Мой век

В конце апреля 1953 года, возможно в мае, ЦК КПСС созвал в Москве Всесоюзное совещание редакторов центральных, республиканских, краевых и областных газет. Совещание продолжалось недолго. Мне было предложено рассказать на совещании о работе газеты с авторами. Рассказывать было о чем, но ни в первый, ни во второй, ни в третий день совещания слова мне так и не дали. Конечно, это деталь, о которой можно было бы и не упоминать, но очень уж часто приходилось сталкиваться с подобными деталями. А причина их была одна — неуважение к человеку, особенно, если он не принадлежит к высшей номенклатуре.

Совещание было не совсем обычное. На нем, вопреки сложившейся за многие годы традиции, мало говорили об освещении в газетах вопросов производства. В основном речь шла о недостатках в обслуживании людей, их нравственном воспитании, хвалили «Комсомольскую правду» за то, что она смело разоблачает уродливые явления в быту, остро критикует руководителей, которые не заботятся о людях, не знают их нужд, по-бюрократически относятся к запросам трудящихся.

Совещание продолжалось почти неделю. В субботу утром мы собрались на заключительное занятие. Но его перенесли на четыре часа дня. К этому времени на Старой площади набилось столько людей, что негде было упасть яблоку.

Перед собравшимися выступил Н. С. Хрущев. Он говорил не менее четырех часов. Слушали его с жадным интересом. Всё его выступление звучало свежо, ново, призывно. Речь в нем шла о положении страны, о жгучих проблемах, которые надо было решать неотложно, о снабжении населения продуктами, которые необходимо улучшать, о сельском хозяйстве, которое нуждается во всесторонней заботе, о примитивном бытовом обслуживании, за которое стыдно и которого нельзя терпеть. Говорилось и о многом другом, от чего следует освободиться, и чем быстрее это будет сделано, тем лучше. Хрущев не раз возвращался к мысли, что засиделись мы, застоялись, встряхнуться надо, пойти вперед.

Прошло много лет, а я хорошо помню и тот день, и основное содержание хрущевской речи. Припоминаю ее детали и каждый раз говорю себе: «Многообещающее было начало».

В первой половине сентября 1953 года состоялся Пленум ЦК КПСС. Он обсудил, как сказано было в повестке дня, «Состояние и меры дальнейшего развития сельского хозяйства СССР». Понятно, почему именно этот вопрос стал предметом обсуждения на первом после смерти Сталина Пленуме ЦК КПСС. Всё более давало о себе знать отставание сельского хозяйства, что отрицательно сказывалось на благосостоянии народа.

В постановлении Пленума и докладе Н. С. Хрущева много внимания было уделено руководству сельским хозяйством. Хрущев говорил, что во многих местах деревней перестали заниматься, забывают о ней. Даже некоторые секретари компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии, говорил он, не знают сельского хозяйства, не интересуются им, занимаются селом поверхностно и некомпетентно. В заключительном слове докладчик продолжил эту тему и говорил уже не вообще, а предметно, подверг конкретной критике конкретных лиц. Одним из них оказался А. Н. Егоров — первый секретарь компартии нашей республики. Он выступил на Пленуме. Речь его была гладкой, не о главном, не о том. Хрущев оценил ее как яркую иллюстрацию некомпетентности партийного руководителя, который порхает по верхам.

Егоров долго переживал потом эту резкую и, возможно, не совсем заслуженную критику, но рук не опустил, еще яростнее взялся за работу. На посту первого секретаря компартии республики после памятного Пленума он находился еще более двух лет. И никто не может сказать, что не старался. Он был честен в работе, не терпел безответственности, не давал спуска бездельникам, был требователен во всём. Легкой жизни не было никому. Но с некоторых пор стал явно перебарщивать. Требовательность порой стала оборачиваться просто грубостью. Жесткий и сухой по натуре, он всё больше вступал в разлад даже с ближайшим своим окружением, в конце концов оторвался даже от аппарата ЦК компартии, и дело кончилось тем, что в августе 1955 года за негодный, бюрократический стиль работы был освобожден от обязанностей первого секретаря.

Накануне нас, членов бюро, вызвали в Москву на заседание секретариата ЦК. Его вел М. А. Суслов. Тоненьким, несильным своим голоском он сообщил, что обсуждается вопрос о работе первого секретаря ЦК компартии Карело-Финской ССР товарища Егорова.

— Мы сочли необходимым пригласить на заседание членов бюро ЦК компартии. Важно выслушать их мнение. Пожалуйста, товарищи.

И Суслов стал по очереди обращаться к каждому из нас.

Второй секретарь ЦК компартии Н. П. Вторушин и председатель Совета Министров П. С. Прокконен говорили резко, остальные выступали сдержанно, но тоже критиковали Егорова. Он присутствовал на заседании. Суслов предоставил ему слово. Егоров никому из нас не возражал и не оправдывался. Меня это удивило. Ему было что возразить, было в чём оправдываться. Впрочем, к чему это? Егоров — старый, опытный партийный работник — понимал, что возражать и оправдываться в этой обстановке бессмысленно. Дело-то уже сделано. А это обсуждение — лишь дань формальности. Сидевший за столом поблизости к Суслову солидный, одетый в костюм с иголочки Шепилов сказал, что ему всё ясно, попросил у председательствующего разрешения удалиться и удалился. Секретарь ЦК Аверкий Аристов согласился с Шепиловым. Вопрос был решен.

Смена руководства

Заменил А. Н. Егорова Л. И. Лубенников, до того работавший первым секретарем Минского обкома партии. Это был энергичный волевой человек, хорошо понимавший, что и для чего он должен делать. Быстро вошел в контакт с партийным активом. В методах укрепления этих контактов нам, членам бюро, не всё нравилось. Например, Лубенников завел правило: перед каждым пленумом ЦК оказывать материальную помощь первым секретарям райкомов партии. Раньше этого у нас не было. К чему такое поголовное «премирование»? Поговорили между собой, поворчали и этим ограничились. Открыто и решительно воспротивился сомнительному нововведению только наивный и прямой заведующий финхозсектором Мосягин. Он сказал: «Это подкуп».

Уже через несколько дней строптивый финансист и хозяйственник тихо ушел из аппарата ЦК компартии. Его место занял П. Н. Федоров, проработавший в ЦК, а затем и в обкоме партии многие годы.

Своим первым крутым шагом Лубенников хотел показать, что с ним шутки плохи. Однако впоследствии он злоупотреблял властью сдержанно, пользовался ею в меру. Можно даже сказать, что внес в жизнь партийной организации некоторый демократизм, оживление, раскованность. Разумеется, это объяснялось не столько личными его качествами, сколько той атмосферой, которая стала складываться после XX съезда КПСС, на котором был разоблачен культ личности Сталина. Съезд еще не закончился, а мы в редакции уже знали, что, кроме тех его материалов, которые печатались в газете, будет еще важный доклад Хрущева о Сталине. Приготовились напечатать его. Прошло тридцать три года, а этот доклад так и не был напечатан ни в одной газете Советского Союза. В 1989 году его опубликовали «Известия ЦК КПСС».

Вернувшись со съезда, Лубенников подробно передал нам содержание доклада о культе личности Сталина. Вскоре об этом было принято постановление ЦК. И с тех пор, с 1956 года, уже на протяжении десятков лет перед нами раскрываются всё новые и новые зверства «вождя народов» и его приспешников.

В 1956 году началась реабилитация жертв сталинского террора — живых и мертвых. Первое время эта важная работа велась активно. Но с некоторых пор стала заметно ослабевать, а потом и вовсе сошла на нет. Были тому причины, были силы, противостоящие восстановлению справедливости. Лишь с началом перестройки реабилитация невинно пострадавших в годы сталинских репрессий возобновилась. Она широко проводится до сих пор. И кажется, не будет ей конца — столько жертв.

Но вернемся к первым шагам нашего нового партийного руководителя. Он развернул бурную деятельность. Умел ставить крупные вопросы, нередко обращался с ними непосредственно к Хрущеву. Нам казалось, что не без его участия в июле 1956 года Карело-Финская ССР была преобразована в Карельскую автономную республику, то есть сделан шаг назад. Однако все делали вид, что сделан шаг вперед, что сотворено некое благо.

Преобразование союзной республики в автономную было звеном большой политики, вопросом межгосударственных отношений Советского Союза и Финляндии. Эти отношения окончательно нормализовались к 1957 году, когда состоялся официальный визит Хрущева и Булганина в Финляндию.

Лубенников недолго работал в республике, но успел сделать немало полезного. Именно благодаря его напористости и завидной пробивной силе в короткое время была проведена коренная реконструкция Онежского завода. Во время войны, находясь в Красноярске в эвакуации, завод изготовлял снаряды, но после войны был превращен, в сущности, в большую мастерскую, где изготовляли всё, начиная от топоров для лесорубов до мотовозов. Теперь на старейшем предприятии было организовано производство дизельных трелевочных тракторов. Онежцы получили настоящее, серьезное дело.

Лубенников причастен также и к тому, что у нас построен «Петрозаводскмаш».

При Лубенникове во многом изменились методы работы. В частности, он решительно выступил против командировок в районы и на предприятия уполномоченных. Любил фигурально выражаться по этому поводу: «Пусть никто не надеется на костыли. У каждого своя голова на плечах. Вари своим котелком, думай, вертись, отвечай за дело».

В те годы довольно часто проводились республиканские партийные активы. На одном из таких активов, состоявшемся, как помнится, в середине 1956 года, я собрался непременно выступить. Одним из первых записался для участия в прениях. Но собрание шло уже не один час, вот-вот пойдут из зала записки с предложением прекратить прения, а мне слова не дают. Ну, думаю, опять придется объяснять в редакции, что случайно оказался в числе не успевших выступить. Этому, понятно, никто не поверит: какая там случайность, никакой случайности, просто думают, что редактор снова, как уже бывало, начнет читать письма, поступившие в редакцию. В них ничего, кроме описания безобразий. Кому приятно слушать клевету на советскую действительность. Так считает председательствующий. Такого же мнения придерживается и сидящий с ним рядом советник. Понятно, кто этот советник — первый секретарь.

На этот раз произошло необычное: Лубенников не согласился с председательствующим, негромко, но слышно сказал:

— Думаю, надо предоставить слово редактору.

Я действительно начал выступление с чтения писем о нетерпимых изъянах в бытовом обслуживании лесорубов, а затем говорил о редакционных нуждах — нехватке квалифицированных журналистов, слабой полиграфической базе.

Когда я окончил выступление, Лубенников спросил меня:

— А какой у вас тираж?

— Тридцать пять тысяч.

— Да ведь это слезы! — Лубенников встал из-за стола, побурел, так бывало всегда, когда он особенно волновался. — Для союзной республики — это постыдно мало. Я вот считаю так: с будущего года мы должны иметь газету с тиражом семьдесят пять тысяч!

Это не прозвучало как прожектерство. В республике уже успели заметить, что Лубенников — человек широкого размаха — умеет подкреплять делом свои намерения. Конечно, семидесятипятитысячный тираж сразу не появился. Но толчок был дан, и мы стали быстрее расти.

Тираж из года в год увеличивался. Я проработал в газете пятьдесят лет и не помню такого года, когда бы он снизился. Со временем, к концу семидесятых годов тираж «Ленинской правды» достиг ста тысяч. В застойные годы рост его замедлился, а на короткий период и приостановился. Но когда началась перестройка, произошел внушительный рывок вперед — в 1987 году тираж газеты достиг 130 тысяч экземпляров.

Лубенников отнюдь не испытывал нежной любви к газете. Его коробило, когда она «совала нос не в свое дело». «Что вы там опять нагородили!» — раздавался иногда его злой высокомерный окрик. Но, справедливости ради, не могу не отметить и его объективности, когда речь шла о делах принципиальных. Вот факты.

Начальником Кировской железной дороги, управление которой в пятидесятые годы находилось в Петрозаводске, был Е. Г. Трубицин, приехавший в Карелию почти одновременно с Лубенниковым. Смелый, с размахом в делах, он впоследствии возглавлял Смоленский совнархоз, а затем в течение продолжительного времени являлся министром автомобильного транспорта РСФСР.

В Петрозаводске Трубицин сразу заявил о себе широким строительством жилых домов для железнодорожников. Положение с жильем на Петрозаводском узле было бедственное. Но министерство путей сообщения с гражданским строительством не спешило. Столичные чиновники попытались остановить не в меру самостоятельного и торопливого Трубицина. Однако он сумел обойти бюрократические запреты, осуществил свою строительную программу. Трехэтажные каменные дома по Первомайскому шоссе, поднятые благодаря упорству и мужеству Е. Г. Трубицина, находятся в сохранности, служат людям до сих пор.

То, что сделал тогда Трубицин, было прорывом. Министерские чиновники посчитали, что начальник дороги самовольно растранжирил государственные средства, и решили расправиться с непокорным. Трубицину грозила тюрьма. И быть бы ему там, не вмешайся Лубенников. Лишь ему, пользовавшемуся широкими связями в Москве, удалось доказать, что Трубицина не за что судить, наоборот, его надо благодарить, он сделал благое дело.

Но был у Трубицина один недостаток — он не терпел критики. Мы знали это и все-таки, получив материалы о плохом обслуживании пассажиров, решили побеспокоить руководителей железной дороги, в том числе и Трубицина. В газете появилась критическая статья. В тот же день вечером меня и автора статьи И. М. Бацера пригласил Лубенников. В его кабинете находился Трубицин. Они не стали требовать объяснений, с ходу напали на нас, мы защищались. Казалось, не будет конца бурному разговору. Я наперед знал, чем он кончится: Лубенников не спеша встанет из-за стола и, подчеркивая каждое слово, скажет:

— Газетой допущена еще одна грубая ошибка. Доколе это терпеть? Вопрос пойдет на бюро.

А это значит, опять нервотрепка, в лучшем случае взыскание. И тут произошло неожиданное: Лубенников занял сторону газеты.

— Все-таки вам, Евгений Георгиевич, придется повиниться. Пассажиров надо обслуживать по-людски.

В 1958 году Лубенников был освобожден от работы в Карелии, получил высокий пост в ЦК КПСС. Правда, вскоре был направлен в Кемеровскую область, где его избрали первым секретарем обкома партии. Последние годы был заместителем председателя Центросоюза.

После Л. И. Лубенникова первым секретарем Карельского обкома партии стал Иван Ильич Сенькин — сын крестьянина из деревни Намоево. Когда-то это была оживленная деревушка, сейчас жизнь в ней поддерживают лишь дачники: отсюда до Петрозаводска всего каких-нибудь двадцать пять километров.

И. И. Сенькин был первым руководителем карельской областной партийной организации из местных. До него первыми секретарями были только приезжие, направляемые центром. Причем каждый первый привозил с собой свою команду.

Например, в команде А. Н. Егорова были второй секретарь обкома партии Вторушин, заведующий орготделом ЦК компартии Глинский, другие руководители республиканского уровня и восемь первых секретарей райкомов партии. Надолго в республике они не задерживались. Через 5—6 лет все разъехались. Временщики. Был «хвост» и у Лубенникова, но более короткий, чем у Егорова.

Сенькин вернулся домой без сопровождающих. Он прибыл из Свердловска, где работал первым секретарем обкома партии. С его приходом в республике меньше стало суеты с перемещением работников. Работа с кадрами начала приобретать более спокойный характер.

Сенькин занимал пост первого секретаря обкома двадцать пять лет. Для такого рода деятельности — это неоправданно долго. Были подъемы в его работе, были спады. Конечно, свой отпечаток оставили застойные годы. Довольно часто он не проявлял самостоятельности в работе, ждал, что скажут сверху. Впрочем, подобное было присуще не только Сенькину. Этой болезнью страдало всё общество. Нижестоящий начальник ждал, что скажет вышестоящий. Областному руководителю обязательно нужна была директива из центра, районный работник не мог обходиться без указаний из области. Инициатива не поощрялась. Достигнутое такими правилами полное единогласие иссушало, омертвляло жизнь.

Сенькин в этих условиях старался внести живинку в дело, много работал, был даже излишне требователен к себе, но мало требовал от других. Что греха таить, этим пользовались некоторые даже самые ближайшие его помощники — отдельные секретари обкома, члены бюро. Они работали без особого напряжения, уходили от острых вопросов. Это возмущало первого секретаря до глубины души, он яростно обрушивался на бездельников. Но проходило время, огонь угасал, всё оставалось по-старому. В последние годы заметно сникла и эта его боевитость, всё чаще стали мы слышать: «Не будем копья ломать», «Отсебятины не допустим», «Не сделали? Значит, не было возможности». Это был уже язык застойного времени.

Но при всём при этом, если подойти к оценке многолетней деятельности И. И. Сенькина объективно, она должна быть признана положительной. Республика не стояла на месте, шла вперед, развивалась. Построили «Петрозаводскбуммаш», развернулись судостроительный завод «Авангард», домостроительный комбинат. Всесоюзное значение приобрела целлюлозно-бумажная промышленность. Всё это факты. Отвергать их было бы нелепо. Не на пустом месте начали перестройку, да и на пустом месте нечего перестраивать. Но, конечно, нельзя отрицать и тех провалов, с которыми пришла Карелия, и не только Карелия, к середине восьмидесятых годов. Истощение лесов — провал, разорение деревни — провал. Запущенность, особенно национального Калевальского района, — это тоже провал. Признавая, что ответственность за все эти и другие провалы безусловно и в полной мере несет первый секретарь обкома, мы всё же должны набраться терпения, беспристрастности, чтобы разобраться, что к чему.

Сенькину присущи были высокие человеческие качества — удивительная трудоспособность, презрение к праздности, честность, искренность, чуткость.

Газета, я говорил уже об этом выше, печатала резко критические письма. Это нравилось не всем членам бюро, требовали от нас: «Прекратите предоставлять трибуну клеветникам и злопыхателям!» Однажды отдел пропаганды и агитации обкома вынес этот вопрос на бюро. Докладчик осудил газету. Сенькин гневно обрушился на него:

— Ерунду говорите! Где вы нашли злопыхателей? Да это же наши люди. Тяжело им — вот и жалуются. И будут жаловаться — говорить, кричать, писать. Рот им не заткнешь! Чем искать недругов там, где их нет, давайте-ка постарательнее делайте то, что поручено каждому из нас.

Сенькин обладал трезвым взглядом на жизнь. Ему чужды были эйфория, прекраснодушие. Он твердо стоял на земле, видел ее такой, какая она была в действительности, не терпел убаюкивающей, сглаживающей острые углы лжи. Вспоминается такой случай. Журнал «Север» опубликовал повесть Василия Белова «Привычное дело». Она вызвала многочисленные отклики. Равнодушных читателей не было. В обкоме тоже по-разному отнеслись к ней. Но всё же больше было противников. Когда однажды разговор о «Привычном деле» зашел на заседании бюро, громче и чаще других слышались такие, примерно, реплики: «Вот что печатают!» «Антисоветчина!» «Да если героями колхозной деревни будут Иваны Африкановичи, без штанов останемся!» «Всё дегтем вымазано!» «И где этот Белов такой колхоз нашел?»

— Где? — воскликнул Сенькин. — У нас! Уточняю: вполне возможно, что писатель мог бы найти точно такой же колхоз и у нас. И не в единственном числе.

— Ну, единичные случаи могут быть, — заметил один из тех, кто подавал реплики. — В целом-то ведь не так.

— К сожалению, случаи далеко не единичные, — раздраженно отозвался Сенькин. — Давайте смотреть правде в глаза. Кого обманываете? Самих себя. Кому это надо?

Г. Н. Куприянов, А. Н. Егоров, Л. И. Лубенников, И. И. Сенькин — четыре первых секретаря, при которых мне довелось работать как журналисту и редактору. Они совершенно разные люди, с разными характерами, наклонностями. Да, были у них и общие черты, сходные недостатки: склонность к администрированию, безоглядная вера в бумагу, особенно если она была сочинена наверху, уверенность в своей непогрешимости, скованность, когда надо было сделать решительный шаг. Очевидна природа этих недостатков. Их постоянно рождала и заботливо лелеяла действовавшая многие десятилетия административно-командная система. Ни один из перечисленных первых секретарей не тянет на чисто положительного, образцового во всех отношениях героя. Но каждый, тем не менее, — личность. Каждый оставил после себя след. Я не даю общей оценки их деятельности и их места в истории нашей партийной организации. Это дело историков. Такая оценка, разумеется, должна быть дана. И следует сделать это обстоятельно, объективно, без прикрас и перегибов. В 1974 году вышли в свет «Очерки истории Карельской организации КПСС». Они устарели, не отвечают требованиям современной исторической науки. События в них изложены сухо, неполно, люди — творцы истории — лишь перечислены поименно. Теперь есть возможность рассказать обо всём так, как было, и эта возможность должна быть использована. Здравый смысл подсказывает, что история партийной организации должна влиться в общую историю республики. Важно, чтобы появились у нас полнокровные исторические труды о сложных десятилетиях, истекших после 1917 года, о событиях и людях. И разговор надо вести не только о руководителях, но и о тружениках — тоже творцах истории, которым несть числа.

Многих из них я знал лично. Вот директор совхоза «Салми» Василий Никитич Силин, талантливый крестьянин. Пришел на развалины, оставшиеся от хозяйства после войны. Вместе с вернувшимися из эвакуации женщинами создал совхоз с овощеводческим уклоном. Он по-хозяйски подсчитал: именно овощи дадут хозяйству наибольшую выгоду. И вскоре выяснилось, что приладожская земля может давать невиданно высокие урожаи овощей, особенно капусты. А на капусте в «Салми» особенно отличалась тихая и работящая Дарья Васильева. Однажды всегда веселый Силин, полушутя-полусерьезно сказал мне:

— Спрашиваешь, что еще нужно совхозу? Для славы — ничего, имеющейся хватит. Для дела — три-четыре Дарьи. Даже три, дайте мне их — вдосталь нарастим белокочанной для всей Карелии, да и Мурманску останется, ей-богу. Не хвалюсь нисколько.

А вот челмужский лесоруб Петр Готчиев, по-своему, по-новому организовавший работу на лесосеке и добившийся невиданно высокой выработки; лучший в республике вальщик леса Валде Паюнен, канадский финн, в совершенстве владевший профессией, перевыполнявший нормы в четыре-пять раз; онежец Павел Чехонин — инструментальщик высочайшего класса, исполнявший самые точные работы; кондопожский бумажник Евгений Егоров, первым на комбинате «оседлавший» скоростную бумагоделательную машину.

Меня глубоко возмущает, что некоторые нынешние крикуны пытаются опорочить сейчас стахановское движение, ударников, оплевывают их. Один юморист забавлялся в журнале «Крокодил» даже тем, что подсчитывал, когда, сколько — по годам, по десятилетиям — зря расходовалось металла на медали для передовиков. Остроумец! Нашел над чем потешаться. Неужели не знаешь, или уже забыл, что именно ударники, и никто другой, вытащили огромную страну из болота вековой отсталости. Ударники — символ целой эпохи. Другое дело, что сталинская командно-бюрократическая мертвящая система обманывала их, использовала для показухи, обирала материально и морально. Но люди оставались людьми. Труд их в то тяжелое время мне кажется особенно героическим. Ударников поднимало вдохновение, упоение надеждой на лучшее будущее. Человек всегда живет этим.

Бюро обкома

В 1954 году на пленуме, состоявшемся сразу после четвертого съезда компартии республики, я был избран членом бюро ЦК. Потом неоднократно избирался вновь. Разумеется, это обстоятельство имело большое значение для газеты. У редактора — члена бюро больше прав, он более самостоятелен, им не могут помыкать, кому как вздумается. Существовало неписаное правило: газетой занимается, руководит ею первый секретарь. Но до газеты у него часто «не доходили руки». Этим пользовались наиболее шустрые любители покомандовать: на редакцию обрушивался поток «дружеских» пожеланий, указаний, упреков, «мудрых» советов, что и как надо делать. Рядовому редактору редко удавалось выстоять. Член же бюро, как правило, успешно отбивал натиск добровольных наставников. У редактора — члена бюро было и другое преимущество: он располагал более полной информацией о том, что происходит вокруг.

Бюро обкома партии состояло из одиннадцати, иногда двенадцати членов и четырех кандидатов. Членами непременно были пять секретарей обкома, председатель Президиума Верховного Совета республики, председатель Совмина, представитель армии, председатель совпрофа, председатель комитета народного контроля, двое рабочих; кандидатами — заведующий орготделом, председатель партийной комиссии, председатель КГБ, редактор республиканской газеты.

Это были люди опытные, безусловно честные и преданные своему делу. В разное время в наше бюро входили О. В. Куусинен, маршал Советского Союза К. А. Мерецков, секретари обкома В. В. Чупий, М. Х. Киуру, В. П. Смирнов, Н. С. Тихонов, В. С. Поснов, председатель совпрофа Н. М. Анхимов, председатель комитета народного контроля С. П. Татаурщиков и другие.

Формально высшая власть в республике принадлежала Верховному Совету, но фактически ее осуществляло бюро обкома партии. Собирались члены бюро на заседания каждую неделю, а бывало, и не один раз. Потом стали устраивать их раз в две недели. Не потому, что дел стало меньше. Между заседаниями работал секретариат, обязанный контролировать выполнение решений, принятых бюро, пленумами обкомов, вышестоящими организациями. Однако случалось, что он обсуждал и те наиболее острые вопросы, которые, как принято было тогда считать, могли быть известны лишь самому узкому кругу лиц. Так что по существу создание секретариата означало стремление верхушки обособиться, еще больше ущемлялась и без того хилая партийная демократия.

В заседаниях бюро, кроме, разумеется, членов его и кандидатов, участвовали заведующие отделами обкома, лица, приглашенные со стороны. В нешироком, но светлом зале с высокими потолками собиралось до ста человек. Вёл заседания обычно первый секретарь обкома. По заведенному порядку начинались они с утверждения кадров. Обычно эта процедура проходила гладко, но разгорались и жаркие споры. Случалось, провалился работник. Ясно, его надо снимать, но он чем-то мил начальству, которое не желает его обидеть и делает всё, чтобы передвинуть провалившегося, как тогда говорили, «по горизонтали». Несогласные возражают. Иногда к ним прислушиваются. Но чаще всего их предложения проваливаются. Побеждает твердое большинство.

Много времени уходило на разбор апелляций. Были дела очевидные: жалующийся нечестно живет, обманывает, проворовался, пьянствует — с таким всё ясно. Решение краткое и простое — исключить из партии. Но много было непростых дел. Вот стоит перед столом, за которым расположились члены бюро, пожилой, усталый человек — председатель Нюхотского рыболовецкого колхоза Беломорского района Поташов. Райком партии исключил его из членов КПСС за то, что он переплатил шабашникам, рассчитал их не по расценкам, а по тому, сколько стоила выполненная ими работа.

— Если бы по расценкам, — объясняет Поташов, — нам не построить бы скотный двор и за год. А они сделали за два месяца. Как работали! Вы бы только посмотрели. От темна до темна. За дело я им уплатил.

Председатель прав. Но бюро подтверждает решение райкома партии. Теперь будут его еще судить. За что? За полезное дело. Не парадокс ли!

И таких парадоксов в то время было хоть отбавляй. Система не позволяла никакой инициативы, зорко следила за тем, чтобы рабочий получил не столько, сколько заработал, а лишь столько, сколько установили бюрократы сверху, ни копейки больше!

А вот в зал заседаний входят мужчина лет тридцати — интересный брюнет и красивая молодая женщина. Он — бригадир совхоза Попов, она — партийный работник Николаева, была инструктором обкома. Они собираются пожениться. Но, оказывается, Попов имеет семью — жену и двоих детей. Бросил их ради Николаевой. Бюро довольно долго выясняет обстоятельства дела.

Вот и заключение:

Председательствующий: «Товарищ Попов, надеюсь, вы поняли смысл выступлений членов бюро. Если вы вернетесь в семью, мы можем ограничиться наложением на вас взыскания, если не вернетесь, исключим из партии за бытовое разложение. Выбирайте».

Попов: «В семью я вернуться не могу и не вернусь».

Председательствующий: «Товарищ Николаева, надеюсь, вы понимаете, что, если не перестанете вмешиваться в семейные дела Попова и не порвете с ним, можете оказаться вне партии».

Николаева: «Понимаю и остаюсь с Поповым».

Их исключили из партии. Они ушли, как мне показалось, с гордо поднятыми головами. Победила любовь. Это слово ни разу не было произнесено на бюро. Но именно она, большая и сильная любовь, одержала победу над параграфами. Я сижу и раздумываю: правильно ли мы поступили? В голове шумит. Еще одно-два таких дела, и она расколется от боли.

Понятно, не разбор подобных дел составлял главное содержание работы бюро. Оно занималось промышленностью, строительством, транспортом, культурой, вопросами общественно-политической жизни. Конечно, члены бюро не были и не могли быть специалистами по всем вопросам. Не раз делались попытки распределять между ними обязанности. Секретари обкома утверждались кураторами важнейших отраслей народного хозяйства. Один отвечал за лес, другой — за сельское хозяйство, третий — за строительство. Секретарь по пропаганде, разумеется, вёл идеологию и культуру. Конечно, такое разделение помогало в какой-то мере более глубоко вникать в проблемы, квалифицированнее решать вопросы. Однако, уж если говорить о том, чего больше всего не хватало бюро, так это компетентности. А отсюда — скороспелые суждения, поверхностные решения, администрирование. Сказывались на стиле работы и оглядки, ожидание того, что скажут сверху. Грешили мы и болезнью разоблачительства. Иные заседания, вместо того чтобы быть уроками воспитания и нравственности, превращались в некие судилища. И все-таки нельзя не признать бесспорным тот факт, что бюро обкома играло решающую роль не только в жизни партийной организации, но и всей республики. Хорошо это или плохо? С сегодняшней точки зрения — это плохо, потому что обком подменял всех и вся. Но в то время иное и не мыслилось.

Поколения

В 1954 году, на втором съезде писателей Карелии, я был избран членом правления. Потом в его состав избирался еще семь раз. Это была дополнительная нагрузка, но я никогда не отказывался от нее. Работа в составе правления тесно связывала меня с жизнью писательской организации, способствовала моей творческой работе, которую я старался не прерывать.

На моих глазах прошли, по крайней мере, три поколения писателей, начиная с предвоенных и послевоенных лет и кончая восьмидесятыми годами. В каждом поколении — яркие литературные имена.

Дмитрий Гусаров. Он дал о себе знать еще будучи студентом второго курса Ленинградского университета. В 1947 году прислал в редакцию журнала «На рубеже» рукопись своей повести «Шумят леса карельские». Редколлегии она понравилась. Я написал Гусарову, что повесть получится, если автор дополнительно поработает над ней, и есть надежда, что в 1948 году она может быть напечатана в журнале. Под новым названием «Плечом к плечу» повесть была опубликована в 1, 3, 4 и 5 номерах журнала «На рубеже» за 1949 год. Первое произведение молодого автора, естественно, далеко от совершенства. Но это был достаточно правдивый рассказ о борьбе с врагом партизан Карелии. Повесть подкупала откровенностью, непосредственностью, Дмитрий Гусаров ведь сам участвовал в партизанском движении в годы Великой Отечественной войны. И нам было странно, что этого не чувствовали в редакции газеты ЦК КПСС «Культура и жизнь», которую негласно возглавлял сам М. А. Суслов. В газете появилась разносная рецензия на повесть. Надо отдать должное молодому литератору. Он не растерялся, не опустил рук, продолжал упорно работать. Теперь литературные его успехи достаточно известны. Дмитрий Гусаров — автор романов «Боевой призыв» и «Цена человеку», оригинального исторического исследования «Три повести из жизни Петра Анохина», романа-хроники «За чертой милосердия», повестей «Партизанская музыка» и «История неоконченного поиска». Главная его работа — «За чертой милосердия» — произведение смелое и глубокое.

С 1954 года по 1965 Гусаров возглавлял журнал «На рубеже» — издание Союза писателей Карелии. В 1965 году «На рубеже» был преобразован в межобластной журнал «Север». С тех пор до половины 1990 года Гусаров был главным редактором «Севера», который популярен теперь не только в северном регионе, но и далеко за его пределами.

В «Севере» опубликованы все мои повести, за исключением «Красивой земли». Почему же она стала исключением? Как всегда, я предложил свою «Волому» — так первоначально называлась повесть — родному «Северу». На этот раз редакция, против обыкновения, очень долго, наверное, более полугода хранила гробовое молчание. Я тоже молчал. Мне было известно, что подготовка к обсуждению рукописи поручена заместителю главного редактора Р. Корневу, которому я не доверял. В конце концов обсуждение рукописи состоялось. Не помню, был ли на нем Гусаров. О характере самого обсуждения откровенно скажу: прошло оно в духе полного и странного единодушия. Повесть была начисто отвергнута с пожеланиями автору новых творческих успехов.

Редколлегия мне ничего не доказала. Я остался при своем мнении. Но ничего не сказал неправедным судьям. Пришел домой, положил рукопись в стол, нимало не надеясь, что когда-нибудь возьму ее в руки снова. Однако произошло непредвиденное. Вскоре после обсуждения Гусаров сказал мне, что главный редактор «Невы» Попов просил его порекомендовать для журнала что-то стоящее из работ писателей Карелии.

— Что же ты порекомендовал? — спросил я его и был огорошен ответом:

— Твою «Волому».

Гусаров не сказал, почему он сделал такую рекомендацию, а лишь добавил, что из «Невы» мне позвонят, мой телефон у них есть. Я тоже не стал вдаваться в подробности. Через два или три дня после нашего разговора из Ленинграда позвонил сам Попов. Конечно, я немедленно выслал «Неве» рукопись.

Спустя, возможно, неделю — не больше, меня пригласили в Ленинград. Редколлегия «Невы» немногословно, но дельно и точно разобрала повесть, высказала рекомендации. С основными я согласился, против некоторых замечаний возразил. Меня поддержал член редколлегии Геннадий Гор. «Правильно! В конце концов, дело самого писателя, как подать ту или иную деталь».

Возражения мои были незначительны. Я около месяца обрабатывал повесть. В четвертом номере журнала «Нева» за 1968 год «Красивая земля» была опубликована. Затем она была издана отдельной книгой, стотысячным тиражом.

Ульяс Викстрем. Это был человек целеустремленный и основательный. Много работал. Он — автор известного исторического романа «Суоми в огне» и других произведений, в которых рассказывается о финской революции 1918 года, ее героях, о рабочем движении. В 1984 году, уже после смерти писателя, опубликован его роман «Марфа и ее дети». В нем рассказывается о Карелии, о жизни ее людей в недавние годы. Викстрем известен также как переводчик и литературный критик. На протяжении шестнадцати лет был главным редактором журнала «Пуналиппу».

Викстрем не умел и не хотел приспосабливаться к обстоятельствам, говорил, что думал, был тверд в своих убеждениях, не изменял им. Его дочь Тертту — писательница — рассказывала: из командировки в Финляндию Ульяс Карлович привез книгу «Доктор Живаго». В то время роман Бориса Пастернака был у нас предан анафеме. Опасно было не только читать, но и вспоминать о нем. Викстрем достал из чемодана объемистый том и, подав его дочери, сказал:

— Поставь на видное место. Хорошая книга.

Помню, мы принимали в правлении Союза журналистов Карелии известного финского писателя и журналиста Паули Мюллямяки, являвшегося в то время главным редактором популярного финского журнала «Апу». Он много ездил по Советскому Союзу, написал книгу о долгожителях Кавказа. С ним, человеком образованным, демократичным и общительным, легко было разговаривать. Беседа шла непринужденно. Но вот Мюллямяки сделал нелестное замечание в адрес финской революции 1918 года. Викстрем категорически не согласился с ним. Мюллямяки снисходительно улыбнулся:

— Вы не знаете истории.

Викстрем побагровел:

— Нет! Это вы, господин Мюллямяки, не знаете или не хотите знать подлинной истории!

Помолчав и успокоившись, Викстрем стал обстоятельно обосновывать свою точку зрения.

Мюллямяки возражал вяло, а потом в подробном репортаже о беседе с нами, напечатанном в «Апу», признался, что встретил в лице Ульяса Викстрема достойного оппонента, к которому относится с уважением.