну и мы с Ольгой, соответственно. Стругацких посадили через стол, прямо передо мной. Рядом — Ольга, и Махров с Высоцким. Ефремов — рядом со Стругацкими.

Бгг…смею, дурачки! Еще как смею! Для меня нет авторитетов и идолов. Существует лишь логика и Правда. И я стараюсь этой самой Правды придерживаться, насколько хватает сил. А вы, неуважаемые…просто идите лесом. Барабан на шею! Воняйте себе на рутрекерах, флибустах и иже с ними. Больше-то вы ничего не умеете, кроме как вонять. Бездари несчастные.

Кстати — вот аргумент сторонникам теории создания человека неким божеством, или Богом: людей будто единовременно создали, как по щелчку пальцев, и эти самые люди никак не изменились за тысячи и тысячи лет. Как там сказал Воланд? «…они — люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Водки хватало, как и шампанского, как и вина. Пьют у нас много и умело — литераторы же! «Уговорить» бутылку водки в однова — плевое дело, у многих по внешнему виду и не скажешь, что только что высосали поллитру. Впрочем — тому способствует хорошая, сытная закуска.

Я невольно улыбнулся — представляю, если бы мои «любимые» хейтеры 2018 года слышали мой диалог со Стругацкими — визгу было бы! Вони!

— Я думаю — победит Советский Союз. Но эта победа будет страшной, ценой невероятных потерь. Цивилизация будет отброшена на сотни лет назад. Я не верю в ядерную зиму, которой нас пугают ученые. Не верю в то, что на сотни лет вперед планета будет покрыта льдом и пеплом. Но то, что потери будут огромными — это точно. И не дай бог, какой-нибудь безумный ученый придумает оружие, способное расколоть земной шар…вот тогда все будет очень плохо. А что касается просто войны, без ядерного оружия — нам нет равных. Вспомните Великую Отечественную — как мы надавали по сусалам тем, кто подмял под себя всю Европу? Можем и повторить, если что. Русский человек долготерпим, но не дай боже его разозлить! (гром аплодисментов)

— Мужики в поле пашут — деловито сообщил Махров — Я не могу ходить пешком, мне по статусу не положено. Где это видано, чтобы целый министр культуры пешком бродил? Что люди подумают? Давай на машине поедем.

— Пешком! — безжалостно отрезал я — Жир растрясешь! Ишь, пузо наел! Тебя вообще надо посадить на диету, пока не похудеешь! Топай, топай ножками!

Высоцкий выслушал мою тираду с легкой улыбкой, потом повернулся ко мне и как принято у актеров — поклонился. Поклонился и залу:

Играет он, честно говоря, хреново. Пару аккордов, трени-брени, но сразу об этом забываешь, когда хриплый голос начинает свою вязь рифмованных строк. Зал молчит, а голос выводит: «Я ЯК-истребитель, мотор мой звенит, небо — моя обитель!»

— Потому, что кадиллак лучше, и потому, что могу.

— Обещал? — теряется Высоцкий, и недоуменно смотрит мне в глаза. Потом морщит лоб, и неуверенно, как-то растерянно говорит — Да, обещал. А ты…правда можешь? Ну это…излечить? Закодировать, как сейчас говорят.

— Откуда вы знаете о том, что мы завещали кремировать нас и развеять прах? — резко спросил Борис — Подслушивали? КГБ? Я так и знал! Вы вечно суете свой нос, куда не следует! И похоже правду про вас говорят — вы агент КГБ! Я ни секунды больше не останусь рядом с вами! Аркадий, пойдем отсюда!

Я показал Махрову, где стоит телефонный аппарат, он позвонил, вернулся за стол. Ухватил бутерброд с колбасой, пожевал, снова поморщился:

Высоцкий молчал, было видно, что он тоже слегка удивлен, но только слегка. Видимо он уже бывал в таких богатых домах.

— То есть — надеюсь? — не выдержал, вмешался Махров — Стопроцентного результата, значит, нет?

— Здравствуйте! — очень доброжелательно встретила она нас, стоя возле открытых дверей — Михаил Семенович, ужин подать?

— Уже горжусь — хмыкнул я, и оглянулся на Высоцкого, который с интересом слушал балладу о ведьмах — сам решил, что ли?

— Сейчас…только Махрова захвачу…Леш, ты где запропал? Пойдем ко мне ночевать. А завтра поедешь. Только сразу предупреждаю — у меня бухать нельзя.

— Я немного неверно выразился, в полемическом запале — улыбнулся Ефремов — Но мою мысль вы поняли, уверен. Человек совершенствуется с течением времени! И наш, советский человек становится все лучше и лучше! И зря вы так о коммунизме — я верю, что в конце концов человек станет настолько совершенным, что на самом деле не понадобится никаких сдерживающих его факторов! Законов, власти, карающих органов! Уверен в этом!

— Это. Моя. Дача! — хохотнул я, и подошел к воротам. И ворота тут же поползли в сторону — без лязга, без скрежета, просто утонули в стене, бесшумно, и от того как-то…магически. Тем более что не было видно ни охранника, ни привратника.

— Да ладно вам…здесь все свои — усмехнулся я криво — неужели кто-нибудь из присутствующих побежит на меня стучать? Да не в жисть не поверю! Вы же меня не заложите? Ну вот! Хе хе хе…да ладно, шучу я. Никакой крамолы я не сказал. Учение Маркса не всесильно, и все меняется с течением времени. Страна жаждет перемен, и они будут, уверен в этом. Я даже ВИЖУ это. А наша задача, задача писателей, творческой интеллигенции — помочь руководству нашей страны, поддержать их начинания. Уж на то пошло — разве мы не должны этой стране?! Она нас вырастила, вскормила, она платит нам невероятные деньги, в сравнении с тем, что получают тех же советские служащие, рабочие, крестьяне. Мы ведь как сыр в масле катаемся! Повторюсь — о таких тепличных условиях, наши коллеги за рубежом могут только мечтать! Да, там гонорары выше. Но чтобы пробиться к читателю, писатель должен ТАК расстараться, так суметь поймать волну, на которой думает читатель, что нашим писателям и не снилось! Наш наваяет роман о производственных буднях сталеваров, присыплет его щепоткой любви, юмора и ведрами пафоса — вот тебе и деньги. Государство эту дрянь издаст, и будет она пылиться на полках магазинов. Но за границей не так! Совсем не так!

— А говоришь, не гнобили! — усмехнулся я — Помоги человеку, ну какого черта, в самом-то деле он не может увидеться с женой?

Когда выпили, поели, мой спор со Стругацкими разгорелся с новой силой. И как ни странно — на меня набросился и Ефремов, чего я уже никак не ожидал. И начал спор как ни странно именно он.

— А почему мне не дают визу во Францию? — Высоцкий был мрачен, как туча — Я жену не видел уже два года! Миш, ты думаешь, почему я пью?! Вот скажи, есть повод, или нет? Мне не дают увидеться с женой! С любимой женой! Она во Франции, а я здесь! И что остается делать?!

— Миш… — поморщился Махров и схватился за голову — Ох! И зачем я пил те последние три рюмки?! Ведь не хотел же! Формула успеха, говоришь? Да кто знает эту чертову формулу?! Вот кто ее узнает, тот будет невероятно богат и успешен! Как Карпов, например. Написал свои дурацкие книжки о драконах, да мальчиках-волшебниках, а народ визжит! А народ требует продолжения! И вот как теперь это понять? Ну кто, кто знал, что людям нужен мальчик— волшебник? Или история о найденыше-рабе, который стал великим бойцов и королем?!

— А они мной и занимались, эти самые органы. И не нашли в моих действиях ничего криминального. А наград американских у меня пока что одна — от полиции Нью-Йорка, за спасение двух полицейских от верной смерти, и за помощь в нейтрализации уличной банды. Вот, пока что и все.

Высоцкий встал, под гром аплодисментов улыбнулся, махнул рукой, и начал протискиваться между рядами. Подошел ко мне, пожал руку, а потом мы с ним обнялись. Ей-ей я был рад его видеть. Все-таки человек он если и не однозначный, то совсем не пропащий, это точно. Никогда не гадил своей родине. В отличие, например, от того же Окуджавы, который настолько ненавидел свою родину, что в конце жизни ни одного доброго слова о ней не сказал, и даже умирать уехал за границу. Не знаю, за что он так ее возненавидел. Его никогда не преследовали по политическим мотивам, он жил — как сыр в масле катался. Мажор. И за что Окуджава возненавидел Россию?

И как оказалось — рано я вычеркивал. Буквально через десять минут Стругацкие снова появились за столом. Сели на стулья, помолчали под взглядами слегка оторопевших моих соседей, а потом Борис сказал, обращаясь ко мне:

— Можно с вами поговорить? Я извиниться хочу…ну…за то, что вас не узнал. И что вашего секретаря задел. Простите!

— Конечно же не расскажу! Обещаю! — пожал плечами Высоцкий, глаза которого блестели, и явно не только от выпитого. Вообще-то он еще тот авантюрист, судя по рассказам его современников. Любил погонять на машинах, предпочтительно — иномарках, пошуметь, похулиганить.

И кстати сказать — история с Окуджавой для меня лично очень и очень печальна. Потому что песни его на самом деле хороши.

Отыграв, встал, и поклонился залу. Зал взорвался аплодисментами, и на этом наши «посиделки» на самом деле закончились.

— «Пишут, что вы спасли президента США Никсона. Расскажите — как вы его спасли. И почему на вас охотилось ФБР. И вообще — зачем вы спасали президента вражеской страны? Вы работаете на США? Вы шпион?»

Вообще, для меня это всегда было если не трагедией, то…поводом досадовать и расстраиваться. Ну вот к примеру — Акунин. Я читал про приключения Фандорина, и мне было очень интересно. Очень. А через некоторое время в голове Акунина что-то щелкнуло, и на мой взгляд — он просто спятил. Сделался патологическим русофобом, махровым оппозиционером. Везде, где только мог — поносил свою родину, которая его подняла, дала ему все, что могла дать, и больше того. Живет себе во Франции, в поместье, купленном на деньги, заработанные в России и эту самую Россию поносит почем зря. После этого я уже не мог читать книги Акунина. Противно! И песни Окуджавы тоже больше не слушаю. Возможно, что это неправильно, возможно — надо отделять автора от его творчества. Автор может быть полнейшей мразью, но его творчество на самом деле замечательно. Ну…это как из грязной гусиной задницы вдруг вылезает золотое яйцо. Но вот не могу я забыть, что это яйцо вылезло из сраной задницы, и все тут! Я вижу перед глазами эту задницу, и мне противно брать «золотое яйцо» в руки.

И еще вспомнил писателя, который влачит сейчас не просто жалкое — ужасное существование. Один из моих любимых писателей, по книге которого снят великолепный фильм: «На войне, как на войне». Курочкин. Одним несчастливым днем он шел с зимней рыбалки, и остановился у театральной доски с афишей, на которой красовалась реклама этого самого фильма. И вот на беду — рядом оказались милиционеры. Они заметили странного типа в тулупе и валенках (с рыбалки же!), от которого пахло спиртным. Грелся на льду, сто грамм выпил. Вот запах и остался. Милиционеры потащили Курочкина в отделение. Он пытался говорить, что является писателем, что вот это афиша к фильму, снятому по его книге. Но Курочкина никто не слушал. В отделении его зачем-то стали бить — может сказал что-то не так, может обещал пожаловаться. Его избили так, что у него возник инсульт. После инсульта он ослеп, оглох, он не мог читать, говорить, у него отнялась половина тела. Через 8 лет ада — а по-другому такую жизнь назвать нельзя — он умер. Честно сказать — я не помню, чтобы милиционеры, которые его фактически убили понесли хоть какое-то наказание.

— Колись, чего приехал? Сам, лично! — спросил я Махрова, довольно щурившегося, как сытый кот.

— Уверен! — отрезал я, и внимательно посмотрел в глаза Борису, следом переведя взгляд на Аркадия — Иначе просто нельзя!

Ольга фыркнула и привстав, отодвинула стул. Женщины отправились по направлению к выходу, а разговор продолжился. И снова Борис Стругацкий:

— Ну что, прощаемся? — услышал я знакомый хриплый голос.

— Даже так? — удивляется Высоцкий, и я буквально чувствую, как «шестеренки» в его голове начинают крутиться, скрежетать, выталкивая из глубин мозга решение.

— А это и есть формула успеха — задумчиво протянул Высоцкий — Угадать то, что нужно людям, и дать им это. Вот ты и вывел эту самую формулу!

Я хмыкнул, пожал плечами: