Помоги проекту - поделись книгой:
Максимум падает на следующие предударные сильных времен М/2,5/ – 7, Б/3,4/ – 7, Ш/3,1 / – 4, Ч/4,1 / – 4. Управляющие слова: Море, шум, счастье, было. Как видим, даже не привлекая согласные слабых времен, мы находим план-программу стихотворения. Это свидетельствует о большой простоте, однако разнообразие словаря конечно больше, чем у Маяковского, доведшего упрощение Брюсова до полного оголенья схемы. Если помнить, как сильна была теория обнаженья приема у идеологов передового искусства, под чьим влиянием начинал работать Маяковский – эволюция станет понятной. Исключительная музыкальность Брюсовского стихотворенья обязана собой: большой выдержке в выборе гласных; на первом сильном преобладает А, на втором О; игре на согласовании согласной заударной (преобладает Р); согласование сильных времен как горизонтальному, так преимущественно вертикальному, иногда под углом. Правда, это согласование не очень планомерно и редко захватывает более трех строчек, однако это обстоятельство, объяснимое импрессионистской манерой с одной стороны, замкнутой формой четверостиший с другой, компенсируется широким развитием эпизодических аллитераций, в значительной мере звукоподражательных, при выдерживании принципа обращенной аллитерации, т. е. все того же согласования заударной. Вокруг одной согласной Р собираются столь противоположные значением слова, как радость, море, бор, горе. На символическое самодовленье она конечно претендовать при таком способе употребленья в области чистой фонетики не может, но смысловое ее подчиненье несомненно. Гипотеза, по-видимому, начинает себя оправдывать. Характерно и то, что иллюстративная «звукопись» (термин В. Брюсова) в данном стихотворении не вырывается из общей схемы, а группируется вокруг максимальных согласных и гласных:
Это лишает иллюстративную согласованность ее всегдашней опасности: внешности и неорганичности, какими грешили так часто символисты вроде Бальмонта, Вячеслава Иванова, не упоминая уже о Блоке, с явной надуманностью вводившем этот прием, к счастью для себя довольно редко, чего нельзя сказать о двух первых.
Нечего говорить, что русский кубизм, быстро переименованный в футуризм, был верен своей теории обнажения приема и композиционных «осей»12. Если припомнить, что его учителем был архаизм, и что Вячеславу Иванову принадлежит не малая заслуга в совращении на этот путь и соблазн к грамматическим упражнениям юношей, тяготевших к лиризму Блока, понятным станет топорность обработки словесного материала у наиболее ярких представителей раннего русла этого поэтического теченья. Это наследство они по праву стяжали от своего первого учителя и, конечно, эту законную операцию они за грех не считают. Они совершенно справедливо полагают гордиться этим, и хотя кройка их работы и не совсем бывает ладна, за то сшито их изделие крепко, хотя и суровыми нитками, если не просто дратвой. Надо надеяться, что в будущем, однако, а этому мы имеем предвещанья в работе наших молодых поэтов, с материалом их станут обращаться с несколько большей заботливостью.
Дабы утешение это не казалось голословным и не могло быть отнесено в разряд метафизических, посылаю сомневающихся к стихам Агапова и Сельвинского13.
Изучение мастерства этих молодых поэтов затрудняется, впрочем, ограниченным числом напечатанного по их рукописям материала. Сожалением этому горю не помочь. Спрашивать у редакторов бесполезно: тому последуют пункты, почему и цитата: СЕЛЬВИНСКИЙ, Улялаевщина, гл. III, стихи: 109–128 и 145–156.
В этих тридцати двух стихах интересно проследить участь и влияние магистрального слова «ЦАРИЦЫН»: магистрал «УЛЯЛАЕВ» потребовал бы от меня анализа всех 208 стихов отрывка.
До приводимых стихов применяются оба сочетания «Ц», заданные магистралом: магистральные фракции: «ЦР» и «ЦН», они предварительно обгоняют изложение, появляясь в стихах: 34 (заеРНИЦких), 54 (мокРЕЦ) с тем, чтоб провести магистрал на сильнейшем ударении (концевом) стиха 61‑го. После этого имеем стих 82 и стих 84: «сеРдЦе» и «ТуРЦий».
В дальнейшем, как будто, картина знакомая – по Маяковскому (122, 124, 126–128, 145, 148, 152, 154, 156) магистрал на сильных временах и в рифмах. Однако мы находим в первом отрывке очень искусную разработку магистрального зачатка, полученную путем деградации, исполняющую роль подготовительного звучания. Слово «ЦАРИЦЫНА» (112) смягчено в одном из «ц» на «з» и во второй объемлемой гласной с «ы» на «и» (операция облегчется наличием в магистральном слове среднего «и», которое за нейтральностью опускается). После этого, магистральные фракции: «ЦР» (теперь уже «ЗР») и «ЦН» в повторе, схемы АВ-АВ: ВА ВА, при сохранении порядка объемлемых гласных, дают имитационный магистрал в виде слова «РАЗНИЦА» (113). Этот новый имитационный магистрал разрабатывается в стихах 114, 119, 120, сопоставляясь с натуральным в этом стихе, путем сложного фонетического хода.
Приключения его таковы: «раЗНица», в сочетании с первым словом следующего стиха – «днем» – дает на первом сильном времени: «поЗДНей» (заударная и предударная группа), а на втором того же стиха (114) – смысловую антитезу: «РАНее». Любопытно, что здесь мы встречаемся с хорошо знакомым явлением образования смысловой антитезы из одного основания (фрейнд-фейнд, друг-враг).
После краткого, очень выразительного в своем циклическом построении побочного эпизода, связанного с разобранной рифмой 114–116 и посвященного неудаче эсеровской пропаганды (ЧЕСТь – уЧРедиТельное – ЧеРТякам – ЧуРбан – языЧЕСкий) мы имеем (ст. 119) на первом сильном: «ниЗИНам» (предударная группа слова «разница» расщепилась вокруг неизменной ударной). Далее в стихе 120 путем двойной операции смягчения (н‑м) и восстановительного отвердения (з‑ц) из фракции «низ» образуются – «миз» и «инц» сводимые в слово «мизинца», возвращающего нас к магистралу (ЦариЦыНа).
Подготовительный характер подчеркнут обращенным видом фракции (сохранена инверсия АВ-ВА, играющая роль в образовании разобранной выше имитации).
Теперь, непосредственно, следует полное и последнее проведение имитации словом «беЗыМяННого» (НиЗиНаМ), после чего уже допускается двойная реприза магистрала в стянутом (ЦыЦ оН) и натуральном виде (ЦаРиЦын).
Из этого и далеко не полного обзора, видно, насколько поэты, сменившие футуристов, обогатили фонетическую схему своих произведений, и насколько глубже проникает конструктивизм в существо подлежащего оформлению словесного материала.
Международное положение*
Поэтическая обстановка данного момента может казаться во многом чрезвычайно благоприятной конструктивизму. Военный разгром материальных ценностей делает невозможным консолидацию симпатий к разрушительным методам футуризма, всяческие попытки материального восстановления и материального строительства, естественно вызывают к жизни тенденцию к рассчитанной прочности словесно-возводимых сооружений.
Отсюда может казаться, что конструктивизм – явление поэзии СССР Должен иметь близких родственников, братьев и союзников в поэзии западного материка и западной оконечности нашего Старого Света.
Многим поверхностным наблюдателям может показаться убедительной та тенденция к упорядочению футуристического «свободного стиха», которую мы наблюдаем в настоящее время в группе Ж. Кокто1 (Франция), так и среди «левых» группировок С. А. С. Ш., где «Крайний из крайних» – Максвель Боденгейм, все чаще обращается к «упорядоченным», если не прямо «законным» размерам стиха.
Концевое созвучие возвращается, о нем начинают проявлять трогательную заботу, ему дают связывать строчки по самым сложным и заново изобретенным схемам с нечетными числами в основании (троекратные, пяти кратные рифмовки – ассонирования постоянные явления во французской лирике наших дней) внутренняя фонетика стиха начинает делаться областью усерднейшего приложения усилий немецких экспрессионистов, семантика литературного языка разнообразится введением возможно большего количества слов, образующих технически – словесное наполнение среды, в которой авторы умещают повествовательный элемент своей лирической темы. И страх и щеголянье местными или профессиональными особенностями диалекта отошли в прошлое.
Разница нашего конструктивизма от всех зарубежных течений, конечно, не в названии – никто из нас не может запретить каким-нибудь зарубежникам принять этот титул конструктивизма, разница тем более не в элементарно обнаруживаемых технических сходствах – различие лежит в самой сущности творчества конструктивистов СССР и их иноземных современников.
Мы отличаемся от них тем же, чем процесс технического строительства нашей страны отличается от всех разновидностей «восстановления» проводимых в странах Лиги Наций3 или у «потерпевших» держав. Основное различие заключается в назначении любого технического приема, в целевой установке нашей техники, в отказе нашем от принципа самодовлеющей формы и в замене его принципом подчинения каждого технического приема заданиям агитации или пропаганды4.
В этой области мы не имеем и не скоро будем иметь союзников во всех странах Запада, поэтическая культура которых строится на принципе самодовлеющей красоты. Красота на принципе наименьшего сопротивления усилию, все же сводится в конце концов к идеалу безделия.
Этим «идеалам» противостоят положения наибольшей нагрузки материала, планового использования возможностей его характера, систематическое исследование известных естественных богатств языка и разведка его новых образований, а наконец и выше всего этого подчинения всей поэтической деятельности задачам оформления пропаганды тех основных общих и конкретно возникающих методов мировой перестройки, какими существует и какие осуществляет СССР, в пределах и за пределами дипломатической географии.
Если на Западе у нас найдутся единомышленники в этом (а они не найтись не могут) – мы сможем приветствовать таких союзников, но, пока ясно одно – в числе современной нам официальной поэзии Америки и Западной Европы искать их праздный и потому расточительный труд.
Распространение конструктивизма*
Значительность и жизненность любого художественного течения определяются способностью его воздействия на окружающее искусство. Конструктивизм, как школа еще очень молода. Тем не менее степень его влияния на современную литературу весьма высока, а область распространения этого влияния настолько разнообразна, что приходится удивляться быстроте с какой оно проникает во все области современной ему литературы, кажется достаточно забронированные от внешних воздействий.
Примеров можно привести очень много, но во избежание протокольности проводимого исследования, вовсе не претендующего на характер судебного следствия, здесь ограничимся только беглым обзором их, удовлетворяясь приведением компетентных отзывов, подтверждающих заявление конструктивистов, которых иначе могли бы упрекнуть в предвзятости.
Еще в прошлом году [1926], критика «Красной Нови»1 отметила стилистические изменения в прозе популярного Всеволода Иванова и определила их как «усвоение приемов московских конструктивистов»2. Дело шло о так называемом «локальном принципе»3. Это основоположение конструктивистов оказалось по-видимому первым элементом, заставившим открыть двери его влиянию. На примере Вс. Иванова сказались последствия нашего (конструктивистов) тезиса о необходимости для поэзии бить прозу ее же оружием в ее же области4.
Если влияние конструктивистов поэтов на вполне сложившую прозу кажется удивительным – влияние их на поэзию современников не может уже поразить кого либо. В данном случае более интересен не самый факт, а характер и последствия такого влияния.
Принцип повествовательности поэмы, неоднократно прокламировавшийся конструктивистами, доставил широкую известность поэту Уткину, в его наиболее популярной вещи: «Рыжем Мотеле»5. Очень характерно, что и здесь широкое применение нашел себе «локальный принцип» конструктивистов. Вспомним хотя бы луну – золотую ермолку, взошедшую над еврейским местечком.
Что это было именно влияние, свидетельствует попытка Уткина отделаться от него в дальнейшем, а что влияние было хорошее и для Уткина спасительное, видно из того, что последующий сентиментальный лиризм этого поэта не дал ни одного произведения, стоящего на уровне его поэмы «О рыжем Мотеле».
Н. Ушаков в своей книге «Весна Республики»6 широко использует приемы локального метода, но у него влияние конструктивизма идет и глубже. Он воспроизводит форму служебного рапорта, заимствуя ее из сборника «Госплан литературы», где Сельвинским опубликована поэма-прототип7. Ушаков идет вслед за Сельвинским в использовании местных акцентов, вводя этнологическую речевую характеристику в стих.
Приводя эту цитату, Вешнев (Кр[асная] Новь)8 выражает мнение, что стихотворение «Зеленые», откуда она взята – «совсем пародия на И. Сельвинского». Пародия, не пародия, но полное и безоговорочное подчинение методу – несомненно.
Однако наиболее яркий пример силы воздействия конструктивизма на современников дает поэзия В. Маяковского9, поэта, казалось бы давно закончившего свой карстовый период.
Еще в своей статье «Как писать стихи»10 Маяковский, объясняя способ создания своей поэмы на смерть Есенина11, указывает, что Есенин был поэт, поэтому и определения поэмы, ему посвященной, должно браться из области литературного его окружения. Это буквальное и точнейшее применение все того же локального принципа конструктивистов.
В поэме «Хорошо!» Маяковский, желая совладать с повествованием, обычно ему не дающемся, обратился к методу прозаической инфляции, предъявленному Сельвинским в «Улялаевщине». У Сельвинского:
(«Улялаевщина», страница 73)
(То же, страница 76)
У Маяковского:
(«Хорошо!», страница 18)
И как всегда, усвоение чужой технической позиции переходит в текстуальное заимствование:
Сельвинский:
(«Улялаевщина», страница 19)
Маяковский:
(«Хорошо!», страница 70)
Сельвинский:
(«Улялаевщина», страница 146)
Маяковский:
(«Хорошо!», страница 18)
Матушка, к которой денщик послал офицера, встречается только в одном стихе и могла называться как угодно: повествовательного значения ее наименование не имеет никакого и, однако, отчество ее точно воспроизводит отчество героя Сельвинского до бесчувствия, до бессознательности.
Характерно не только то, что молодая школа влияет вообще, характерно, что она влияет всеми своими приемами – это показывает, что, провозгласив их теперешнюю насущность, она была права. Характерно и замечательно, что ее влияние распространяется по всем линиям литературы нашей, и в прозе и в поэзии одновременно. Она имеет право гордиться тем, что научила старейших себя поэтов делать то, чего они до ее уроков делать не умели12.
Справка*
О стихе равночисленного ударения, который теперь все больше входит у нас в силу и о патенте, на открытие которого скоро начнут спорить, не мешает выяснить следующее: «первая часть последующей поэмы была написана в 1797 году… размер… собственно говоря не является правильным, хотя и может показаться таким, будучи основан на новом принципе: именно в построчном исчислении не слогов, а ударений. Если первые могут изменяться от семи до двенадцати, число ударений во всех стихах остается равным четырем. Несмотря на это и встречающиеся вариации в числе слогов введены не произвола и не условности ради, но в соответствии с переходами в природе образного строения и выражения страстей». С. Т. Кольридж. Предисловие к поэме «Кристобель» (1816)1.
Как видим «открытие» насчитывает порядочную давность. Но Колумб приехал в Америку, открытую до него Эриком Красным2, подвиги которого настолько предшествовали отваге будущего вице-короля, что высокое качество их забвения являлось лучшим правом на новость открытия.
«… Размер „Кристабель“, применяемый ее автором в совершенстве, вероятно, сильно испорчен нашему теперешнему восприятию ассоциацией с фальшивыми упражнениями Вальтера Скотта и еще более фальшивыми упражнениями лорда Байрона, перенявшими этот метод стихосложения. С тех пор он был до крайности опошлен…» (Колье3, 1923 год).
Я бы не приводил этой справки, если бы такие вещи писались в маленькой деревушке под Геркуланумом4 в начале первого года новоевропейского летоисчисления.
Кавалер де Сеньяль5, поставленный перед очевидностью своего самозванства, заявил, что азбука ему принадлежит, и поэтому он имеет полное право использовать ее буквы для составления себе имени, какое ему заблагорассудится принять.
Под именем Локального Метода разумеют применение к образованию тропов – элементов речевого материала, образующего словесную среду субъекта изложения. Этот метод, таким образом, покоится на принципе исключения и ограничения.
Ограничение не есть ограниченность, хотя смешивать эти понятия есть тьма охотников. Надо сознаться, что локальный метод на первых порах своего существования именно в их руки и попал.
Что может заставить человека ограничивать свою речь определенным словесным материалом? – Как бы спрашивал себя автор и отвечал: собственная ограниченность этого человека!
Может ли труп являться собственником? По здравому рассуждению нет. Но скряга, живущий в постоянном страхе за свою собственность, не мирится с такой очевидной истиной. Область его суждений ограничена его страстью, и он говорит: «Украв ключи у трупа моего»6. Женоубийца7, вспоминая свою вину перед умершей, любовь которой он вызвал рассказами о своих путешествиях, в публичном своем покаянии характеризует свои поступки цитатами и тропами из этих рассказов. И Пушкин, и Шекспир, и аттические трагисты знали локальный метод, как характеристику мономанов. Локальное ограничение тропа было ограниченностью безумства.
Однако человек может родиться ограниченным или стать таковым по условиям воспитания. Локальный метод его речи, тогда уже не будучи несчастием Отелло, может оказаться чем то вроде позора, а явлением смешным во всяком случае будет. Поэтому комики так любили пользоваться этим приемом. Поэтому неизбежными персонажами юмористов являлись люди либо от роду чем-нибудь ушибленные, либо глухие провинциалы, либо ослепшие ко всему в мире специалисты. Перенесенные в Другую среду они говорят «не к стати» этой среде, результаты для них получаются разные, а читателю неизменно смешно. От старинного «Канун Да ладан»8 до рассказов Аверченко и О’Генри. До первых годов нашего века Локальный Метод казался бесспорной вотчиной юмористов.
Дж. К. Честертон – патетический иронист – в романе, вышедшем задолго до появления Лачербы9 и прочих манифестаций Маринетти с компанией10, развивал теорию локального метода городской поэзии. Его герой, умный и патетический человек, органически не может пользоваться деревенскими и растительными формулировками речи. Старейшее английское клише для описания красоты своей очаровательницы: «лилии и розы сражаются на ее щеках» он заменяет таким тропом: «трамвай А борется с трамваем Б за площадь щек моей возлюбленной» (где трамвай «А» – красный, а «Б» – белый: дело происходит в Лондоне)11.
Футуристы (западные) охотно применяли иронию и прямо развивались под сенью развесистого Сатирикона12. Маяковский признает свою преемственность от Саши Черного13. Честертоновский локальный метод урбанизма принят был ими всерьез и всерьез проводился. Роль его была служебная, на потребу 100 %ного урбанизма. Срывы в деревенщину бывали, да где же в тогдашней России найти было 100 % горожанина?
Не в пример откровенности Маяковского, пролеткультовцы14 тщились отрицать всякую свою преемственность от автора «Войны и мира»15.
Это не помешало им работать по шпаргалке Маяковского. От себя они внесли только одну поправку: локальный метод был обращен на потребу доказательства 100 %ности их пролетарской культурности. Следуя еще не выведенному тогда предписанию одного из героев Н. Эрдмана и предвосхищая его, требовали «чтобы все харчи у нас были пролетарского происхождения»16. Гастев, Садофьев и Василий Казин17 дали весьма выразительные доказательства последствий упорства в проведении этого принципа. Если же и у них случались срывы то… См. конец § 12 и то, что писалось о «пролетариате военного времени».
Таким образом, Локальный метод, ограниченный сам по себе, подвергался еще и ограничению техническому – целевому. Ограничение это производилось во имя бытовой или политической эстетики. Возможно ли построение Локального метода, ограниченного самодовлеющей эстетикой самого локального метода? Теоретически, как будто возможно. На практике эта возможность тоже была использована в худших вещах Мандельштама. Такое произведение, как поэма «Венецианской жизни темной и бесплодной»18, имеющее своим заданием коллекцию всех общих мест до вышеупомянутой Венеции относящихся, таит в себе огромные возможности использования.
Такое произведение можно с величайшим успехом читать от конца к началу, от середины к началу и т. д., переставлять строфы, переставлять стихи и полустишия – стихотворение ничуть от этого не пострадает. Гоголевский Петрушка19 (ныне один из создателей формального метода и поборник искусства медленного чтения20) дожил наконец до широкого признания правоты своих литературных воззрений.
И тем не менее, локальный метод теперь, наконец, начинает вырисовываться, как могучее орудие поэтического построения. Настоящее применение его возможно только при наличии повествовательного стиля в поэзии.
Требуя развития субъекта поэмы, перемещая действие, вводя новые, дополнительные и побочные элементы – повествование строит поэму из ряда взаимовключенных и переключающихся тем. Каждая из них локализована в той или иной среде, локальный метод в приложении к каждой из данных тем естественно сохраняет свою ограниченность, но совокупность локально построенных тем ничем не ограничена, кроме цели повествования.
Поделиться книгой: