Помоги проекту - поделись книгой:
Денег на билет у Франсиско, разумеется, не было. Билет на самолёт стоил рублей 800 — это почти четыре моих месячных зарплаты, а я получала хороший оклад в Торгпредстве. Но такая сумма появилась у меня после того, как я ушла из УпДК и устроилась — неофициально — референтом в Консульство Перу. Там меня ждал оклад в 400 руб. и какая-то дополнительная сумма в валюте. Посол Перу взял меня на испытательный месячный срок, посадил в архив, и после того, как я разобрала и привела этот архив в порядок, оставил и очень хорошо ко мне относился. Но в июле я опять, уже добровольно, оставляла свою редкую по удаче работу, и полетела на Кубу. Наш медовый месяц был прекрасен, несмотря на дикую жару и духоту в помещении — типа ангара, с алюминиевой крышей, — где обитал Франсиско; это была задняя пристройка к старому деревянному дому, состоявшему из четырех проходных, постоянно открытых комнат, в которых проживала старая хозяйка дома, которую я сразу не взлюбила, т.к. она была gusanos, т.е. против кубинской революции и Фиделя. И она меня взаимно. Она, например, открывала всё время из форточку, выходившую из её кухни в наш душ, а я ее упорно закрывала, т.к. не хотела, чтобы слышали наши разговоры. Я была, в общем-то, неправа; с возрастом я поняла, как не хватает старому человеку воздуха в жарком климате. Но тогда мне казалось, что она это делает из-за вредности и любопытства. Но мы редко находились дома, а чаще в доме старшего брата Фр-ко, его приветливой жены Исабель и двух выросших детей. Пако возил меня в Матансас, его родину, ездили на пляж Варадеро, который рядом с Матансас; мы ходили по ресторанам, мне всё было в новинку, мне всё было интересно, я пила самый вкусный коктейль Дайкири — нигде больше он не был таким вкусным; на мой день рождения мы побывали на концерте знаменитой Тропикана, были в Национале, Интуристе и конечно. ездили на пляжи Гаваны. Правда, он был очень недоволен, когда я встретилась с Виолетой и осталась у нее ночевать, и спали мы в одной кровати, т. к. другой не было, как и места для нее (она жила в маленькой комнатушке), Франсиско недоумевал, как можно было мне спать в одной кровати с женщиной, а я возмущалась его инсинуациями. — в нашей культуре это было нормально, в те времена она не предполагала никаких извращений. В середине августа я возвращалась в Москву — виза была дана на один месяц. Когда я после долгого перелета (16 часов!) проснулась в своей квартире и, открыв глаза, увидела стены нашей комнаты, я застонала от досады, что я вернулась в нашу убогую серую действительность и что, когда ещё я смогу снова оказаться на Кубе рядом с Пако.
Только оценила я его совсем не сразу. Во-первых, он был на 12 лет старше меня и его возраст соответствовал его лицу; во-вторых, у него не было выигрышной внешности: маленький рост, маленький носик, небольшие залысины; и, в-третьих, он плохо говорил по-русски (несмотря на то, что уже несколько лет жил и учился в Москве, и я стеснялась его речи, когда он говорил с мамой или еще с кем-то в моем присутствии. Но я видела, что он очень в меня влюблен, и это нельзя было проигнорировать. Ведь лет мне было под сорок. У нас начались (не сразу, не сразу) близкие отношения, и я столкнулась с так скажем, запущенным его мужским состоянием. Это означало, что он давно не практиковал интима. Он мне сказал, что давно уже, лет пять не спит со своей женой, но живет ради детей и дети ничего не знают об их разрыве. Ему я поверила. Потому не пренебрегла им, а помогла. Но — был еще один фактор: Франсиско не мог справиться с нервами, когда оказывался рядом со мной, его охватывала эмоциональная дрожь, он, казалось ему, был рядом с кинозвездой что ли, и это ему мешало еще очень долго…
Как-то в феврале я была в гостях у знакомой Беллы, она мне гадала на картах, и говорит: «тут кавалер, он в годах, он в казенном доме, и он стремится к тебе». Ну, как-то так, смысл такой. Тогда я приезжаю домой, звоню в общежитие МГУ и прошу к телефону Франсиско (телефон общий на этаже в коридоре). Почти уверена, что услышу: нет тут такого. Но пошли звать, я жду в недоумении и вдруг слышу его глухой голос: алё? Я опешила. Говорю: это Франсиско? Ответ: Si, mi amor. Я спрашиваю: а ты знаешь, кто звонит? — Si, mi amorcito lindo. Я думаю: ну, попала, точно, это не со мной, это он кому-то ещё, после стольких-то месяцев молчания. Как он будет выкручиваться, когда поймет, что это я звоню, а не его какая-то новая «аморсито». И самой так горько, что он меня забыл, выходит. А он мне: «это ты, Люденка, я тебя сразу узнал». Ну, ладно, полегчало мне. Спрашиваю, когда приехал? Говорит: сразу после Нового года. «А почему же не позвонил? — „Но ты же сказала, что всё со мной кончено, если не разведусь. А я пока не смог. Правда, я ушел жить в другой дом“. Ну, ладно, хоть так. Предложила ему встретиться как-нибудь. Он говорит: " Завтра можно?» — «Можно, я думаю». Мы встретились. Он рассказал мне, что несколько раз приезжал к метро Семеновская и стоял на выходе, надеясь увидеть меня, идущей после работы из метро. И раз или два увидел. Но не подошел: «Ведь я не выполнил обещание!»
В первых числах января Фр-ко улетал на Кубу — все его аспирантские дела закончились. Через пару месяцев я получила от него официально оформленное приглашение поехать к нему. Он жил в каком-то доме своей старой дальней родственницы. О том, как происходило мое получение разрешения на выезд из страны, я уже писала.
прочитала на двери, что ее пока нет, но по любым вопросам обращайтесь рядом в комнату No… Ну, не ехать же мне обратно с Ленинских гор на Семеновскую просто так, и я постучалась в обозначенную комнату. Открыл мне кубинец не слишком молодых лет небольшого роста неафриканской внешности, в общем, так себе, дядя. Я объяснила цель приезда, и он любезно согласился передать мою посылочку своей соседке для последующей передачи по адресу. Он не спешил отпускать меня, хотя очень извинялся, что не может предложить чая, т.к. вся посуда уже упакована и через дня два-три они должны освободить общежитие для подготовки комнат к принятию гостей Олимпийских Игр. А дело было 15 апреля 1980 года, я почему-то запомнила этот день, может быть потому, что он был очень теплый, я была от солнца разрумяненная и сама чувствовала, что выгляжу очень симпатично. И я заметила, что он это заметил. Он вышел из комнаты, чтобы проводить меня до лифта и спросил мой номер телефона «на всякий случай», когда вернется, а вернуться должен был только к октябрю. Когда он вернулся, он позвонил мне уже где-то в ноябре и спросил, могу ли я помочь ему с переводом его диссертации. Он учился в аспирантуре на юридическом факультете. Мы встретились, где — я не помню, кажется, на Ленинских Горах, помню только, что он поехал меня провожать и в метро сильно кашлял через каждое слово, что меня слегка раздражало, потому что связного разговора не получалось, он все время кашлял и закрывал рот, и это не способствовало моему женскому интересу к нему. (Он потом рассказывал, что страшно нервничал, и кашель от этого только усиливался). От м. Семеновская до моего дома ходу минут 12—15. Он шел со мной, но, когда надо было пройти уже последний участок пути до дома, я, вообразив, что он, чего доброго, намеревается напроситься на чай, остановилась и сказала ему (наверно, не слишком вежливо), что дальше провожать меня не надо, сама дойду. На это он (страшно обидевшись) ответил, что я, возможно, имела дело с другими мужчинами, но что до него, он собирался довести меня до дома и там распрощаться, и что никаких других мыслей в голове не держал, просто привык быть галантным с женщиной и проводить ее считает своим мужским долгом. Всё это было правдой, и Франсиско был такой, вот только я имела опыт и с другими cubanos… Потом я уехала с группой туристов на маршрут и не помню, то ли я ему позвонила недели через две, то ли он сам. Сказал, что простудился и болел. Мне надо было как-то замять свою неудачную фразу, и я предложила куда-то сходить. Он с радостью согласился. Так мы не очень часто встречались, моя работа не способствовала частым встречам, да меня и не тянуло. Наши отношения стали развиваться уже весной, когда я стала приезжать к нему в комнату общежития, чтобы заниматься переводом его темы. Тема диссертации была связана с Уголовным Кодексом Кубы.
Юля
Когда Юленьке было шесть лет, у нас с мамой произошла очередная крупная ссора. Маме не так давно была сделана операция по удалению матки в связи с фибромой, после этого она стала особенно нервной. Она упрекала меня, что я мало занимаюсь с дочкой, много гуляю с «Тамаркой». Все свои недовольства она высказывала в присутствии ребёнка, говорила ей про меня в третьем лице: «Твоя мать, она…«и — что-нибудь не очень доброе про меня. Мы ругались на повышенных тонах, Юля закричала, я её попыталась увести в другую комнату, но …у неё отнялись ножки, идти она не могла. Мы обе были в ужасе. Вызвали скорую. Приехал врач, посмотрел Юлю, предположил, что это кратковременный «парез» и спрашивает: «Дома останешься или поедешь со мной в больницу?» А мама всё продолжает меня ругать, Юленька говорит: «дома не хочу», и он, глядя на маму, говорит: «И правильно». Юлю положили в морозовскую больницу, в неврологическое отделение. Скоро ножки стали шевелиться. Ей сделали другие обследования, энцефалограмму, ничего органического, к счастью, не обнаружили. Через недели две выписали. (Потом наблюдались у профессора, которая рассматривала этот случай, как довольно редкий).
Когда Юля перешла во второй класс (1976 год), мы сняли на лето комнату в одной деревне около Павловской Слободы (Рижское направление). У Юли были неустойчивые ножки, она много падала и вот как-то раз она упала и не смогла подняться. Нужно было везти Юлю в больницу; с трудом нашли машину, повезли в травмопункт, а оттуда её на скорой отвезли в русаковскую больницу. Определили компрессионный перелом позвоночника. У мамы, услышавшей слово «перелом», случился острый приступ гастрита и её тоже положили в больницу. На какое-то время я осталась одна со своей бедой. Юленька лежала на вытяжке около месяца, а потом её отправили в ортопедический санаторий под Москвой, где она могла только лежать — на спине или на животе, и так два месяца. Ей делали массаж и другие процедуры.
Всё это подкосило маму. Несомненно. Но Юля была не вольна, и я не собираюсь бросить на неё какую-то тень. Лет до двадцати пяти в несчастьях и комплексах детей виноваты родители, потом — дети сами их преодолевают. Если смогут.
Юленька, дочурка, я люблю тебя! Будь счастлива, и береги себя, моя сиротинушка!..
В общем, Юля стала морить себя голодом: подойдёт к столу, возьмёт кусочек черного хлеба, понюхает, отложит и уйдёт. Позже я узнала про такой диагноз — «анорексия». А потом и — «булимия», «дисморфофобия». Всё это у нас было. Но я не хочу описывать это в деталях, только скажу, что было очень тяжело всё это наблюдать, с этим жить, с этим бороться, и в этом стрессе я и бабушка жили ещё много лет.
* * *
Потом Юля неожиданно для нас увлеклась религией, абсолютно запрещённой в то время, она запиралась в маленькой комнате, молилась, писала что-то в дневнике и рисовала каких-то антихристов.
Юля всё это чувствовала. И это, плюс её врождённая нервность, плюс характер, больно сказались на ней. Она всегда была своенравной. А к подростковому возрасту это стало приобретать другие формы.
Она продолжала скрывать свою фигуру, хотя и так была худа, и утягиваться.
Летом ездила в лагеря, (как и я в своё время). Но однажды, лет в 12 сбежала из лагеря. Что-то ей там не понравилась. И сама, без денег, добралась до дома.
Конечно, бабушка ею занималась больше, тем более, когда я стала работать гидом и была в отъездах. Бабушка любила свою Джулию самозабвенно, наверно, всю свою тогдашнюю нелюбовь ко мне (а и, правда, за что ей тогда было меня любить-то!) она воплотила в двойную любовь к ребёнку…
Впереди, в возрасте 16—18 лет поводов для наших переживаний стало ещё больше. Юлю очень штормило, нам было страшно. Но я не буду об этом писать, Юля помнит свои безумства, и этого достаточно.
Юля училась на 4 и 5, правда, у неё был ужасный почерк, но я давно оставила мысль работать над её почерком — это было невозможно, у меня не хватало терпения. Ещё она очень любила читать.
С 5 класса у Юли была очень активная классная руководительница. С ней они ходили в походы, ездили даже в Гурзуф на весенние каникулы. (Отношения с ней мы поддерживаем до сих пор). В школе Юля продолжала хорошо учиться, но, мне кажется, она выезжала на прежних знаниях и репутации хорошей ученицы.
Да, бывают у неё приступы гнева, когда она теряет над собой контроль, и это точно, как было у папочки. Но во всём остальном это добрейшей души человек, помогающий всем и вся. У неё живой ум, высокий интеллект и прекрасное чувство юмора. К сожалению, не очень крепкое здоровье и частые головные боли.
По определённым причинам мне все же тревожно и неспокойно за дальнейшую жизнь дочери, за ее старость. Надеюсь только на Тимошу, сегодня он добрейшей души мальчик, только бы его не испортили обстоятельства…
К выпускному вечеру Юля часа три примеривала, сшитые в ателье «Детского мира» специально для этого события, два платья — розовое и голубое; надевала то одно, то другое, а потом надела сверху чёрную куртку и так и оставалась в ней весь вечер. Мы, наблюдая всё это, страшно переживали.
У неё есть свой небольшой бизнес, она прекрасно водит машину и много на ней путешествует. Уже не я, а она помогает мне деньгами.
Юля долго шла к своему апогею. И это время пришло. Сегодня она, Слава Богу, вполне успешный человек, на ней держится её семья — муж и сыночек, которому Юля смогла дать жизнь в возрасте сорока лет.
Не один раз, когда я к ней прилетала, (а живёт она в Нью-Йорке), узнав, что я мама Юли, ко мне подходили и в церкви, и на ее работе женщины и благодарили меня за то, какая у меня прекрасная, добрая, умная дочь. Я слушала и только диву давалась.
Откровенно говоря, я и не могла предположить такое.
Отношения у меня с матерью были плохие. Она считала, что моя жизнь должна была быть сосредоточена только на дочери. У меня так не получалось, я всё хотела своей личной жизни, я искала «своего принца». (
Потом у Юли начался комплекс фигуры. Она была предрасположена к полноте (точно не в меня), и я дважды — в минуту гнева — назвала её коровой. Может, это повлияло, не должна я была, конечно, девочку так обзывать, каюсь и каюсь.
И вдруг сожгла свой комсомольский билет. Для мамы это было ужасным ударом — это было огромным социальным преступлением, и, если бы не начавшаяся перестройка, всё могло бы обернуться очень плохо для Юли, её бы исключили из школы и она не смогла бы поступить в институт. Мама сказала, что не простит этого Юле до могилы… Мама вообще была очень лояльным к режиму человеком, настоящим советским человеком и атеисткой, хоть и беспартийная. Всё, что происходило с Юлей для неё было очень тяжко. Для меня тоже, но меня хоть работа развеивала и потом у меня было больше сил.
Однажды, Юле было 14 лет, мы только сделали ремонт в квартире, она зашла в кухню, стала пить чай, потом- не помню, что её ввело в ярость, она плеснула этим чаем на только что выбеленный потолок. Я сказала ей — ты сволочь, после чего она оделась и скрылась из дома. Было 10 часов вечера и на улице стоял жуткий холод с февральским ветром. Юля не возвращалась. Мы не спали всю ночь. Утром она пришла. Сказала, что села на электричку и потом, познакомившись в ней с двумя парнями, пошла к ним на дачу. Я заставила её поехать со мной к гинекологу. Слава Богу, всё обошлось. (Парни не стали связываться с малолеткой?)..Если это вообще правда. Но это был мне урок — с дочерью надо себя сдерживать.
Франсиско (продолжение)
…Франсиско купил на Кубе путевку на тур в СССР и к Новому году прибыл с группой туристов в Москву. На Новый год они летели в Волгоград, я купила билет на тот же рейс, и в Волгограде мы сразу поехали к Нине. И новый год встречали у неё. Потом я была вместе с ним и его группой в Ленинграде, потом он улетел. В течение многих месяцев он добивался получения квартиры в любой точке Кубы. И добился: ему дали служебную квартиру в г. Тринидад, что в 350 км от Гаваны и работу адвоката там в адвокатской конторе. После этого он сразу сделал приглашение мне и Юле. Она заканчивала школу, шёл 1985 год. Юле в выезде было отказано. Я пришла к начальнику ОВД и спросила, на каком основании моя дочь не может ехать со мной к моему мужу. Начальник мне ответил, что пусть лучше идёт работать (Юля не поступила тогда в МГУ), на что я ответила, что пусть лучше его сын идёт работать, а моя несовершеннолетняя дочь должна быть со мной. Я поехала в городской УВД, добилась приёма у начальника, и он дал разрешение. Мы стали собираться в дорогу. Я узнала, что можно купить совсем недорогой билет на грузовое судно, отправляющееся на Кубу или из Одессы, или из Ленинграда, и, съездив в Питер, действительно, приобрела билеты на начало октября. Мама нас провожала в Ленинград и до самого причала. Мы везли много вещей: маленький холодильник, две книжные полки и много другого. Ведь на Кубе был абсолютный дефицит всего. Нас с Юлей поместили в двухместную каюту с удобствами, очень приличную. Мы познакомились с несколькими другими пассажирками, едущими на Кубу к своим мужьям. После сурового таможенного контроля мы отчалили. И плыли мы долго: целых 17 дней, а потом 7 дней стояли на рейде, ожидая места у пирса для разгрузки корабля. Неприятно качало в Северном море, и до прохода через Гибралтар меня мутило в легкой и средней степени. А потом, в Тихом океане, стало тепло и спокойно, и можно было наслаждаться плаванием. А в 7 дней стояния в Карибском море мы вообще не выходили из бассейна и загорали на палубе. Я подружилась с Татьяной из Питера, она уже не первый раз совершала такую поездку к мужу, она филолог, любитель поговорить, и мы часами вели с ней беседы, а ее 10-летняя дочка занималась чем-то с моей. Татьяна плохо отзывалась о Кубе, Фиделе, условиях жизни, а я ей противоречила: я тогда была ярым приверженцем Фиделя и кубинской революции. Тем не менее, мы сдружились и поддерживаем теплые отношения до сих пор! Она давно уже вернулась в Питер вместе с мужем, Маноло вот недавно умер, и она больна, но я каждый раз, как приезжаю в Питер, иду к ней. А с Юленькой приключилась история. Она, в своем стремлении похудеть нормальную пищу не ела, а ела сухие овсяные хлопья. И перестала ходить в туалет опорожнять свой кишечник. Врач решил сделать ей циркулярную клизму, процедура непростая, но должна была гарантировать успех. Не помогло! Врач, раздосадованный неуспехом, бросил реплику что, мол, голову сначала лечить ей надо. Не могу сказать, что он был неправ, но слышать это было неприятно. Наконец, мы на берегу. Долгожданная встреча с Пакито! Мы едем в дом к Исабель, я рассказываю о том, что Юля не ходила 19 дней в туалет и мы идем в университетский госпиталь. Её кладут под наблюдение, подходит высокий врач-негр, засовывает ей палец, куда надо, — и — Юля идёт в туалет! А Франсиско дома, не покладая рук, выжимает сок из апельсинов, и Юля его пьёт литрами. Всё наладилось! Через несколько дней мы едем в Тринидад. Тринидад — туристский город, все туры обязательно включают этот колониальный город в свои маршруты. Идём в новую квартиру. Квартира двухспальневая. Без стекол в окнах, только деревянные жалюзи. (Когда зимой дули ветры, вовсю проникала красная пыль). Кровать, стол и стулья Пако обеспечил. Я привезла раскладушку, на которой спала Юленька; электроплитку с трансформатором (там напряжение 127в), про холодильник и полки я уже сказала. Вода подавалась через день. В других районах города бывало хуже; раз в несколько дней и на два часа. В каком-то смысле это была спартанская жизнь. Ходили или ездили на пляж. С питанием у Юли, правда, проблем особых не было: ели манго, которые сами срывали с деревьев на окраине. Ездили с ней в Гавану, гуляли там, и попали там в ураган, но дом не затопило и всё обошлось, а наша бабушка звонила в дом Исабель, не зная ни слова по испански, но очень испугавшись за внучку… Скоро Юля заскучала. Без книг она вообще не могла существовать. Пришлось купить ей билет на самолёт и через 40 дней её пребывания на Кубе я проводила её в Москву. Она добралась из аэропорта до дома самостоятельно, и, когда позвонила в дверь и бабушка открыла, какой сюрприз это был для неё и сколько радости! Ведь вернуться тогда из-за океана было почти равносильно вернуться с Луны!
А я оставалась в Тринидаде с мужем. Он работал, защищал в суде, и, когда выигрывал дело, его скромно чем-то благодарили, или какими-то фруктами-овощами, или один раз деньгами, и тогда мы пошли в ресторан и я, помню, заказала себе рыбу rape, которая и в Испании недёшева. А так мы иногда имели на ужин только хлеб с натёртым на него чесноком, и это тоже было вкусно! Франсиско считал, что мне работать уже не нужно: «уже наработалась», а я страдала от безделья, иногда плакала и хотела домой. В конце концов он устроил меня в какую-то контору типа УК, и я ходила инспектировать дома, и условия жизни в них производили гнетущее впечатление: люди жили в коммуналках без удобств, в протекающих хибарах, готовили на подобии керосинок, они жаловались, я записывала, приносила отчёты начальнику, но изменить что-то было безнадёжно. Интересно, что опаздывать на работу было нельзя ни на минуту, зато потом я погибала от ничегонеделания. Начальником был человек по имени Primitivo, так он и правда был примитивный, но зато член партии. В общем, через пару месяцев я не выдержала и ушла оттуда, сказав, что не хочу зря получать деньги. Я очень хотела работать там в туризме. Для этого мне пришлось поехать в провинциальный центр г. Санта Клара в Минтруда и запросить разрешение на устройство на работу в государственное турагентство в Тринидаде. Мне дали такое разрешение на работу исключительно с кубинскими туристами. Но я была очень довольна. Я стала учить экскурсию по городу Тринидаду с его колониальными испанскими резиденциями и двориками и ещё по одному посещаемому красивому месту, находящемуся высоко в горах. Я работала с большим удовольствием: кроме экскурсий ездила на морское сафари с ловлей лобстеров. Но приближался день моего отплытия на родину. В Гаване я купила также билет на отплывающий грузовой корабль на конец мая. Я должна была быть рядом с дочерью, которая снова готовилась к поступлению в вуз. Я думала, что где-то в сентябре смогу вернуться на Кубу. Но Франсиско затаил обиду на меня, за то, что я «приехала к нему с обратным билетом». Написал мне письмо, где высказал эту обиду и сказал, что писать не будет. На этот раз корабль примчал в Ленинград за 12 дней! Рекорд! Помню, я села на поезд из Питера в Москву, было 1 июня, я проснулась в пять утра, смотрела в окно поезда на свежую траву, и мне хотелось выскочить и лечь на эту траву и валяться в ней, наслаждаясь её запахом! Вот, что такое для меня моя родина! Моя природа! Я устроилась на работу в кубинское торгпредство, теперь уже не через УпДК, а с кубинской стороны как жена кубинца, т.е. зарплату получала от них, а трудовая книжка лежала дома. Юля сдавала экзамены в ПедИнститут им. Ленина, опять на филологию и опять провалилась: она стала помогать на экзамене какому-то мальчику и кажется, не успела закончить своё сочинение. В сентябре её устроили на работу в библиотеке им. Ленина, там тоже не сложилось,
Пока я была в Большом театре, я сходила на все его постановки, сидела в самых лучших ложах. В конце 1989 года, когда мама чувствовала себя уже неважно, она решила, воспользовавшись возможностью, «в последний раз» (по ее словам) сходить в Большой, давали только что поставленный балет «Иван Грозный», мама сидела на первом ряду ложи бенуара, и всё же с трудом смогла высидеть представление.
А нашу жизнь с Франсиско семейной назвать было нельзя. Он жил в общежитии МГУ, я приезжала к нему, оставалась у него, но его никогда не было дома, приходил он, как правило, поздно, потому что проводил собрания или сам сидел на них допоздна. Я ругалась, говорила ему, что его партийные собрания никому не нужны, и что хватит заниматься глупостями. Ведь перестройка шла полным ходом. Я ходила на всякие митинги и меня даже один раз задержали и отправили в автозак, привезли в какое-то дальнее отделение милиции, проверили документы и отпустили. В общем, настроение было приподнятое. Я ещё помогала какому-то народному фронту составлять какие-то списки, ко мне приходили домой с ними, а Франсиско не только всё это не нравилось, но он ещё вздумал ревновать меня к этим молодым ребятам. У нас Франсиско жить не мог, я заранее знала, что маме это не понравилось бы, а он, по своему гордому характеру, чувствуя её скептическое к нему отношение, сам бы на это не согласился. Для мамы самое важное было спокойствие в доме и комфорт для Юли. А с Юлей было трудно. Про это я, наверно, напишу в отдельной главе. Между тем, пришло из Кубы уведомление о разводе. Я показала его Фр-ко. Он прочитал и ушёл из дома (это было у нас дома). Его не было много часов. Потом, наконец, он позвонил, сказал, что ходил по улицам, не смея посмотреть мне в глаза, я сказала, чтобы он не дурил и шёл домой. Пришёл и произнёс: «Какое же у тебя золотое сердце». И добавил, что мы снова зарегистрируемся. Но до этого дело не дошло.
И вот в конце августа я узнаю, что с Кубы приплыл корабль с большим количеством новых кубинских сотрудников посольства и прочих. И буквально через день звонок в дверь. Открываю — Франсиско собственной персоной! Очень смущённый, попросил разрешения войти, и начал мне свой рассказ о том, что он был вынужден подать на развод для того, чтобы ему дали место на работу в Москве, от Министерства Высшего Образования Кубы и он теперь в Москве будет куратором кубинских студентов. Просил простить его. Сказал, что, когда я получу извещение об иске, я должна отклонить его. Ну, что? Я поняла, я простила.
В 1988 году я по приглашению испанских туристов совершила поездку в Испанию. Границы уже были полуоткрыты, но пока мало, кто мог этим воспользоваться, т.к. у людей и денег не было, и нужных приглашений, а массовый туризм ещё не начался. В эту долгую (40 дней) первую поездку я посетила, благодаря стараниям моих туристов, много испанских городов: Мадрид, Барселона, Севилья, Гранада, Виго, Сантьяго-де Компостела, Валенсия. Меня изумили рынки, где было всё! И любезные продавцы предлагали всё пробовать, и рыбу они чистили сами! Такого разнообразия продуктов я ещё не видела в своей жизни. Вернулась я с огромным чемоданом подарков и гостинцев. Это было как раз под новый год, и Франсиско уже приехал в Москву из Калининграда, чтобы встретить меня с поезда. И мы справили сначала день рождения Юли — ей исполнялось 20 лет, потом годовщину нашей свадьбы — 27 декабря, а 28 декабря — день рождения мамы. А потом — новый 1989 год.
А я мучилась в неведении о жизни Франсиско. И я не выдержала, и безо всякого его приглашения, получила визу у ленинградского кубинского консула и снова села на корабль, шедший на Кубу. Странно, но этот вояж я почти совсем не помню. Причалили в Гаване, поехала переночевать к Татьяне и наутро на автобусе в Тринидад. Еду и не знаю, что меня ждёт. По дороге в квартиру зашла к одной знакомой русской, которая была замужем за кубинцем, но, кажется, уже не жила с ним. Спрашиваю её о Франсиско: видела ли она его, знает ли что о его жизни? Она как-то неохотно мне отвечает и, вообще, не так радуется встрече со мной, как я думала (ведь нас, русских там раз, два и обчёлся). Очень быстро ушла я от неё, в общем.
Я не особенно хорошо помню, как он прошёл. Помню, как Юля исчезла и ее не было несколько дней, а мы с мамой не знали, что думать и что предпринять, пока я не прочитала в ее дневнике про пьюхтинский монастырь и не позвонила туда; разговаривала с наставницей, узнала, что Юля и вправду там, в качестве волонтера, и наставница распорядилась Юле тотчас уехать.
Наступил 1990 год — год смерти мамы…
потом в библиотеке ин-та МАТИ, что на Электрозаводской (мы жили рядом — на Семеновской). Но через несколько месяцев начальницы уличили Юлю в ношении в сумке религиозной литературы, и пригрозили, что уволят по статье «Хранение и распространение религиозной литературы». Пришлось поскорее написать заявление об уходе по собственному желанию. А Юля, действительно, пропадала перед работой в церквях, постоянно опаздывала и еще привлекала к себе внимание неряшливым видом. Вот они и взъелись. Плохо помню, но, кажется, в тот год Юля больше не работала.
Ещё помню, что работала переводчиком на Международном конкурсе балета, проходившем в Большом театре, с двумя испанскими балеринами и даже с самой Алисией Алонсо, столкнулась с малоприятным миром искусства, где царствуют ревность, склоки, зависть. Там, в буфете Большого театра познакомилась с замечательной Ольгой Белозеровой, тоже переводчицей, из Ленинграда. В дальнейшем я останавливалась у неё в Ленинграде и мы рассказывали друг другу свои истории, она тоже растила дочку одна, мне было хорошо в её компании.
Однажды мы с Франсиско сильно поссорились, и я совершенно не помню, что было причиной, но скорей всего очередная его ревность. И он написал мне записку о том, что, мол, петухи пропели последний раз и что-то в этом духе, и, что он уезжает из Москвы в другое место, и, кажется, чтобы я его не искала. Через какое-то время я позвонила в их представительство и мне сказали, что он теперь работает куратором студентов в Калининграде. Я узнала адрес общежития и на какие-то праздники купила билет на поезд в Калининград. История повторялась! Обиженный муж и неуёмная добросердечная и великодушная жена! Опять я неожиданно нагрянула к нему в гости, опять он был дома, и опять надо было его «размораживать». В общем, мы помирились, и я провела с ним неделю. Заодно комендант и студенты познакомились со мной как с его законной женой на случай притязаний на него с женской стороны. У их членов партии это было строго, как у нас в прошлые годы. Итак, Франсиско продолжал работать в Калининграде, время от времени приезжая в Москву ко мне и заодно, чтобы увезти кусок мяса из Москвы — там его не было в магазинах.
Между тем, Юля сдала экзамены и поступила — по моему «наущению» — в Институт геодезии и картографии, на геодезический-астрономический факультет. Пошла, в общем, учиться. Проучилась она там один год, было у неё много неудов, т.к. она очень плохо посещала занятия, и после неудачной летней практики она ушла из этого вуза, сказав, что эта специальность её не интересует. И следующей осенью 1988 года она пошла учиться в медицинское училище, что на Смоленской, из которого в 1990 году ушла за месяц до окончания, чтобы — по её словам — не попасть под распределение.
В июне я улетела в Москву. А в июле получила толстое письмо от Франсиско, в котором он писал, что начал процесс развода, причиной которого указал: Отсутствие формирования семьи как ячейки общества. Кроме того, он писал, что было созвано партийное собрание, на котором обсуждалось моё аморальное поведение в виде связи с тем негром, в чём есть свидетели, подтвердившие, что я входила в его жилище (может, я и заглянула, там двери вообще открыты всегда от жары), и было потребовано, чтобы Франсиско подал на развод, иначе ему грозит исключение из партии как недостойному ее члену! Всё это для меня было полным бредом: и обвинение меня в какой-то связи на том основании, что я прогулялась в черном квартале в компании паренька, и, ещё больше, в том, что это обсуждалось на партсобрании и совсем уже бредово — что Франсиско должен поэтому развестись со мной, иначе то место в Москве, на которое он метил поехать работать и о котором хлопотал, ему точно уж тогда не достанется. Я настолько была шокирована и оскорблена таким бредом, тому, что он этому поверил или на это повёлся, и это всё было так низко, что даже и переживать особенно за потерю мужа! не стала.
Смерть мамы
Летом 1989 года один влюбленный в меня безуспешно и безответно испанский турист приехал снова в Москву, (я тогда с группами не работала), одарил меня неплохой суммой рублей, которая ему от обмена на черном рынке очень мало стоила, с тем, чтобы я могла снова посетить Испанию, а я как раз получила приглашение от семьи Унамуно (внука известного испанского писателя) и начала долгий процесс оформления второй поездки в Испанию.
Кстати, из-за писем, которые этот турист мне писал, Франсиско, обнаружив и прочитав их, устроил мне настоящий скандал и совершенно безосновательно: тот турист меня абсолютно не привлекал внешне, и никакого романа я с ним не планировала. Даже мама вступилась за меня со словами: «Слушайте, Людмила никакого повода сама не давала, в письме только восхищение её качествами как женщины и человека, и Вы могли бы гордиться тем, что вашей женой восхищаются», на что он отвечал, что я должна была бы порвать это письмо, а не держать его в столе. Да, ревнив был Пако, и часто очень мимо!
Я ухаживала за мамой, ночью она часто звала, а мне, как нарочно, страшно хотелось спать, конечно, я здорово недосыпала, но это было неважно. Склонялась перед ней на коленях, просила у неё прощения за всё, всё, что я ей принесла, она улыбалась через силу и гладила меня по голове… Я делала ей уколы, но сильных болей у неё не было, была рвота и слабость. Наступило 1мая, а у нас сильно топили, батарея была огненная, и ей было тяжело. Я попробовала батарею отключить, но пришли из ЖЭКа, сказали, что соседи пожаловались — им холодно (?!), и заставили включить батарею. Маме сделалось хуже, и я вызвала неотложку. Приехала неотложка, и в ней был врач, который уже к нам приезжал как-то раньше, и я попросила его отвезти маму в больницу, в обычную больницу. Что-то ему дала, он согласился, но сказал, что не гарантирует, что её не завернут обратно. Мы поехали, привёз он нас в 54 б-цу, что в Черкизово, там маму приняла врач, приятная толковая женщина, которая мне сказала, что маме осталась неделя жизни, но что она её возьмёт в терапию, т.к. у неё «есть температура и признаки простуды».
Но скоро я начала получать письма от Фр-ко, в которых он только и упрекал меня в какой-то недостаточной верности, вспоминал наши плохие моменты, и про то, что я уехала с Кубы, но ни слова и ни вопроса о том, каково мне сейчас, какое у меня состояние. Кроме того, он написал, что вакансии для работы в Союзе больше нет, и это было правдой — в конце 1990 года Советский Союз развалился, и кубинское посольство сократилось до минимума. В конце концов, я перестала отвечать на его письма. Я посчитала, что наши отношения себя исчерпали. Но я об этом уже и не переживала. Я находилась в глубокой затяжной депрессии.
Но в конце февраля ее стало тошнить и в начале марта я поехала с ней к гастрологу в поликлинику ГВФ, где она наблюдалась. Гастролог направил ее тут же на УЗИ и принес мне плохой ответ, который скрыл от мамы: было подозрение или на опухоль, или на гепатит С. Потом мы ездили с мамой к народной специалистке, определявшей диагнозы по глазам, и она мне сказала, что мама больна и осталось ей не очень долго, месяцы.
На тот момент я уже не работала в торгпредстве Кубы. Я давала частные уроки, но осенью оформилась на работу инженером в проектный институт, где работал один мой знакомый. Я задалась целью восстановить некоторые знания проектной работы, думая, что это могло бы мне пригодиться в Испании. Конечно, оклад был не то, что прежде, и карьерную лестницу в проектной работе было делать поздновато.
В общем, я поехала. Поехала, взяв обратный билет на поезд так, чтобы через 19 дней уже быть в Москве (получалось всего 12 дней в Испании). Я попросила Лёню (двоюродного брата) в моё отсутствие свозить маму на машине на прием к какому-то важному специалисту, но мы получили его невнятное мнение, что это «может быть цирроз». Я звонила из Испании, используя любую возможность, т.е. в каждый свой визит к кому-то я просила позвонить в Москву. Я всё надеялась на чудо, но каждый раз я слышала её слабый голос, говорящий мне, что чудо не наступало. И я сильно терзалась. Не спала, а как-то в центре Мадрида на прогулке мне стало плохо, и я еле добралась до дома. В общем, поездка была печальной и единственным ее оправданием были лекарства, которыми меня снабдили друзья, и всякие соки, и фрукты, которыми я надеялась подкормить маму. На вокзале меня встретила т. Валя (мамина подруга молодости) и сказала, что мама уже слегла, почти не встаёт, она без сил. Это было 17 апреля.
17 мая я приехала из больницы домой очень поздно. Легла спать, но не спалось, ночь была мучительная, заснула я под утро, поэтому в больницу приехала попозже, чем обычно, в 9 часов утра. Увидела маму в коме: она была без сознания, тяжело дышала. Соседка по палате сказала, что она так уже несколько часов, что перед этим ночью звала маму.
Но я шла к Испании.
Получив визы Испании, Франции, Бельгии и Германии, я купила билет на поезд (так было дешевле, хотя и очень хлопотно) на 29 марта.
Последнее время мама очень неважно стала себя чувствовать. Помню, как она через силу делала упражнения лёжа от остеохондроза, т.к. у нее болело всё тело. 28 декабря 1989 года мы отметили её 75-летие. Она сама не очень этого хотела, самочувствие было неважное, но я сказала, что отмечать будем обязательно и делала все приготовления: закупки и часть готовок, какую-то часть угощений купила в ресторане Прага. Тогда все праздники и юбилеи отмечались дома, а не в ресторанах. Были приглашены все двоюродные сестры и братья, т. е. мое поколение, из маминого уже никого не осталось; из Калининграда приехал Франсиско (он тогда там работал); мама была очень красивая и всё было замечательно!
Маму похоронили на Хованском кладбище рядом с могилой её мамы. Приехала Нина — моя двоюродная сестра из Волгограда и ее дочки Марина и Аня, и Славик — двоюр. брат тоже приехал. Когда ехали на кладбище в автобусе, Юля, до этого не плакавшая и вообще застывшая и ни с кем не разговаривавшая, разрыдалась и рыдала горько и безутешно, с большим трудом Лёня её смог успокоить.
Я приехала домой, мама лежала, я обнимала её и плакала. Юли, как обычно, не было дома. Привезенные соки пригодились, но аппетита у неё не было никакого, а тошнота подступала всё сильнее и чаще. Я вызвала онколога из онкодиспансера, он, осмотрев маму, прошел в кухню и там сказал мне, что у неё уже 4я степень рака поджелудочной железы, метастазы. Это был приговор. Я пыталась звонить и искать знахарок, но мама отказывалась от сомнительных методов лечения. Для меня вопрос стоял уже в том, как облегчить её страдания. Я поехала в больницу на ул. Вавилова, где лежат онкобольные, по дороге я была, как в страшном сне, мне казалось, что это какое-то наваждение, не может же случиться то, что нельзя пережить, нет, не может, и как же так, а что же я буду делать без неё? Вот как будто дыхание чего-то страшного приближалось, а я не в силах была его отвратить! Приехала я тогда в эту больницу, зашла в отделение тяжелых онкобольных, увидела их, и, как сейчас, стоят передо мной глаза одного ещё не старого мужчины — какая безнадёга была в этих глазах! И решила, что нет, сюда я маму не повезу (хотя не факт, что туда было бы легко устроить, но я знала, что, если б было очень нужно, я своего добилась бы, пробила!) Но мне было не нужно.
С того дня я почти не вылезала из больницы, иногда меня сменяла Юля, на ночь я уезжала, а в 8—8:30 я была у мамы. Когда её мучили боли, ей кололи морфий, который врач брала где-то, т.к. я делала ей какие-то подношения, а вообще и с лекарствами, и с простынями и прочим был мрак! Приехал Франсиско из Калининграда, чтоб навестить маму. Как-то мама, глядя на нас с Юлей, спросила сквозь силу: «Как же вы будете жить без меня теперь?» Я сказала: «Разменяем квартиру». (
И началось время без мамы. Франсиско улетел на Кубу. Перед расставанием он, раньше не хотевший слышать об эмиграции в Испанию, вдруг предложил мне лететь с ним и остаться во время посадки самолёта в Канаде (там все желающие кубинцы так делали, и канадцы их принимали). Я сказала, что сейчас нет, т.к. не могу оставить Юлю одну после такой травмы как смерть любимой бабушки, к тому же, наступает лето и ей надо будет снова куда-то поступать учиться. А я на могиле матери обещала, что её внучка получит высшее образование, как она об этом мечтала. Кроме того, надо было оформить могилку, для чего надо ждать около года. Я предложила ему сделать такую высадку из самолёта после того, как он вернётся в Союз и будет ехать обратно в отпуск, т.е. через год-два.
Примерно в 9:15 мама глубоко вздохнула и… всё! Я позвала врача, и она подтвердила, что мама мертва. Я была в больнице ещё какое-то время, маму перевезли в коридор. Мне было там делать уже нечего! И я уехала. Помню, что в тот день у меня был визит к врачу в поликлинику УпДК, и я поехала туда, потому что мне было и плохо, и куда-то надо было ехать. Там я какое-то время полежала, мне сделали успокаивающий укол, и я отправилась домой. Юля уже встала. Я помню, на кухне сообщила ей прискорбную весть. Юля страшно ахнула. Потом быстро ушла, конечно, она пошла в церковь. Надо тут сказать, что за несколько дней до этого она пригласила к маме священника, и тот исповедовал и причастил маму, при том, что она была неверующей.
Я пребывала в оцепенении, мои чувства были заморожены, меня ничто не могло внутренне обрадовать. Это была настоящая долгая депрессия, длившаяся год, до самого моего отъезда в Испанию. Да, я твердо решила еще раз поехать в Испанию и попытаться там зацепиться.
Я металась, места себе не находила от предчувствия беды и от того, что я должна была уехать. Ведь было несколько месяцев мучительных оформлений моей поездки, были потрачены деньги — с одной стороны. А, если я останусь, откажусь и не поеду, и всё обойдется — ведь я не могла по-настоящему поверить в скорую смерть матери, с которой прожила вместе 48 лет! — то я лишусь возможности хотя бы лекарства хорошие ей привезти оттуда, и много чего ещё очень дефицитного или просто отсутствующего в стране. Ведь шёл 90-й год и всё было уже плохо, (хотя ужас, ужас наступил в следующем году).
Эмиграция
Да, я решила, что сразу после годовщины смерти мамы и установки памятника на могилке, улечу в Испанию. Три подружки из Барселоны сделали мне приглашение.
А тем временем, в свободное от работы время, я помогала испанской семье — моим бывшим туристам, в организации их пребывания в Москве в связи с лечением их сына, попавшего в автомобильную аварию и ставшего параплексиком, т.е. нашла им съемную квартиру, водителя, помогала в разных вопросах. Перед отъездом они спросили меня, как им меня отблагодарить, и я попросила сделать приглашение для моей двоюродной племянницы Марины из Волгограда. Почему ей? Юля поехать не могла и не хотела, а с Мариной тогда я была в хороших родственных отношениях, Марина приезжала на похороны мамы, я хотела как-то отблагодарить своих волгоградских родственников в её лице, и я знала, что для неё эта поездка будет желанной — тогда это был редкий шанс выехать в капиталистический мир, и никто не мог предположить, что через несколько лет тысячи наших туристов хлынут в Европу и, в том числе, в Испанию.
Тогда, в Барселоне, мы были, по существу, без денег, и мне надо было срочно уже что-то предпринимать. Я смотрела все объявления, но везде требовалось разрешение на работу. Но я всё же нашла через католическую церковь работу в одном доме по уборке. Пока Марина ездила на пляж, я приступила к этой работе. Это был первый мой экспириенс такого рода. В том доме нужно было гладить уйму белья (в доме было трое детей), что я делать в своей жизни не любила, но тут пришлось. В первый конец недели хозяйка мне заплатила, я пришла «домой», сказала Марине: «Ура, у нас есть деньги!» И мы пошли в магазин покупать то, что нам хотелось поесть; помню, накупили каких-то дешёвых нестандартных перезрелых бананов и объедались ими — у нас в Союзе они были в большом дефиците. Кстати, однажды, хозяйка предложила мне немного молока, а я сказала, что молока не хочу, а можно ли взять банан, из тех фруктов, что лежали на тарелке на столе, на что она ответила, что нет, т. к. «этот банан последний».
Марина улетела, мне надо было определяться. Программой минимум было заработать денег за лето и вернуться в Москву. Программой максимум было зацепиться за что-то, чтобы остаться.
В конце следующей недели я сказала хозяйке, что должна уехать в Мадрид проводить племянницу. Марина улетала из Мадрида, там у неё было ещё два или три дня, чтобы познакомиться с Мадридом. Т.е. я отпросилась у неё на три дня, и, хоть хозяйке это не понравилось, но, т. к. была пятница и она мне уже заплатила за прошедшую неделю, мне было не очень важно, понравилось это ей или нет, тем более, что я была почти уверена, что в Барселону я не вернусь — мне надо было сначала определиться с местом проживания.
На фабрике я убиралась в цехах, кабинетах, по всей территории; там я узнала, что 8-часовой рабочий день — это, когда вкалываешь все восемь часов с маленьким 15-минутным перерывом на перекус, а не так, как было в Союзе, где за восемь часов успеваешь и поговорить по телефону, и поболтать (а кто-то покурить не раз), в общем, расслабляться неоднократно.
На письма Франсиско я уже не отвечала, он, кроме упрёков ничего не предлагал, эмоционально не поддерживал, а наоборот, и я считала, что наш брак распался безвозвратно.
Но оно того стОило! В октябре вышло постановление испанского правительства о легализации иммигрантов, и в Красном Кресте, куда я иногда ходила помогать с переводом другим русским иммигрантам, мне сказали, что для тех, кто приехал в Испанию до июня 91 года и имеет преконтракт на работу, может получить разрешение на работу и вид на жительство — при отказе от прошения об убежище. Мне оставалось просить своего управляющего сделать мне контракт. И он, не сразу, не спеша, но всё ж его сделал! И я отказалась от своего прошения, подала документы и стала ждать решения.
Эти люди нашли мне работу интерной в загородном доме для ухода за одной абсолютно парализованной вегетативной (овощной) старухой, с обещанием родственников сделать мне в перспективе контракт на работу. Я понимала, что перспектива, скорее всего, дальняя, но выбора у меня не было, я согласилась — те люди, у которых я находилась эти 4—5 дней, моё пребывание в доме экономных испанцев им было не нужно, и меня привезли в тот дом за городом.
18 мая исполнился год смерти мамы, временный памятник на могиле был поставлен (позже появился уже постоянный).
Параллельно я искала размен. И вот вроде я нашла устраивающий меня вариант — нашла маленькую двухкомнатную квартиру на первом этаже у м. Щёлковская — для Юли, плюс комнату на Бауманской в доме под снос, т. е. с ближайшей перспективой получения отдельной квартиры — для меня; правда, с немаленькой доплатой, которую обеспечивали оставшиеся мамины три тысячи. Я перевела деньги адресату, и сделка у нотариуса состоялась. И вот, когда пришёл черёд выписки и прописки, другая сторона вдруг отказалась — передумала! Я была в шоке. Ведь только что было объявлено о дефолте и девальвации! Я потребовала вернуть мне деньги в их полной первоначальной стоимости. И, конечно, определённое количество нервов мною было потрачено на то, чтобы заставить её сделать мне обратный перевод на сумму, эквивалентную той, первоначальной. В противном случае я должна бы была подавать в суд, а это никак не вязалось с моим задуманным выездом в Испанию.
Позже, эти девушки (кстати, теперь я думаю, что все трое были лесбиянки, ну, двое, что жили вместе и, кстати, спали в одной кровати — сто процентов. Но тогда я ещё в этом направлении думать не умела) написали мне «коллективное» письмо (подписались все трое), изобличая нас с Мариной в свинстве и нечистоплотности — и что бумажные бигуди оставляли в постели (это Марина), и что не спускали воду в туалете (тоже Марина), и что мыли пол в комнате не той шваброй (не помню, может, и я) и что говорили по телефону с Россией и наговорили на много денег (это я, но т. к. обе девушки работали на телефонной станции, я почему-то была уверена, что они эти разговоры спишут). Много чего ещё они написали о нас как о полных abusadorаs (злоупотребительницах) и вообще нелестного о русских, и о том, что они будут следить за моим (я же собиралась остаться в Испании) пребыванием в Испании с тем, чтобы я больше не злоупотребляла вниманием испанцев. Поскольку Марина испанским не владела, все помои от 35-летних политизированных бессемейных особ вылились на меня.
Меня, конечно, страшит невозможность выезда и скорой встречи с дочкой. Я звоню Юле, сообщаю о решении. Она в ужасе. Я успокаиваю её тем, что мне будут платить пособие, я буду работать, и я смогу высылать ей всё, что нужно, а нужно там было всё, не было ни еды, ни одежды, ни денег. Да, именно это было моим оправданием оставления Юли одной, ведь в монастырь она так и не уехала.
Через три дня я оттуда уехала: в том доме жил умалишённый 50-летний сын, трепетно относившийся к своей беспомощной матери, и ему не нравилось, как я ухаживаю за ней. А мне было больно и неприятно видеть, в каких супергигиенических условиях пребывает эта обезумевшая старуха на фоне условий пребывания в больницах наших больных, и, в первую очередь моей дорогой мамочки. Мы поняли друг друга, и сын позвонил своим братьям и сестрам, чтобы они приехали за мной. Я вернулась к моим испанцам в дом, они были обескуражены и очень недовольны: как же, они думали, что сделали великое благородное дело, а я не оценила, да ещё и вернулась. Но я, конечно, не собиралась у них оставаться. Я уже знала, что они сняли квартиру для одной «реабилитаторши», которую они пригласили для своего сына. Я с ней познакомилась ещё в Москве, когда там помогала этой семье, ездила с ними в институт Дикуля, где, как раз, работала Ирина. Это была простая, очень добрая, компанейская девчонка. У Ирины ещё в Москве я была в гостях, она знала, что я улетала в Испанию, а я знала, что она скоро тоже там будет. И вот она приехала с мужем и сыном на три месяца, чтобы продолжить реабилитационные занятия с сыном испанцев. Я узнала её адрес и пошла к ним. Ира предложила остаться у них в квартире, одна комната у них пустовала. Конечно, я была очень рада и признательна и перебралась к ним. Но нужно было срочно найти работу. И я нашла её на следующий же день. Её муж помогал в одной автомастерской и хозяину нужен был человек, чтобы навести порядок в только что отремонтированном их доме. Работала до трёх дня и потом мне предлагался обед. (Чувствуете разницу между каталонцами и испанцами?) Я проработала у них около месяца, пока не привела всё в порядок, потом необходимость во мне отпала.
Да, я написала Франсиско, что я в Испании, сказала, что, если он хочет приехать в Испанию, то я буду собирать деньги на билет ему; когда соберу — правда, не знаю, но через год точно соберу. Он ответил, опять упрёками, что я это сделала, не считаясь с его мнением, и что он не собирается приезжать в Испанию, где его по приезде поместят в лагерь для перемещённых лиц, откуда он всё равно не сможет со мной видеться (в общем — бред!) Мне даже стало его жалко, но и только!
Мы уехали в Мадрид, где остановились в доме той семьи, что сделала приглашение Марине. Там тоже не очень-то обильно нас кормили. Эти люди не были моими друзьями, просто обстоятельства нас связали на время, хозяин семейства вообще был франкистом и русских любить не мог.
Прилетели — никто нас не встречает. Мы с Мариной сидели на улице и ждали. Через три часа девушки появились!? — сказали, что задержались так пока все трое не собрались. (что было вне нашего понимания). Повезли на квартиру, где жили две из них (снимали, конечно). Мы были голодные. Не тут-то было — ни чаем, ничем другим нас угощать не спешили, посадили в гостиной, стали разговаривать. Позже сказали, что будут готовить ужин (ну, как же — у них же режим — приём пищи в определённое время, причём, ужин не раньше десяти вечера!) Я уже тихо их ненавидела! Я знала, что все испанцы питаются почти в одни и те же часы, но — чтобы так — не предложить ничего перекусить и попить — это было… возможно, по-каталонски, а. возможно, чисто персонально.
Я работала в проектном институте на Тимирязевской с очень скромной зарплатой в 150 руб. — занималась реконструкцией пятиэтажек в каком-то городе Костромской области (не помню название города), съездили туда в командировку. По воскресеньям давала частные уроки испанского, что давало ещё немного денег. Но я понимала, что всё это должно быть временным явлением и что я обязательно должна что-то изменить в своей жизни.
В 10 часов вечера Марина сказала, что хочет спать, я им перевела — теперь они были в шоке: они же только собрались начать вечерне-ночные посиделки! По телеку шло ток-шоу с темой о России и её событиям — Россия была тогда первой темой; девушкам было так интересно порасспросить у свежей россиянки мнение по всему, что происходило у нас, а тут — спать она хочет!…
Трудненько мне было на этой работе, скажу я вам. Темп нарастания груды грязных тарелок не давал возможности передохнуть, было жарко от двух посудомоечных камер, и нужно было, как на конвейере, выполнять три-четыре фазы операций. Я работала в вечернюю смену — самую загруженную, начинала в полчетвёртого и заканчивала в будни около 12ти ночи, а в пятницу и субботу — в 2—3 утра. Я проклинала своё правительство, вынудившее меня — специалиста с высшим образованием, зарабатывать себе и дочке на жизнь такой физической нагрузкой и в среде полуграмотных испанцев.
Я тоже считала, что раз мы приехали жить на их иждивение, то должны адаптироваться к их образу жизни. Но Марина, видимо, думала по-другому.
Дважды из кабинета мне удалось позвонить в Москву, поговорить пару минут с дочкой. (Я так пиратствовала, потому что звонки в Москву были очень дорогие).
Была середина августа 1991 года. Трёхмесячная виза скоро заканчивалась. Мне нужно было решать вопрос о возвращении или невозвращении. Я ломала над этим голову. И вот — 19 августа — путч в Москве. И я принимаю решение: иду в Красный Крест, вижу огромную очередь на улице, состоящую, главным образом, из арабов и африканцев, прохожу мимо очереди, захожу внутрь, подхожу к окошечку, беру бланк, заполняю и… подаю заявление на предоставление политического убежища. Всё! Решено и сделано! (И без всякой очереди — добавлю я).
По окончании месяца моей работы мне очень хорошо заплатили и премировали часами фабричного производства.
Скоро мне выделяют пособие — 40 тысяч песет (где-то 300евро). Я ищу очередную работу. И нахожу её довольно быстро: меня берут посудомойщицей в аргентинский ресторан «Beef Place» — опять же помогла моя национальность и ещё, наверное, приятная внешность (управляющим ресторана был моложавый француз).
24 мая приехала Марина и 25го мы улетели в Барселону.
С Юлей же отношений не было почти никаких. Кроме того, что её пропадания и приключения (в частности, со сломанным носом) продолжались, и тогда мне приходилось как-то реагировать. А к весне Юля собралась в монастырь. В мае она собрала сумку, сказала мне. Что на днях уезжает в недавно открытый Толжский женский монастырь, и что, если я даже и приеду туда её навестить, то больше десяти минут она мне уделить не сможет. Я была в отчаянии — я теряла свою трудную, но горячо любимую дочь, теряла вероятность продолжения рода, а дочь, — в моём понимании и представлении, конечно, — обрекала себя на заточение, отсутствие жизни, и на преждевременное её затухание. Я спросила, есть ли у неё благословение от духовного отца, на что она сказала, что её благословил не тот духовный отец — сергиевопосадский монах (забыла его трудное имя, но, кажется, Максимилиан), которого я знала (сама к нему ездила говорить о Юле), а какой-то старец. Я стала дозваниваться о. Максимилиану (а это непросто сделать), наконец, мне удалось, кажется, он сам позвонил мне по моей великой просьбе; я сказала ему о решении Юли, он подтвердил мне, что благословения ей на уход в монастырь пока не давал в связи с тем, что Юля не получила родительского, т. е. моего благословения, спросил, когда она будет дома, чтобы он ей позвонил; мы договорились о времени, но, когда Юля пришла домой и я ей сказала, что будет звонить о. Максимилиан, и он позвонил, она к телефону не подошла.
И всё же это оказало на неё определённое действие — в монастырь она тогда не уехала. Но вопрос оставался открытым.
Была середина июля. В том же районе (Fuencarral), где я жила, увидела на столбе объявление, что фабрике по изготовлению авторадио требуется уборщица на месяц (на замену постоянной, ушедшей в отпуск). Я тут же пошла на фабрику, кадровик спросил, есть ли у меня разрешение на работу, я ответила в том духе, что, если бы оно у меня было, то я — инженер с высшим образованием, — наверно, к ним бы не пришла. Он сказал, что желающих много (кто бы сомневался — обычная вещь в Испании), что позвонит «por la tarde». Обычный ответ. Но он позвонил! Сказал, что берёт меня, потому что хочет мне помочь.
Поделиться книгой: