Мой век

Гордостью старшего поколения безусловно является Иван Михайлович Петров (Тойво Вяхя) — человек совершенно необычайной судьбы, непосредственный участник знаменитой чекистской операции «Трест», герой и мученик, безвестный и прославленный, на протяжении полувека ни живой, ни мертвый, для родных — пропавший без вести.

Он приехал в Петрозаводск в 1967 году. Его открыли Я. В. Ругоев и Д. Я. Гусаров. Настояли, чтобы он взялся за перо. Человек-легенда стал писателем. Его книги «Красные финны», «В переломные годы», «Мои границы» живут и будут жить.

Мне всегда казалось, что Тойво Вяхя не всё, далеко не во всех деталях и подробностях описал свое непосредственное участие в операции «Трест». Не раз говорил Ивану Михайловичу: «Вы должны написать об этом — как, шаг за шагом, шли туда за границу, что чувствовали, что думали». Петров скромно улыбался:

— О себе я всё написал.

Да ведь не всё! Но сам он восполнить уже ничего не может — ушел из жизни. Это должны сделать и уже делают другие. О жизни, благородстве, богатом внутреннем мире Тойво Вяхя полно и интересно рассказал в документальном романе «Свидетель» Олег Тихонов.

У. Н. Руханен, И. К. Симаненков, вступившие в союз еще в 1934 году, Б. А. Шмидт, А. А. Иванов, А. И. Титов, П. Борисков, М. П. Сысойков, В. Соловьев — тоже писатели старшего поколения. Много с ними пройдено, много пережито.

Борис Андреевич Шмидт (Кузнецов) приехал в Петрозаводск из Ленинграда сразу после войны. Поначалу жилось ему трудно — не ладилось с квартирой, не так-то просто было обеспечивать семью лишь за счет литературных заработков. Немало мешала и тяжелая болезнь — излишнее пристрастие к спиртному. К чести Шмидта надо сказать, что впоследствии этот губительный недуг он преодолел. Поэт работал с упоением. И много успел сделать. Он — автор двадцати поэтических сборников. Наиболее известны его стихи на пушкинские темы. Это был неутомимый сочинитель, знавший, любивший и уважавший слово. У него училась поэтическая молодежь. Из его шинели, по выражению самих поэтов, вышли Марат Тарасов, Иван Костин, Рейе Такала, Эрик Тулин, Виктор Потиевский, Виктор Сергин, Лев Левинсон, Алексей Авдышев, яркий поэт и талантливый художник-график.

Будем помнить, что писатели старшего поколения работали в непростое, изменчивое время. Начинали еще в кабальных условиях сталинского режима, воспряли, когда почувствовалось освежающее веяние хрущевской оттепели. А потом в полной мере испытали мертвящую тяжесть застойных лет. Конечно, это не могло не сказаться на качестве слова, на содержательности некоторых сочинений, в которых тщетно искать правду жизни. Но в подавляющем большинстве книги писателей Карелии честные, зовут к добру и свету. Мне не стыдно за свое поколение.

К писателям среднего поколения я бы прежде всего отнес С. Панкратова, М. Мазаева, В. Данилова. Станислав Панкратов начал с повестей. По крайней мере, две его первые работы были замечены читателем. Затем попробовал себя в драматургии. Очеркист, переводчик, редактор.

Матти Мазаев умеет рассказывать об интересных людях, их поступках, превратностях человеческих судеб.

Владимир Данилов — автор нескольких детских книжек, которые ребятами читаются.

Один из самых ярких представителей писателей, которые пришли в литературу в пятидесятые годы, несомненно — Тайсто Сумманен.

У меня сохранилась коллективная фотография участников совещания молодых литераторов Карелии, которое состоялось летом 1945 года. У ног сидящих в первом ряду прямо на полу устроился худенький мальчик в рубашке с расстегнутым воротом. Это был самый молодой участник совещания — четырнадцатилетний Тайсто Сумманен, начинающий поэт. Газета «Тотуус» лишь накануне совещания опубликовала его первое стихотворение.

В молодые годы Сумманена постигло несчастье — он тяжело заболел. Болезнь на десятилетия приковала его к постели Он не сдался, продолжал упорно работать. Пожалуй, именно работа, постоянное творческое горение и поддерживали его. Всё лучшее, всё самое зрелое Сумманен создал после того, как сразил его неотвратимый недуг.

Сумманен — поэт, критик и переводчик. Многие его стихи переведены на русский язык и другие языки СССР, печатались в Венгрии, США и, конечно, в Финляндии.

Сумманена интересовало всё, что происходило вокруг, он активно вмешивался в происходящее. Помню, как с трудом передвигавшийся поэт приехал в дом партийного просвещения на совещание по обсуждению сокращенного варианта «Калевалы», подготовленного О. В. Куусиненом. Он был противником этого варианта, резко и обоснованно раскритиковал в своем выступлении на совещании и сам этот вариант, и неудачный новый перевод его на русский язык.

А как его интересовали дела Союза! Не меньше, а больше, чем некоторых других писателей. По серьезным вопросам обращался в правление с письмами, звонил мне по телефону. Голос у него был чистый и звонкий, дикция безупречная, речь ясная и логичная. Он был острый человек. Часто критиковал правление, иногда и несправедливо, спорили, порой чересчур горячо, но всегда по делу.

Однажды мы с поэтом Олегом Мишиным пришли к нему домой, чтобы проведать. Обрадовался. Раскатывал по комнате на коляске, рассказывал, как живет. Хвалиться нечем, терпимо — высшая оценка. Привык. Всё бы ничего, да вот зрение ухудшилось. Хорошо, Валерия помогает. Валерия — жена Сумманена — помогала мужу во всём, самоотверженно служила ему, являя своим поведением, заботой, лаской образец высокой женской преданности.

Мы разговаривали о писательских делах, о том, кто что пишет, что интересного и что неинтересного в журналах «Север» и «Пуналиппу».

— А верно ли, — неожиданно спросил Сумманен, — что бюро пропаганды превратилось в кормушку двух-трех людей?

Я сказал, что сигналы есть, проверкой занимается ревизионная комиссия.

— Проверяйте побыстрее, не тяните, — вспылил Сумманен. — Мое мнение — жуликов исключить из Союза. Я, например, не желаю состоять в одном союзе с ними…

Олег Мишин. Поэт, переводчик, ученый, хорошо знающий цену талантливому литературному слову. Он издал несколько поэтических сборников. Стихи его — простые, духовно наполненные — всегда близки читателям. Это стихи из жизни и о жизни.

Мишин пишет на русском и финском языках. Он открыл своими переводами много поэтов, пишущих на финском языке. Издание книги стихов Владимира Брендоева, писавшего на ливвиковском диалекте карельского языка, — тоже его заслуга.

В последние годы Олег Мишин много сил и времени отдал переводу «Калевалы». Большая, талантливая работа, сделанная им в соавторстве с кандидатом филологических наук Эйно Киуру, удостоена премии Правительства Карелии, получила высокую оценку известных ученых. Особо надо отметить, что это третий за всю историю эпоса полный его перевод на русский язык.

…В 1970 году вышла отдельной книгой повесть Дмитрия Балашова «Господин Великий Новгород». Последующие семидесятые и восьмидесятые годы стали временем бурного развития творчества писателя. Третье поколение наших литераторов сразу же заявило о себе веско, броско и авторитетно.

Мое первое, заочное, знакомство с этим писателем состоялось после того, как в «Ленинской правде» появилась статья, автор которой решительно выступил в защиту городских берез. Написал статью Д. Балашов — фольклорист института языка, литературы и истории Карельского филиала Академии наук СССР. Она задела горожан, на нее пошли отклики читателей. И уже по одному этому защитник берез заинтересовал редакцию. Но постоянной связи с ним установить не удалось. Балашов был занят большими творческими планами. Вскоре появилась упомянутая выше его повесть «Господин Великий Новгород». Повесть подкупала живописным описанием героической русской старины, зазвучало истинно русское слово. Спустя два года был опубликован роман Д. Балашова «Марфа-посадница». На глазах вырос оригинальный самостоятельный писатель. Первые же его книги стали расходиться большими тиражами. Наверное, не только я, а и другие, знавшие Балашова раньше, теперь по-новому — не только с уважением, но и с любопытством разглядывали при встречах невысокого плотного мужичка с бородкой, в поношенном коротеньком пиджаке, цветистой косоворотке и смазных сапогах.

Писатель поселился с большой семьей в одной из обезлюдевших деревушек за Кондопогой. Купил избу, обзавелся хозяйством — приобрел лошадь и корову. Сам сено косил, сам дрова рубил, сам печку топил. И писал романы.

Балашов поставил перед собой обширную задачу — написать серию романов, рассказывающих о трудном становлении Московской Руси, изнывающей под татаро-монгольским игом. В 1977 году появился первый роман из этой серии — «Младший сын», а в последующие семь лет — романы «Великий стол», «Бремя власти», «Симеон Гордый». Все они, можно без преувеличения сказать, имели огромный успех. Читатели гонялись и гоняются за балашовскими романами.

Неожиданно писателя постигло несчастье — сгорел его дом. С присущей ему энергией Балашов принялся за поиски нового места, где бы мог обосноваться. Но натолкнулся на сопротивление властей, которые не очень-то жаловали писателя, чинили ему препоны. У Балашова не хватило сил, чтобы преодолеть их, и он решил переехать из Карелии в Новгород.

Однажды в 1984 году, под осень, Д. М. Балашов зашел в правление Союза писателей, пожаловался, что не может работать — исчезло художественное воображение. Придется уехать. И, к сожалению, Балашов уехал — в Новгород. Там он был ближе к историческим истокам, которые питали его творчество, написал несколько новых исторических романов. Там трагически на 73-м году жизни завершилась судьба писателя, занявшего в русской литературе свое видное место.

Виктор Пулькин. Своеобразный писатель, тяготеющий к фольклору. Знает и любит старину, умеет правдиво, интересно рассказать о ней. У Пулькина свои язык — не стертый, сочный, своеобразный. Читатели помнят его очерки, горячие публицистические выступления на злободневные темы — о болях, заботах, проблемах нашей сложной жизни.

В восьмидесятых годах наш Союз писателей заметно пополнился. В него пришли люди, разные по возрасту, жизненному опыту, но с одинаковой любовью к слову, искренне желающие рассказать о себе и о жизни на языке литературы. Р. Мустонен, А. Суржко, Б. Кравченко, А. Веденеев, Г. Салтуп… Творчество молодых было отмечено попыткой вникнуть в психологию человека, постичь его сложный внутренний мир. Меня всегда радуют успехи писателей на этом пути.

Заметными в эти годы стали литераторы, чьи усилия были одинаково плодотворны и в творчестве, и в научных исследованиях.

Л. Резников — критик, прозаик, поэт, доктор филологических наук, глубокий знаток творчества Максима Горького, автор монографии о романе Горького «Жизнь Клима Самгина». Он был живым, очень интересным в беседе человеком. Зажигательно говорил, горячо спорил. Выступление его было всегда доказательным, логичным, он умел отстаивать свое понимание жизненных и литературных событий.

Ю. Дюжев. Не все даже в литературном кругу знают, что в свое время он писал детские рассказы. Но главное дело его жизни — литературоведение. Много лет Ю. Дюжев изучает творчество писателей Севера. И вряд ли кто-то еще так основательно исследовал этот предмет. Его статьи и такие книги, как «Слушайте революцию», «Память войны», «Великая Отечественная война в русской советской литературе Севера», «Живая душа народа», «Тема деревни в русской советской литературе Севера», «Новизна традиций» в ученом мире пользуются признательностью. И это, конечно, главное. Но есть у Дюжева еще одно качество, которое обязательно должно быть отмечено: он умел работать с молодыми литераторами.

Чего греха таить, в писательской среде много, горячо и красиво говорят о внимании к молодым, но обычно мало что делают. Дюжев мало говорил, зато старался больше делать. Многие годы он успешно вёл в союзе секцию молодых. Из дюжевской школы вышли такие интересные писатели, как Григорий Салтуп, Сергей Востряков, Василий Иванов и другие.

Ю. В. Линник. Человек яркий, нестандартный. Поэт и ученый. У него видение мира поэтическое, осмысление — философское. Проблемы эстетики, мир прекрасного занимали Юрия Линника еще на студенческой скамье. Уже в двадцать пять лет он окончил аспирантуру и защитил диссертацию на тему: «Объективность красоты в органической природе». В 1975 году по итогам Третьего Всероссийского конкурса молодых ученых по общественным наукам Ю. В. Линник был награжден дипломом лауреата за работу «К вопросу об объективных началах законов красоты».

Но главное призвание Линника — поэзия. Стихи начал писать еще в школе. Помню, как в редакцию «Ленинской правды» прибегал со своими первыми сочинениями худенький робкий мальчик. Теперь это рослый широкоплечий мужчина, вечно спешащий, всегда улыбающийся. Он автор известных стихотворных сборников — «Прелюдия», «Созвучье», «Нить», «Взаимность», «Основа», «Первообразы», «Посвящение». Лучшие стихи оригинальны по-настоящему. В них глубокие раздумья поэта. Зрелому Линнику под силу стала философская лирика. Дарование его универсально. Он поэт, философ, научный фантаст, астроном, естествоиспытатель. Было время, в Союзе писателей посмеивались над астрономическими увлечениями Линника: «Намоевский звездочет». Считали это случайным увлечением, забавой. А на самом деле всё было очень серьезно. Поэт и философ искал ответы на многочисленные возникающие у него вопросы. Научные его интересы простирались до глубин мироздания. Собственные наблюдения убеждали: «природа едина в малом и великом», «не зря поэты сравнивают планету с яблоком, а ученые находят сходство между структурой атома и строением вселенной». Искания поэта и ученого увенчались капитальным трудом — докторской диссертацией на тему «Эстетика космоса».

Линник интересен и как прозаик. Он автор нескольких прозаических книг: «Книга природы», «Цветы севера», «Прозрачность», «Северный солнцеворот», «Книга трав», «Параллельная вселенная». Это необычная проза. Я бы назвал ее поэтической — столько в ней истинной поэзии и такой многокрасочный, безбрежно разнообразный мир природы.

Н. С. Хрущёв в Петрозаводске

Вернемся от литературы к хозяйственной жизни.

В Петрозаводск неоднократно приезжали партийные и государственные деятели страны. Конечно, приезды их замечались, но событиями не становились. Исключение составляет кратковременный визит Н. С. Хрущева. Встреча его вылилась в многотысячную демонстрацию жителей Петрозаводска. И откуда только люди узнали о его приезде? Никаких сообщений не было. Воистину слухом земля полнится.

Н. С. Хрущев приехал в Петрозаводск 16 июля 1962 года. После дождей в Карелии установилась июльская погода. Был теплый солнечный день. Для встречи высокого гостя на перроне петрозаводского вокзала собрались члены бюро обкома, Президиума Верховного Совета, работники Совмина, горкома, горсовета. Поезд прибыл вовремя. Из вагона вышел хорошо знакомый по портретам и телепередачам широколицый, полный человек. Он поздоровался за руку с теми, кто стоял ближе других к вагону, огляделся, что-то негромко сказал И. И. Сенькину, и все двинулись мимо здания вокзала на площадь имени Гагарина. Площадь была оцеплена, пустынная, безлюдная, она как бы насторожилась. Эту настороженность подчеркивала полная тишина. Но как только стали подъезжать к проспекту Ленина, послышался глухой шум, он нарастал, все явственнее стали раздаваться отдельные возгласы. И вот проспект, с двух сторон густо запруженный народом. Люди приветственно махали руками, что-то кричали. То же самое было и на улице Фридриха Энгельса, проспекте Карла Маркса — везде, где проезжал кортеж машин.

Петрозаводчане сердечно, с достойным уважением встретили Первого секретаря ЦК КПСС, Председателя Совета Министров СССР — несомненно, самого популярного в то время человека.

Свежо еще было в памяти историческое событие — разоблачение культа личности Сталина. Люди хорошо знали, что начал это Хрущев. Члены Президиума ЦК КПСС были против развенчания Сталина. Хрущев однако настоял на своем, проявив большое мужество и глубокую убежденность. Он выступил на XX съезде партии с докладом, разоблачающим злодеяния Сталина. Вскоре после съезда ЦК КПСС принял постановление о культе личности. Тиранический режим пошатнулся. Люди свободней вздохнули. Это была самая большая заслуга Хрущева перед ними. Но она не была единственной. Хрущевская «оттепель». Как она вдохновила творческих работников, в частности нас, писателей! К сожалению, короток был ее век. Хрущев энергично проводил политику, направленную на подъем сельского хозяйства, был вдохновителем освоения целины. При нем развернулось массовое жилищное строительство. Сейчас мы посмеиваемся над малогабаритными «хрущевками», но — факт, что благодаря «хрущевкам» миллионы людей переселились из трущоб и подвалов в новые квартиры. При Хрущеве мы, практически, вступили в космическую эру. 12 апреля 1961 года впервые в истории человечества в космическое пространство поднялся человек. Это был советский гражданин Ю. А. Гагарин.

Однако не всё складывалось хорошо. Были перекосы, волевые решения, многочисленные подчас ненужные реорганизации… Это особенно пагубно сказывалось на сельском хозяйстве. Оно продолжало отставать, обострилась продовольственная проблема. И всё же народ чтил, уважал Хрущева. Теплые приветствия жителей Петрозаводска были искренними.

Навстречу машинам нет-нет да и выбегали люди с письмами в руках. Конечно, их не подпускали к Хрущеву. Они безуспешно пытались прорваться. У каждого была своя нужда, своя беда, своя особая жалоба. Никто им до этого не помог, все отмахнулись. Люди надеялись: Хрущев поможет.

Высокий гость объехал многие улицы города, побывал на строительстве завода бумагоделательных машин, комбинате строительных конструкций, беседовал с рабочими, интересовался их жизнью, бытом, нуждами. На площадке у Онежского завода стояли подготовленные к отправке трелевочные тракторы. Н. С. Хрущев заинтересовался ими, выслушал объяснения директора завода Б. Н. Одлиса. В беседах с местными партийными и советскими работниками подробно расспрашивал, чем живут город и республика, какие у них нужды. Слушая ответы, на ходу высказывал свои соображения, особенно его волновала жилищная проблема. С нее он начал разговор на вокзале, едва выйдя из вагона. Поводом для продолжения разговора на эту животрепещущую тему послужило то, что Хрущев, проезжая по проспекту Урицкого, обратил внимание на аккуратный, нестарый еще деревянный домик, с которого была снята крыша и разобрана часть стропил. Было ясно: домик разбирают. Остановились. Хрущев вышел из машины, спросил:

— Для чего разбирают дом?

Ответы первого секретаря обкома партии И. И. Сенькина и председателя Совмина республики И. С. Беляева сводились к необходимости расчистить площадку для строительства. Н. С. Хрущев резко выговорил руководителям республики за их недисциплинированность, за то, что они нарушают неоднократные указания ЦК КПСС и правительства о том, чтобы ни в коем случае не сносить пригодное жилье.

На вокзале перед отъездом Н. С. Хрущев еще раз вернулся к жилищной проблеме. Он сказал, что в Карелии много дерева и много камня. «А почему бы вам не строить в городе комбинированные дома из камня и дерева? В Финляндии такие дома строят». На это предложение отозвался председатель исполкома Петрозаводского горсовета А. А. Исаков: «Никита Сергеевич! Но строительство деревянных домов обходится ничуть не дешевле и строить их не легче, чем кирпичные». Хрущев побагровел: «Ишь ты! Живешь, небось, в благоустроенной квартире. Тебе спешить некуда. Пожил бы в подвале — по-другому бы запел!»

Никто из присутствующих не возразил Хрущеву, но никто его и не поддержал. Недовольный, он поднялся в вагон, с площадки махнул на прощанье рукой и ушел. Спустя несколько минут поезд отправился на север.

Н. С. Хрущев заезжал в Петрозаводск по пути в Мурманск.

Уже на следующий день в обком партии и Совмин Карелии поступило из Москвы распоряжение — срочно представить в Госплан СССР расчеты о стоимости строительства в Петрозаводске деревянных домов. Расчеты были сделаны. Они показали, что строительство деревянных домов действительно обходится ничуть не дешевле, чем строительство кирпичных.

Поездка в Архангельск

В октябре 1970 года в Архангельске состоялось выездное правление Союза писателей РСФСР. Тема его: «Человек труда в произведениях писателей Северо-Запада». В Архангельск съехались литераторы из Вологды, Мурманска, Новгорода, Пскова, Сыктывкара. Карелию представляли П. Борисков, Д. Гусаров, С. Панкратов, Ф. Трофимов.

Выездные заседания, начатые по инициативе первого председателя российского Союза писателей Леонида Соболева, проводились в областях и республиках России регулярно, и у нас в Петрозаводске тоже. Впоследствии их необходимость ставили под сомнение, оценивали как показуху, обман, желание устроителей выслужиться перед властями, стремящимися к помпезности, к приукрашиванию действительности. Что ж, доля правды в этом была. И все же не зачеркнуть значение коллективных выездов литераторов на места. Все-таки они становились праздниками культуры. Писатели встречались с литературным активом, с читателями. Жизнь соседей становилась для них ближе.

Архангелогородцы тепло встретили литераторов. Отвели лучшие номера в гостинице, закрепили за гостями ресторан, организовали даже продажу рыжеватых оленьих шапок. У кого были деньги, покупали не по одной. Гуляли по бесконечно длинному проспекту Павлина Виноградова, по каменной набережной Северной Двины, широкой, как Волга. Съездили на родину М. В. Ломоносова в село его имени. Село большое, беспорядочно разбросанное, утопает в грязи, потомки великого сына России — сплошь беднота. Отрадно, что благодаря самоотверженности местных учителей сохранился музей Ломоносова. Он не богатый, занимает две или три комнаты низенького неказистого дома, экспонатов мало. Не видно, чтобы к музею прикоснулась рука какого-либо видного ученого, не говоря уже о причастности целого высокопочтенного академического учреждения. А тут, в селе Ломоносово, впору бы создать такой музей, чтобы стекались к нему туристы со всего мира.

На заседании состоялся пространный разговор о литературных делах, о творчестве писателей-северян — для этого и съехались с разных краев. Доклад о поэзии сделал Сергей Орлов. Из поэтов Карелии он выделил Бориса Шмидта и Илмари Сааринена, из своих земляков — Николая Рубцова. «Хороший вологодский поэт, — подсказал мне сидевший рядом П. Борисков, помолчав, добавил: — Это он вчера непочтительно обошелся с „самой представительницей“».

«Представительница» — солидная и важная дама — многие годы работала в партийном аппарате и неизменно курировала деятельность Союза писателей РСФСР, всюду сопровождала литераторов. Конечно, она приехала и на писательское совещание в Архангельск. Ее особенностью было неудержимое желание давать советы, указывать на что-то, делать замечания. Естественно, и в Архангельске мы услышали их. По крайней мере, те люди, что всё время топтались вокруг партийной дамы, делали вид, что относятся к ее советам, указаниям, замечаниям с почтением и готовы тотчас исполнить их. Иные просто молчали или посмеивались про себя. Исключение составил вспыльчивый и прямой Рубцов, неспособный кривить душой. Когда «представительница» стала его в чем-то наставлять, он резко оборвал ее: «Не вмешивайтесь не в свое дело!»

На совещании засуетились. Некоторые из писателей стали возмущаться: да что это такое, какой-то разгильдяй замахивается на святую святых — партийное руководство. Укоряли, порицали поэта. Правда, за глаза. Руководство предложило Рубцову извиниться. Он отказался. Конечно, некоторые из участников совещания всей душой были на стороне Рубцова, но открыто никто его не поддержал.

Прошли годы. Николай Рубцов нелепо погиб. Только после его смерти, как у людей это часто бывает, выяснилось, что не стало крупного поэта, тонкого задушевного лирика. Простые, вроде бы ничем особенно не приметные слова его стихов трогают, берут за душу. В них сила подлинной поэзии, Николай Рубцов был щедро наделен этой силой.

Прозу северян разбирал С. П. Залыгин. Ему понравились охотничьи рассказы нашего Виктора Соловьева, глубоко любившего, хорошо знавшего мир природы. В одном из его рассказов описан такой эпизод. Охотник ранил лисицу. Ей удалось уйти, ее мучают боль и голод. Она лежит в сугробе, уходят последние силы. Но вдруг откуда-то потянуло запахом крови. Лисица бредет на заманчивый запах, упорно пробирается вперед, ползет, наконец видит красные пятна на снегу, бросается на них и жадно проглатывает пропитанные ее же кровью снежные комки: лисица вернулась на то место, где недавно была подстрелена. Залыгин сказал, что это редкая, замечательная находка автора, это действительно зорко, по-писательски подсмотрено.

Да, Виктор Соловьев — зоркий писатель. Читатели знают его «Охотничью тетрадь». Написанная много лет назад, она не раз переиздавалась. Но, по-моему, особое место в творчестве Соловьева занимает его повесть «Отшельники» — вещь человечная, лиричная. Герои повести — старики-отшельники — оригинальны и неповторимы. Богат их внутренний мир. Ворчунами они только кажутся. На самом деле это философы, способные зрело судить о превратностях жизни. Они потому и друзья, что все истинные праведники. Соберутся вечером на тихой окраине тихого города в деревянном домике, куда можно попасть только по дощатым мосткам через низинку, в которой извечно стоит лужа, — и думают коллективно, рассуждают, что так, а что не так, как поступили власти, а как поступили бы они — отшельники. Для них главное в жизни и в людях — справедливость, честность, откровенность. Повесть убеждает в неизменной духовности человека.

Повиновение кубометру

А теперь я позволю себе на некоторое время отвлечься от последовательного изложения воспоминаний, чтобы особо поговорить о лесных и сельских делах.

Разговор о нашем лесе мне каждый раз хочется начать с эмоционального восклицания: красота земли и наша боль! И память возвращает меня к ставшему уже далеким 1930 году. Я встретил тогда в Ругозерском леспромхозе, наверное, одного из последних, а может, и последнего ученого-лесоведа Николая Николаевича Новичкова. В свое время полновластными хозяевами и распорядителями в государственных лесах были лесничие — люди ответственные и уважаемые. Должность лесничего мог занимать только специалист высокой квалификации — ученый-лесовед. Одним из таких и был Новичков.

Узнав, что я техник-лесовед, он захотел со мной встретиться. Пожилой, тучный человек медленно передвигался по комнате, доставал из шкафа и показывал изготовленные им планы, графики, карты, любовно рассказывал о редких качествах прекрасных ругозерских лесов, о необходимости следить за ними, умело, заботливо вести лесное хозяйство.

Эти планы, графики, схемы, карты могли бы долго служить разумному хозяину верным путеводителем, но вскоре они оказались никому не нужными. И сам Новичков, со своими знаниями и убеждениями, стал лишним. В 1931 году его уволили. Он уезжал растерянный и мрачный, говорил, что ничего не понимает, но верит, что когда-нибудь люди все-таки одумаются.

Стали одумываться только сейчас, а более полувека вели безоглядное наступление на лес, брали от него непомерно много, взамен не давали ему ничего.

Оказались начисто забытыми две истины. Первая, что лес — это живой организм, чуткий, ранимый, требующий заботы и защиты; вторая, что лес — не бездонная бочка. Природа вообще не бездонная бочка, идет ли речь о нефти или газе, пресной воде или воздухе, суше или море. И уж тем более это верно в отношении леса.

Между тем, начиная с тридцатых годов, в наших лесах появился единственный и полновластный «хозяин» — кубометр, мертвый идол, которому все стали усердно служить, безропотно повиноваться. Дорогу — кубометру! Убрать любые препоны с его пути! Ему — зеленую улицу! Всё — для кубометра! Под звон этих призывов неизвестно откуда взявшиеся «ученые» стали один перед другим доказывать, что запасы древесины в лесах Карелии неограниченны, что это и есть та самая бездонная бочка, из которой можно черпать сколько угодно. Пошли в ход дутые цифры естественного прироста древесины. Он никогда не превышал 13—14 миллионов кубометров, а ученые-карьеристы угодливо твердили, что древесная масса в Карелии ежегодно увеличивается на 20, 25 и даже 30 миллионов кубометров. А один «знаток» карельских лесов в статье, опубликованной в журнале «Коммунист», утверждал, что годовой объем рубок в республике безболезненно, и даже с пользой для леса, может быть доведен до 32 миллионов кубометров! Лесозаготовители почувствовали полную свободу: броди, где хочешь, руби, что нравится, выбирай лучшее, леса у нас хватит на всех.

И бродили, вырубали лакомые кусочки, оставляли за собой захламленные лесосеки, не помышляли о соблюдении даже элементарных правил лесопользования.

Было объявлено реакционным и решительно отброшено учение основателя отечественной школы лесоведения Г. Ф. Морозова о законах, по которым живет лес, о типах лесонасаждений, о смене лесных пород, о неубывающей лесосеке.

«Морозовщина», как проявление буржуазного влияния на советскую науку, была предана анафеме, сторонников Морозова преследовали. Многие из них оказались за колючей проволокой, поплатились жизнью за свои научные убеждения.

Мы, молодые в то время лесоводы, на которых в душе, конечно, надеялся Новичков, не оправдали его надежд. Не прислушались к его разумному призыву, из лесохозяйственников превратились в ярых лесоэксплуататоров. Мы предали зеленого друга.

В леса потоками двигалась техника, в частности, трелевочные тракторы. Они беспощадно сокрушали на своем пути всё живое. Дерево не выдержало железного напора.

В 1964 году Карелия дала 20 миллионов кубометров древесины: 17,5 миллиона — Минлеспром республики, 2,5 миллиона — Беломорско-Балтийский комбинат. Переруб против естественного прироста составил не менее 8 миллионов кубометров. Это было грубое насилие над лесом. Ему был нанесен разорительный удар сокрушительной силы. Обширные территории превратились в пустыню. На них остались только клочки недорубов, обреченных на гибель, да бесчисленные груды порубочных остатков.

Иногда по воле или капризу одного человека решалась судьба богатейших лесных массивов. Особенно отличался единоличными, волевыми, скоропалительными решениями министр лесной промышленности СССР Г. М. Орлов. Чего это стоило и во что обходится до сих пор, показывает, в частности, такой пример.

Зима, точнее — декабрь 1954 года. Лесозаготовки идут трудно. В Петрозаводск приезжает министр лесной промышленности СССР Г. М. Орлов.

Время к концу рабочего дня. Я заканчиваю чтение полос завтрашнего номера газеты. Всё идет как нельзя лучше, никаких существенных переделок, никаких переверсток, кажется, не предвидится. Приготовился пораньше уйти домой. Не тут-то было. Раздается телефонный звонок, приглашают на внеочередное бюро ЦК. Догадываюсь — предстоит встреча с Орловым. Пришел с некоторым опозданием, все члены бюро уже заняли свои места за большим столом в зале заседаний. Не было только первого секретаря ЦК компартии Егорова. Но вот появился он, а вслед за ним и Орлов — высокий подтянутый человек в полувоенной форме. Егоров садится на свое место в центре стола. Орлов рядом.

— К нам прибыл товарищ Орлов, — сообщает Егоров. — Обменяемся мнениями, как нам круто повысить темпы лесозаготовок. Первое слово вам, Георгий Михайлович.

Орлов логично и четко излагает свои мысли, говорит по делу, убежденно, не скрывает, что приехал, чтобы в предстоящем 1955 году выкачать из Карелии тысяч сто кубометров древесины дополнительно к годовому плану. Это крайне необходимо.

В то время богатые еловые насаждения в Пудожском районе, будто специально выращенные природой для Кондопожского целлюлозно-бумажного комбината, не были еще истощены. На них-то и нацелился Орлов.

Министра особенно горячо поддержал секретарь ЦК по лесу импульсивный Н. П. Вторушин: «Безусловно, мы должны сделать всё для того, чтобы перевыполнить план. У нас есть все возможности для этого. Стране нужен лес, и мы его должны дать. Я согласен с Георгием Михайловичем: надо брать пудожские леса».

Вторушину никто не возразил.

Наступление на пудожские леса началось немедленно.

Орлов приказал преобразовать Пудожский леспромхоз в трест, лесопункты — в леспромхозы. По бесконечной окружной дороге пошли грузовики с вербованными рабочими. Их негде было размещать. Наскоро строили землянки, раскидывали палатки. Люди ютились в них кое-как. В наскоро созданные леспромхозы была двинута техника. Рубки увеличились в два раза.

Прошло не так уж много времени, а пудожские лесонасаждения поредели настолько, что требуемого количества балансовой древесины при всём желании теперь не заготовишь. Кондопожский комбинат, крупнейший поставщик газетной бумаги в стране, оказался на голодном пайке. Теперь целлюлозу везут в Кондопогу даже из Братска.

В 1960 году Карельский совнархоз подчинил органы лесного хозяйства предприятиям лесной промышленности. Нетрудно догадаться, что лучше нашим лесам от этого не стало. Но в 1965 году появилось Министерство лесного хозяйства. Казалось, теперь-то в лесу будет хозяйский глаз. К сожалению, глаз этот с самого начала стал плохо видеть. Вместо того чтобы строго смотреть за порядком на лесосеках, в которых бродили заготовители, министерство само старательно принялось за рубку леса. Как ни парадоксально, но первое, что сделал Всесоюзный комитет по лесу, — установил Министерству солидный план по заготовке и вывозке древесины. Иначе говоря, вместо защитника леса в Карелии появился еще один активный истребитель.

Положение между тем неумолимо приближалось к критической точке. Простые подсчеты показывали, что если мы будем хозяйничать в лесу так же, как хозяйничали последние полвека, то уже через 20-25 лет главное наше богатство иссякнет настолько, что лесозаготовителям придется со всей могучей техникой эвакуироваться в иные места.

Понятно, это тревожило общественность, забеспокоилось руководство республики. Председатель Президиума Верховного Совета Карельской АССР П. С. Прокконен — заботливый, эмоциональный человек — в горячие минуты после бурного заседания бюро говорил мне:

— Да люди будут считать тебя преступником, если каждый божий день не станешь аршинными буквами писать, кричать, что хватит валять дурака в лесу, пора бы за ум взяться!

Мы не кричали. Но уж если раздавались тогда здравые голоса в защиту леса, то только со страниц газет.

Многие годы лесным отделом в «Ленинской правде» заведовал Клавдий Семенович Петровский — журналист сильный, человек прямой и откровенный. До прихода в нашу редакцию он был корреспондентом газеты «Лесная промышленность». Руководителям этой газеты, а скорее всего, аппаратчикам союзного министерства казалось, что карельский корреспондент чересчур уж перегибает критическую палку. Петровский вынужден был перейти на работу к нам. На новом месте он яростно выступал против тех руководителей, которые, прячась за план, допускали вопиющую бесхозяйственность на лесосеках. Петровский был непримиримым врагом бюрократов, которые, прикрываясь тем же планом, наплевательски относились к нуждам людей. Он метко назвал их «рыцарями» стародавних феодальных традиций барачно-конюшенного строительства.