Помоги проекту - поделись книгой:
Год первый
Иммиграция
День, когда я получила документ о виде на жительство с правом на работу, был самым счастливым с момента смерти мамы. Это был февральский день 1992 года. Я могла поехать в Москву и увидеть мою дочь! И можно было подумать о менее тяжёлой и непрестижной работе! Один мой друг (из бывших туристов) Хайме из Барселоны познакомил меня с сирийским арабом Саидом, у которого было несколько бизнесов в Кастельоне, небольшом городе на берегу Средиземного моря, с целью устроить меня к нему на работу в офис. Для этого в какой-то апрельский день Хайме приехал за мной в Мадрид и отвёз в Кастельон. Мы договорились, что я приеду к Саиду в Кастельон после моих каникул и поездки в Москву в мае. Хотя мне было жаль расставаться с Мадридом, где у меня были друзья, и уезжать в какой-то провинциальный город. И мне было вдвойне жаль, потому что я уезжала от человека, в которого была влюблена.
Да, с октября я встречалась с Анатолием, иммигрантом из Белоруссии, где он был инженером на заводе, а в Мадриде работал на сносе старых домов. Познакомились мы летом в греческой православной церкви, и поначалу у меня не возникло никаких эмоций по отношению к нему, и не удивительно, ведь блондины меня как женщину не привлекали, да и моложе меня он был на целых 10 лет (правда это не было особенно заметно). Просто иммигранты в период своей адаптации в незнакомой и нелёгкой жизни нуждаются в поддержке. И моя приятельница Ира, у которой я тогда жила, пригласила его на чей-то в её семье день рождения. Но это было летом и до октября я его и не вспоминала. И вдруг под каким-то предлогом он мне позвонил, мы встретились и …началось. Мы влюбились друг в друга и первые месяцы были просто как наэлектризованные: каждое прикосновение вызывало желание. По воскресеньям мы обычно всей русской компанией собирались в квартире, где я снимала комнату. Толя играл на гитаре, и мы пели и ещё много смеялись. В общем, мы хорошо и весело проводили той зимой наши выходные. Кажется, я никогда ни прежде (не считая моментов молодости), ни потом столько не смеялась, ведь вроде мне это было не свойственно.
Ведь на улицах царила нищета, у станций метро стояли вереницы людей, продавая предметы своего домашнего скарба. В течение всей прошедшей зимы я с оказией отправляла дочке посылки с одеждой и продуктами, и у неё было всё необходимое.
Но раньше, в мае я, рассчитавшись со своей работой посудомойки в ресторане, улетела в Москву. Я не видела свою доченьку и свой дом уже почти год. С собой везла огромный чемодан вещей и гостинцев. Юлюня жила уже одна в нашей квартире (всю осень она жила в семье одних знакомых ей прихожан, а зимой у нашей хорошей соседки с 4 этажа) и работала в церковном киоске. Квартира находилась в ужасном состоянии полной антисанитарии: везде летали мухи, а под ванной скопились кошкины экскременты и стояла вонь, грязное нижнее бельё грудилось в баке. Пришлось повозиться с уборкой. Потом пошла в магазин и купила стиральную машину полуавтомат. Да много чего я накупила в дом и ещё пригласила всех своих двоюродных — Аллу, Лиду, Лёню с женой, троюродную Лиду к себе в гости на обед, закупив продукты на рынке, что немногие в то время могли себе позволить. В общем я чувствовала себя богатенькой и уверенной в правильном выборе дальнейшей судьбы, и мне хотелось сделать праздник другим!
Правда, дочь продолжала оставаться со мной замкнутой и малообщительной. Перед моим отъездом в начале июня она сказала мне, что будет снова поступать в МГУ на филологию, на платное отделение и спросила, буду ли я платить за учёбу. Конечно, я была согласна, тем более что деньги эти были небольшие.
Но Толя был женатым человеком с двумя детьми, и его семья ждала от него приглашения для приезда в Испанию. А в Испании он находился уже третий год. С одной стороны, он не спешил приглашать к себе жену с детьми, к тому же все обещали, но никто из испанцев не спешил помочь ему с приглашением. А экономическое положение везде в бывшем Советском Союзе было таким плохим, что детей обязательно надо было привезти. И вот я попросила свою аргентинскую приятельницу, с которой мы работали, сделать для толиной семьи такое приглашение. При этом я понимала, что с её приездом отношения наши должны закончиться, я бы никогда не стала делить с кем-то мужика, тем более, на вторых ролях. Да нет, об этом не могло быть и речи, хотя Толя уговаривал меня не уезжать. Поэтому мой предстоящий переезд в Кастельон должен был стать логичным завершением наших отношений. Понимать понимала, но мне это далось с большим трудом. И когда я уже была в Кастельоне, а его семья в Мадриде, он слал мне письма, в которых всё писал о своих чувствах и о том, что благодарен мне за те незабываемые дни, что провёл со мной. А у меня сердце плакало…
Год второй
Мой обратный билет из Москвы был уже не в Мадрид, с которым я простилась, а в Барселону, где я остановилась на пару дней в доме своей испанской знакомой и дальше поехала прямо в Кастельон. Приехала и пошла через весь город со своим огромным чемоданом к офису Саида. Саид поместил меня в своём загородном доме в Беникасиме, целыми днями я сидела в его офисе, но не было никакой ясности по поводу моей работы. Дня через три он, наконец, сказал мне, что пока работы у него для меня нет. Ну, типичный мутный азиат! Правда, разрешил ещё пожить в его чалете (chalet). Одна хорошая девочка, работавшая у него, повезла меня в Беникасим к своей, жившей там подруге, чтобы спросить ту о работе в Беникасиме (в Беникасим на побережье каждое лето приезжали мадридцы, у которых было тут второе жильё, и было очень много народу). Подруга отвела меня к Лео, у которого в аренде был ресторан и бар, и Лео сразу согласился взять меня на работу в качестве кассира, и даже покормил обедом: такое великодушие не вязалось с испанцем, но и подвоха я не увидела, поэтому он мне сразу понравился как хозяин. Позже он разместил меня в квартиру, где уже жили пять его молодых работников. Первые две недели я стояла за стойкой бара, всему обучаясь; горячий сезон ещё не наступил и обстановка была спокойной для обучения. А с июля меня уже перевели в ресторан и посадили за кассу. К работе я быстро приноровилась, но нужно было работать много часов и в августе было очень душно (кажется, и кондиционера-то не было или его было недостаточно) и однажды я чуть не упала в обморок. (Мои сосуды вообще очень плохо переносят духоту). Работала я в вечернюю смену, когда начинался основной приток клиентов, с 4х и до 12 в будни, и до 2х в конце недели, выходной — воскресенье. Утром я ходила на пляж.
В июле по моему приглашению приехала моя институтская подруга Лиана — чтобы немного заработать, я уже договорилась с Лео, что она будет работать три недели уборщицей в ресторане. Сначала мы с ней жили в доме Саида, потом она жила там одна — мне было удобней жить в общаге ближе к работе. Когда прошли её три недели и она должна была уезжать на автобусе в Мадрид, она чуть не опоздала на автобус в ожидании, когда ей заплатят, и хорошо, что я сказала, что она уезжает в 12, потому что принесли деньги в 4, и автобус был почти в это же время. История с зарплатой Лиане мне не очень понравилась, она вселила некоторые сомнения в Лео. Нам ведь вообще не платили — Лео сказал, что заплатит сразу в конце сезона, т.е. в конце сентября, оставалось только верить и работать. Хорошо ещё, что раз в день кормили и поили кофе.
Заодно я решила продать нашу 2х комнатную квартиру на Семёновской и купить однокомнатную для Юли и строящуюся для меня. В те годы никакого частного строительства почти не велось и было большой удачей найти (с подачи Сони) такой вариант, на окраине — рядом с ж.д станцией Бескудниково, но выбирать не приходилось. Рафаэль дал мне в долг денег, и я заплатила полный взнос (тогда это было около 17 тыс.$), долг 12 тысяч я погасила за год (Рафа попросту год не платил мне зарплату, а мне она в Москве и не была нужна, жизнь в рублях была очень дешёвая.). А для Юли купила квартиру рядом со Сретенкой — местом, где я провела большую часть своего детства.
Я проработала на Рафу в Москве около двух лет, каждые три месяца я ездила в Валенсию с отчётами о работе, за деньгами на расходы и за получением новых инструкций, затем возвращалась в Москву. Сначала идея Рафаэля была создать Joint Venture с одним из бывших руководителей комитета по физкультуре и спорту, прикарманившим государственные денежки, чтобы покупать, реставрировать и затем продавать квартиры в центре Москвы или в хороших домах. И с этой целью Рафа вложил, а попросту передал этому типу больше двухсот тысяч долларов, и нужно было как-то контролировать его деятельность, или бездеятельность. Но скоро ему стало понятно, что дела не будет, что ему только морочат голову обещаниями, и надо лететь в Москву и что-то предпринять, чтобы спасти свои деньги. Прилетев в Москву (я забронировала ему отель Будапешт), он нанял адвокатшу с хорошим английским, и обязал подписать своего партнёра долговое обязательство, по которому тот должен был погасить долг в обозначенный срок. Но проблема была в том, что русский партнёр возвращал ему только часть денег наличными, а основная часть долга погашалась тремя квартирами, которые, по его словам, были готовы к продаже. А продавать их должна была я. Для этого Рафа в срочном порядке оформил фирму «Петра», назначив меня её генеральным директором, и вот покупателем этих квартир и должна была стать «Петра» в моём лице, а, купив, начать их продавать. И, соответственно, я как гендиректор должна была подписать передачу этих квартир моей фирме. Но всё там же, в офисе нотариуса, я просмотрела бумаги и обнаружила, что одна квартира совершенно не была готова к продаже — в ней были зарегистрированы люди и отсутствовали и другие необходимые документы. Я сказала шефу, что не могу подписать передачу мне этой квартиры, т.к. она не готова для продажи. Рафе нужно было уже мчаться в аэропорт, времени у него оставалось в обрез до вылета (этот мошенник тянул до последнего дня пребывания Рафаэля в Москве), и он стал кричать на меня, чтобы я подписала договор. Я ответила отказом, сказав, что русский тебя обманывает. Рафаэль уехал, очень мной недовольный. Но я знала, что была права. Чего бы мне это ни стоило. Таков мой характер.
Я часто уезжала в Москву. Юля училась в университете в Петербурге. О её переводе из МГУ в Петербург стоит рассказать отдельно.
Клава специализировалась на водительских правах, она как-то их продавала, ну не прямо так продавала, а договаривалась, чтобы, ничего не понимающий по-английски человек, мог дать экзамен и получить их. Первый этап её участия стоил порядка 60$ (точно уже не помню), и она выудила из меня эти деньги. Клава была из Одессы, занимала там какой-то нехилый пост, в сущности, была не стерва, но, в общем, «одесситка». За еду, которую мы покупали, расплачивалась, конечно, я. Но моих денег оставалось маловато, и, если я хотела дожить в Америке до даты обратного билета, а это было через три месяца, то мне необходимо было работать.
смотрел на меня глазами брошенной собаки, и у меня сжималось сердце. Я оставила ему сколько-то денег, но я знала, что это для него мучительно — целиком зависеть от женщины. Поэтому он ездил на эту работу, а ему было очень трудно: с тех пор, как он в молодости поработал на Кубе официантом, прошло много лет, и работа в Испании — это другое дело, тут надо бегать и выматываться, и ему, повторяю, было очень трудно, кроме того, от станции нужно было идти пешком несколько километров, и это со стертыми в мозоли от работы ногами
Я задерживалась на работе, готовясь к очередной поездке в Москву, а Пако находился дома, работы ему никакой найти было невозможно, вот он и мучился мыслями, что я влюблена в Рафаэля, поэтому и не спешу домой. И это было так и не так. Возможно, я была как-то влюблена в Рафаэля, но абсолютно платонически, и, скорее, я была им в какой-то мере очарована. Во-первых, он чем-то напоминал мне Хусейна, а во-вторых, и это главное — я чувствовала с ним некое родство душ: он был авантюристом по натуре, и я тоже. Он был интроверт и такой же психосистемы, что и я, только ещё более взрывной и спонтанный, честный и не лишённый благородства. И по интеллекту он был мне ближе. Но как мачо он меня не волновал, да женатые мужчины в принципе меня не могли волновать, так уж я устроена. И на работе я находилась не потому, что специально не спешила уйти, а потому, что неправильно было уходить раньше шефа, у которого могли возникать идеи в любую минуту. Поэтому ревность Пако мне казалась очередной глупостью и только раздражала.
В течение нескольких месяцев я продала все три квартиры Петры, деньги за них хранились в доме Сони, я постепенно вывозила их Рафаэлю.
Рафаэль мне дал с собой сумму денег и сказал при этом, что понимает, что рискует, но всё же хочет надеяться, что не подведу. И я, будучи благородным и благодарным человеком, (есть эти качества во мне от моих родителей и предков!) естественно, не то что его не подвела бы с деньгами — я готова была молиться на него! Тем более, что он мне показался очень приятным и …чем-то напомнил мне мимикой лица Хусейна…
И Юля была благополучно оформлена студенткой СПУ и получила студенческий билет, по существу, перескочив незаконченный в МГУ первый курс.
Больше надеяться было не на кого. Я с нетерпением ждала, когда за мной придут. Автобус уходил в 9 вечера. Езды до станции было минут сорок. Я надеялась на то, что водитель придет часам к 8, но он пришел в 7. Когда мы с ним были уже у кассы и подошла очередь брать билет, он сказал: «давай деньги» (50$), я отказываюсь, он требует, я снова отказываюсь, говорю — «покупайте сами, раз отправляете меня назад, я уже потратилась на приезд сюда.» Он был страшно злой. потому что он рассчитывал, что я куплю себе билет и он сможет побыстрей уехать, а не тут-то было! Время подходило к 9, посадка на автобус началась, а он так и не мог от меня отвязаться, а я от него. Правда он сказал мне, что назад он меня не повезёт и, если я не уеду с этим автобусом, то мне придется ждать следующего до 11 утра. Такая перспектива мне тоже не улыбалась. А Клава всё не появлялась, и я была уже в отчаянии, когда без пяти девять я, отойдя в сторонку, увидела её, вылезающей из машины и бегущей вместе со своей внучкой ко мне навстречу (я ей описала по телефону, как я буду выглядеть). Ура! — миссия не была провалена! И я, как говорится, «была такова»!
Я вернулась в Испанию, сняла квартиру в Валенсии. Франсиско работал в Кастельоне, приезжал ко мне в основном в выходные.
Я по рекламе в метро нашла адвоката. Но мне повезло, адвокат не пригодился. (Как везло часто в жизни!) Позвонил старший офицер из Академии, где учились те двое меняльщиков, на них же тоже открыли дело. И сказал, что смог утрясти дело со следователем, надо только встретиться и что-то подписать; я подъехала, он мне показал бумажку о закрытии дела, я её там подписала, и, ещё не веря в избавление, поехала домой. И, в самом деле, меня никто уже не беспокоил…
Я была в отчаянии. Пришла домой, сама не в себе, рассказала Юле, а она мне говорит: «А так тебе и надо, я буду только рада, если тебя посадят!» — я была в шоке от этих слов; я только думала: Вот это да! За что? За что такая ненависть? Для моего понимания причин такой злобы не было никаких. Разве что в церковь не ходила…
В отсутствие работы в Испании я, будучи в Москве, по приглашению подруги Светы, жившей уже давно в Канаде, неожиданно легко получила визу в канадском консульстве. После этого я подумала: «А почему бы мне не воспользоваться этой визой для того, чтобы легче было получить визу в США?». И подала на американскую визу. Правда, визу я получила только благодаря своему виду на жительство в Испании. Но получила! Купила билет на самолёт на 6 января 1996 года за 360$; пришла в агентство по трудоустройству в Америку (тогда таких было немало), записалась на работу в Детройт уборщицей в отеле, заплатила им не помню сколько, долларов 160—200 и… полетела в Нью-Йорк.
Пришлось мне снять дешёвую комнату в Кастельоне в квартире с 5 мужчинами, но мне они не мешали, я всё время работала, а когда не работала — спала. А работала я у Саида в пабе, где он предложил мне быть хозяйкой, т.е. отвечать за кассу (он частенько приезжал в наш ресторан и всё следил за чашкой кофе, как я работаю на кассе, и потом сделал вывод, что я «спасла Лео кассу»). Одновременно хитрый араб взял на работу опытного бармена, и тот, конечно, не желал мне подчиняться в смысле подотчётности, короче, Саид не доверявший вообще никому и всех подозревавший, столкнул нас лбами, и вскоре этот бармен ушёл. Я осталась одна. Но я знала уже работу бармена, могла приготовить разные коктейли с мудрёными названиями, так популярные у испанцев, и справлялась с ней даже в горячие моменты, когда в конце недели паб заполнялся людьми. Паб открывался в 5, я приходила в 4 и в выходные работала часов до 2—3 ночи. Но такая работа не могла, конечно, меня устроить, это было не моё. С другой стороны, и Саид мог не продлить контракт, вечно недовольный небольшим приходом, и он всё чаще поговаривал, что хочет продать паб.
Итак, я, благодаря работе у Рафаэля, смогла решить наш квартирный вопрос, который безуспешно на протяжении многих лет пыталась решить мама: р а з ъ е х a т ь с я! Какое-то время вся мебель была перевезена в квартиру Юли, т.к. моя ещё строилась. Надо сказать, что юлина квартира оказалась суперхолодной и влажной — это был 1этаж. Но местоположение её тоже было супер: 5 минут до м. Сухаревская — центр! Примерно через год я въехала в свою новую квартиру, не очень удобно расположенную — ближайшая станция метро «Бибирево» была не рядом, район окраинный и плебейский, но — новая просторная однокомнатная квартира с большой лоджией! Я сделала в комнате дубовый паркет, тогда это было недорого, и было здорово!
А в конце сентября Лео расстался со всеми, не заплатив никому! Я ждала каждый день зарплаты, а Лео рассказывал, как он хочет организовать в Беникасиме международный фестиваль короткометражных фильмов и какое место в его организации он отводит мне. Но вот наступил последний день работы по контракту, и Лео объявил — извините, заплатить не могу, денег нет. Мои мечты снять приглянувшуюся мне квартирку в Беникасиме были разбиты. Мы подали на Лео в суд, наняли в Рабочих Профсоюзах (ССОО) адвоката, Лео объявил себя банкротом, и государство выплатило причитающиеся нам деньги только через полтора года!
Я уже писала, что в 1992 году она поступила на платное отделение факультета классической филологии МГУ. В советское время эта специальность котировалась как элитная, во всяком случае, для женщины. И ещё несколько лет, думаю, по инерции, она была востребована. (Теперь, конечно, нет.)
Но неприятности в Москве были не только у Франсиско. Однажды я меняла валюту на рубли около Большого театра — тогда в банках никто её не менял из-за невыгодного курса, обмен происходил вживую: пока стоишь в очереди на обмен в какой-нибудь «точке» на улице, к тебе подходят и предлагают свой курс. Так мы договорились об обмене с двумя младшими офицерами, но тут к нам подошли двое мужчин, предъявили свои удостоверения представителей внутренних дел и задержали нас. Меня повезли в отделение милиции на Сретенке, две здоровые милицейские тётки грубо обыскали, потом долго мурыжили, составляли акт. Я убедительно просила не открывать на меня дела — ведь тогда я бы не могла вернуться в Испанию -, но товарищ следователь сказал, что у него есть разнарядка по необходимому количеству уголовных нарушений, к тому же он уже открыл дело, дал ему номер и закрыть не может. Сказал, что мне может грозить, как минимум, условный срок. (Ну, конечно, просто радость — ведь ещё какие-то 10 лет назад за это расстреливали!)
После этого приключения мы ещё какое-то время пытались создатьпредприятие с контрольным пакетом у Рафаэля, но в переговоры подключилась ещё какая-то вновь образованная фирма с новыми русскими, потом администрация города, и это был конец. Всем надо было поживиться. Рафа с трудом, но отказался от своей затеи что-то делать в России, он понял, что это не Латинская Америка, и правильно сделал. Через год я услышала, что в городе Кемерово был убит какой-то иностранный бизнесмен вместе с переводчицей, и поняла, что мы во-время оттуда ушли. И потом ещё я узнала, что у директора совхоза, обладателя лицензии, эта лицензия была отобрана более сильными конкурентами, а судьба этого месторождения мне неизвестна.
У этой Клавы я находилась пару дней. Очень скоро я поняла, что про бескорыстную помощь ближнего в Америке можно забыть: там всё есть бизнес!
Летом 1992 года, когда я работала в ресторане у Лео, в день своего рождения я позвонила на Кубу Исабель и попросила на следующий день вызвать Франсиско для телефонного разговора. Незадолго до этого я получила от него большое письмо. Это было совсем другое письмо, не то, где он продолжал меня обвинять в моем единоличном решении уехать в Испанию. Это письмо было полно ностальгии и глубоких переживаний в нашем разрыве. Я спросила его, вернулся ли он к своей жене, он сказал, что нет и в свою очередь спросил меня, есть ли у меня кто-то, на что я ответила, что я одна. Это уже было правдой. И спросила его, хочет ли он теперь, чтобы я сделала ему приглашение. Он ответил — да. Не поменяет ли он своего мнения? — Нет — был его ответ. Приглашение сделала моя аргентинская подруга (я тогда не имела прав на это), и начался долгий процесс оформления бумаг Фр-ко на выезд; длился он 9 месяцев! Фр-ко пришлось даже выйти из партии, чтоб его могли выпустить там, на Кубе. А я собирала деньги на покупку ему билета, который стоил 130000 песет (больше 1000$). (
Не имея работы в Валенсии, я перебралась в Кастельон к Фр-ко; он тогда уже жил в квартире один, перуанец уехал.
Женщины нас покормили, дали мне матрац и после бессонной ночи в автобусе и трудного дня я спала, как убитая. Утром где-то в полвосьмого за женщинами пришёл «разводящий» и увёл их, включая и мою компаньоншу; я осталась одна.
На второй день моей больницы из Валенсии приехала навестить меня сослуживица Пакита с огромным букетом цветов от всех сотрудников, а через день сам Рафа пожаловал. Я была очень тронута! Ведь для меня он был большим авторитетом. Я тогда просто благоговейно относилась к нему. Это не ускользнуло от внимания Фр-ко и в дальнейшем долго приносило ему страдания, он даже стал часто выпивать, а запьянеть ему не составляло труда, и тогда он плакал… Это было уже тогда, когда я выписалась, и всё ещё с приступами кашля, но мы приехали с вещами в Валенсию, где я сняла дешёвую квартиру без мебели (до этого квартира мне нужна не была, я приезжала из Москвы ненадолго и у кого-то временно останавливалась, но теперь ситуация изменилась: я была не одна).
И, уже находясь в Нью-Йорке, в нью-йоркском метро, в Бруклине я продолжала удивляться: страшней ни этого метро, ни домов с железными ржавыми лестницами по фасаду, ни людей, толстых и некрасивых в большинстве, я ничего раньше не видела!
И Клава смогла договориться с одним поляком, у которого был свой минивэн, и бизнес, заключавшийся в том, что он развозил 10—12 женщин в этом минивэне на работу по уборке домов, которую он же им и обеспечивал. Одновременно Клава пристроила меня на квартиру к одним украинцам (а там, в Детройте, их было 90% из наших), которые временно меня приютили за 100$ в месяц в отдельной комнатушке, а жили они, как все там, в двухэтажном деревянном домике, снимали второй этаж. Вот оттуда я и вышла в полседьмого утра в первый день к подъезжавшему минивэну. Я была первой, потом поляк заезжал ещё за десятью женщинами, потом развозил их по адресам, а меня высадил последней, уже где-то в десятом часу утра. Я помню, что это был очень грязный дом, и что во время работы с пылесосом вдруг он открылся и меня обволокло пылью. Я была вся грязная, мне было противно, да ещё хозяйка обвинила меня, что это я чуть ли не сломала пылесос. Приехал за мной поляк первой, и опять я ездила с ним до последнего человека, так что заработала я мало, а попала домой поздно, страшно уставшая и голодная. Но, самое главное, мне надо было помыть голову и всё остальное, а душа не было или он не работал, и ещё ушло время на то, чтобы подогреть достаточно воды и я помню, как я мылась в каком-то чердачном помещении, как я поздно легла спать, а на утро опять надо было вставать рано, и неотдохнувшее тело болело.
Мне было очень тревожно: я не представляла, куда я пойду, когда снова окажусь в Нью-Йорке, покупать билет на автобус за свои деньги я тоже не была согласна. Я оделась и вышла на улицу (к счастью, нашла ключи от квартиры). Всё было заметено снегом. Вокруг были такие же 6-7-этажные дома и я не видела ни одного магазина. С трудом по снегу выбралась на шоссе и увидела маленький магазинчик. Не помню, что я купила там поесть, но самое важное — я купила там телефонную карту: я решила позвонить Свете в Канаду, больше же всё равно звонить было некому. Вернулась домой, позвонила ей, рассказала о своих перипетиях; она посоветовала купить газету и поискать объявления о работе. Я снова пошла в тот магазин, купила газету и стала звонить по нескольким русскоязычным адресатам. По двум из них мне ответили, что, к сожалению, уже взяли кого-то, а вот по третьему номеру некая Клава вызвалась мне помочь после того, как я объяснила ей свою ситуацию — о том, что не хочу попасть в рабство и что это срочно. Она сказала, что, возможно, сможет мне помочь с работой, что приедет сегодня на автостанцию к вечернему автобусу на Нью-Йорк и заберёт меня.
Несколько слов о Детройте. Это был страшный и захолустный город; в автобусах там ездили, в основном, черные. Автобусных линий вообще было мало, и никто из наших людей ими не пользовался и не знал ни их маршрутов, ни остановок. Черных боялись. Я же, конечно, решив ознакомиться с городом, нашла-таки остановку автобуса, шедшего в даунтаун, села, спросила что-то водителя, он мне как-то огрызнулся на своем черном наречии, которое никто не понимает, все, исключительно черные пассажиры смотрели на меня не очень дружелюбно, но мне нужно было увидеть город, и я проехала до конца. Даунтаун представлял из себя некое количество небоскрёбов, там находились какие-то офисы и банки; ни магазинов, ни скверов я не видела; дул сильный ветер и впечатление было и от пустынных улиц, на которых я видела только черных, и от окраин, представлявших собой промзоны, склады и бедные дома черных, безрадостным. А на остальной части города стояли, в основном, двухэтажные деревянные домики, в которых жили выходцы из Польши, Украины (причем, чисто бандеровской) и других восточноевропейских стран. За городом, в более богатых домах, жили более обеспеченные американцы, но по большей части тоже не англосаксонских кровей. А из моих коллег по минивэну была одна грузинка, занимавшая в советское время хорошее место в Грузии, а теперь убирающая дома; одна девушка из Донецка и остальные — западенки, ненавидящие «москалей», из которых одна «ветеранка труда» отдавала мне распоряжения только на украинском, а девушка из Донецка мне переводила. Там я узнала, что визу в Америку на Украине и в Грузии можно заполучить за 6—7 тысяч долларов, если, конечно, знать пути. Вот люди, попав в долговые ямы, продав свои квартиры, попадают таким образом в Америку и потом несколько лет работают по-черному, чтобы отдать свои долги.
Его было трудно узнать — это был маленький очень худой человечек — на Кубе он похудел на 20 кг! В руках у него была маленькая дорожная сумка (он до последнего момента сомневался в том, что его выпустят!) Мы поехали на автостанцию и на автобусе приехали в Кастельон, где я временно остановилась в доме одной испанки. Переночевали в разных комнатах. Мы оба чувствовали себя в огромном напряжении: я отвыкла от него, я уже с 90 года после всех его несправедливых обвинительных писем, приняла мысль, что наши пути разошлись и с этим жила уже почти три года. Да, почти три года назад я холодно с ним рассталась в Шереметьево, когда он уезжал на Кубу. И пригласила я его в Испанию по большей части чисто по-человечески, я же знала, каково было тогда на Кубе. Просто я дала ему шанс, на выживание и помощь детям. В наши отношения я не верила. Ну а он это всё почувствовал и не смел вести себя как муж. Но ведь кроме меня у него никого тут не было, и это я пригласила его, поэтому я за него и отвечала.
И я оставила Детройт и поехала в Нью-Йорк.
Рафаэль, Франсиско, и два раза на краю жизни
В Испании я купила подержанную машину Опель Корса, взяла несколько уроков вождения, и дальше начала потихоньку водить под чутким руководством Фр-ко, который когда-то водил машину, был хорошим водителем, но прав не имел и получать их после 60 лет не мог. Сначала мы ездили на машине между Валенсией и Кастельоном, а потом я ездила по всему восточному побережью.
Ещё в моё пребывание в Москве я закончила курсы вождения, но практический экзамен я провалила. Я провалила бы его в любом случае, т.к. способностями в вождении не отличалась, а когда инструктор кричит на тебя, то совсем становишься тупой и нервной; к тому же практики было явно мало. Но на экзамене у меня ещё случилась беда: началось сильное маточное кровотечение, я вынуждена была сказать об этом нашему инструктору, и вопрос решился передачей трёхсот долларов в конверте, после чего мне обещали права. Я еле добрела до шоссе, и на частнике поехала домой, а потом в больницу, где мне сделали чистку. Это был предклимакс и проходил он у меня тревожно; у меня была фиброма матки, я наблюдалась у врача в известной 32 больнице, врач советовала лечь на операцию; но, слава Богу, я не легла, я пила гормональные средства от испанского гинеколога, и, в дальнейшем, моя матка успокоилась, и всё сошло на нет. Не повторилась история с операцией по удалению матки, сделанная моей маме и проходившая с осложнениями.
Пару раз я приезжала в Питер, однажды осталась ночевать у Юли в комнате, но она была страшно недовольна, к чему-то прицепилась, как обычно, в основном базар был всегда из-за денег, которые она тратила с бешеной скоростью и которых всегда ей не хватало. Она бросила мне какой-то матрац на пол, и я почти всю ночь сначала рыдала от горя, — а её хамство, ругань и отборный мат были настоящим горем, — а потом просто не могла спать. Она куда-то ушла, на другой этаж, кажется, и вернулась часам к трём ночи. На следующее утро, я помню, я первый раз ходила на соборование в храм.
90- е годы. Учёба Юли. Первая поездка в Америку
В общем, лечили меня от двухстороннего воспаления лёгких: много морской грязи в них оказалось. Кормили прекрасной едой, которую я в основном отдавала Пако: у меня не было аппетита, а он, изголодавшийся и недоедавший в течение нескольких лет,
Несколько раз я ездила в сербскую церковь, меня брала с собой одна женщина из Черногории, а больше ходить было некуда. И я всё удивлялась: вот это есть Америка, в которую все так стремятся, о которой мечтают? А где ж другая, самая прекрасная и передовая?
Прилетела; нас, несколько человек, встретил какой-то еврей и повёз к некой Марине, прямо в лаундри (прачечная), где у неё был «офис». Там она нам сказала, что мы должны заплатить ей некую сумму (не помню, сколько), а то, что мы платили в агентстве в Москве, её не интересует; кажется, я ей не заплатила, потому что мы (я и ещё одна женщина) поехали сразу на автостанцию покупать билеты в Детройт и оттуда не стали к ней возвращаться. В Нью-Йорке шёл сильный снег, но по пути в Детройт снега было ещё больше, и вместо ночи в автобусе мы провели в нём 20 часов и прибыли в Детройт часа в три дня вместо 9 часов утра. Конечно, нас уже никто не встречал. Мы были голодные, я могла позволить себе купить только чипсы, и мы сидели и ждали, ждали. Часов в восемь, наконец, появился человек, приехавший за нами. Он привёз нас в квартиру, где жили три русские женщины, работавшие в отеле на них. Женщины рассказали, что живут тут и работают второй год, что только недавно освободились от долгов этим ребятам и стали работать на себя; что приехали сюда все из-за больших долгов в России или от того, что рэкетиры отобрали бизнес и квартиры; что работают по многу часов, включая субботу, а чаевые забирает черная гувернёрша. В общем, картина прояснилась полностью. Потом пришёл их главный с помощником, (и опять это были евреи!), чтобы дать нам — двум новеньким — инструкции. Нам было сказано, что мы должны заплатить им 200$, потом депозит за квартиру, потом платить за квартиру вперед за шесть месяцев и ещё много за что и ещё отдать паспорта; когда я сказала, что приехала на три месяца и паспорт не отдам, мне ответили, что это их не устраивает и тогда меня завтра отвезут на автобусную станцию и за мои деньги отправят назад в Нью-Йорк. Очевидно, они очень испугались моего плохого влияния на своих крепостных женщин.
Я вернулась через пару месяцев, а него уже был на руках вид на жительство, и я взяла его с собой в Москву для какой-то помощи в работе. В тот момент я занималась продажей квартир «Петры», и он ездил в качестве курьера по моим поручениям. Однажды в трамвае у Пако выхватили сумку с документами. Он вцепился в вора и вывалился вместе с ним на остановке. Сумку удалось спасти, но это происшествие произвело на Пако сильный эффект. Он не узнавал Москву и новые нравы. Он был страшно разочарован в этом городе, который раньше так полюбил. И не скрывал своего желания поскорее уехать из Москвы. Через месяц он и уехал, везя для Рафаэля большую сумму денег от продажи квартиры, рассунутых по карманам. Рафа в благодарность предложил ему по возвращении поездку на Канары на родину предков, но Франсиско почему-то отказался.
***
За тот месяц, что мне удалось отпросить у Рафы, чтоб побыть в Валенсии, я смогла подать на документ для Фр-ко на воссоединение семьи, с тем чтобы он получил вид на жительство, пока без права на работу. И ещё мы договорились с одним моим знакомым в Кастельоне, что он возьмёт Фр-ко на работу в ресторан официантом. Правда ресторан этот находился «у черта на куличках» — где-то в Альмассоре, (club Náutico), и как добираться до него от станции, было непонятно. Но никакой работы в Валенсии найти было невозможно. Испания не та страна, чтобы была работа для 60-летнего мужчины, да хоть и для 40-летнего, ни тогда, ни теперь. И его профессия адвоката и кандидата юридических наук никому в Испании была не нужна.
Не помню, сколько дней я отрабатывала этому поляку за его услуги, но, в общем, я постепенно втянулась, и иногда мне попадались не самые ужасные дома, иногда везло и даже немножко чем-то подкармливали, но это было редко, я сама брала с собой какой-нибудь бутерброд или яблоко. Клава снова проявила оперативность и сняла для меня и одной одиночки — западной украинки второй этаж в одном доме. Плата за проживание увеличилась, но других вариантов не было — к бывшим хозяевам приехала дочка и надо было освободить комнату. Так прошёл январь, а за ним февраль. Однажды, поднимаясь в одном доме по лестнице с тяжёлым пылесосом я «сорвала себе спину», в общем меня пронзила острая боль, я кое-как доработала, в минивэне сидеть почти уже не могла; что делать, было непонятно, потому что все женщины говорили одно и то же: один день пребывания в больнице обойдется более тысячи долларов, приводили при этом разные примеры своих знакомых. Сутки я пролежала в кровати, но боль не проходила и пронзала меня при всяком движении, и я не выдержала, еле надела на себя ботинки и побрела в госпиталь. Мужик в приемном отделении стал спрашивать у меня страховку. Я отвечала ему, что страховки нет, но есть острая боль, он опять про страховку, а я опять своё; наконец, достала испанскую медицинскую карточку, показала её ему, и он, сделав с неё копию, наконец! пропустил меня для осмотра. (Испанская страховка не признается в Америке, но он или не знал этого, или ему надоело со мной пререкаться, и он решил отстать от меня). В больнице мне сделали рентген и сказали, что ничего не обнаружили, я подозревала причиной боли камни в почке, но мне сказали, что обследование почек стоит дорого и они его делать не будут. Но капельница и укол немного помогли, и на следующий день меня отправили домой.
Государственной Филармонии. Через некоторое время договор был подписан, Рафаэль пригласил молодого ирландского дирижёра, и начались репетиции, а потом и запись. Напоминаю — шли 90-е годы. Музыканты были не очень востребованы, и Рафе можно было осуществить задуманное за относительно небольшие деньги, да с высокопрофессиональными музыкантами! Помню, как во время перерывов на репетициях этой какофонии звуков музыканты чуть не плевались, но делать было нечего и репетиции продолжались. Рафаэль подарил мне диск с этой записью, но мне было достаточно того, что я уже слышала в Зале Чайковского…
А Рафаэль, между тем, придумал для меня новое задание: найти в России месторождение белого мрамора или черного гранита с тем, чтобы он мог за малые деньги организовать его добычу и дальнейшую транспортировку в Испанию. Сначала я не знала с чего и начать поиски. Cмотрела разные объявления. Потом решила поехать на Ленинский проспект в музей геологии, и там в музее экскурсовод подсказала мне, что буквально рядом от них находится лаборатория месторождений. Я поспешила туда. И там у меня состоялся разговор с заведующим, который мне поведал про одно недавно обнаруженное месторождение белого мрамора в Кемеровской области и дал телефон того человека, у которого была лицензия на это месторождение, это был директор одного совхоза. Рафаэль и этот человек прилетели в Москву для встречи, встретились в ресторане и договорились о дальнейшем сотрудничестве. Человеку нужны были деньги, а Рафе мрамор. Всё казалось просто. Но не тут-то было. Дальше была наша с Рафой поездка в Кемерово и обсуждение создания совместного предприятия, где Рафаэль претендовал на 51% участия. В переговоры был подключён директор кемеровского проектного института, который представил обширный генплан производственной площадки. Рафе это было не нужно. Он хотел начать разрабатывать карьер, добыть первый блок, отвезти его в Испанию, продать и на вырученные деньги продолжить добычу. Но у наших были обширные планы. Они хотели долго кормиться на халяву как можно большим числом включённых в процесс. Я держала руку на пульсе. Рафаэль продолжал интересоваться тем, сколько может стоить добыть 1м3 мрамора. И это было загадкой. Через несколько месяцев мы полетели в Кемерово второй раз, уже с испанским геологом: Рафа намеревался слетать на само месторождение и посмотреть пробы мрамора на месте, там, где бурили скважины. Был сентябрь 1994 года. Погода в тайге была нестабильная, и мы никак не могли полететь туда на вертолёте. Рафа не дождался и улетел в Испанию, я с геологом остались в гостинице дожидаться разрешения на вылет на вертолёте в тайгу. Наконец, в субботу нам сказали, что попытаются полететь. (На следующий день мы улетали в Москву, и геолог должен был вернуться в Испанию). Полетели мы двое с испанской стороны, зам. директора совхоза и ещё двое товарищей. Когда мы уже приближались к месту назначения, вертолёт попал в белое молоко облака — мы летели вслепую, я чувствовала, что дело плохо, посмотрела на геолога, он показал мне руками крест, я перевела взгляд на зам. директора совхоза, в надежде на то, что наши люди будут посмелее, но он, улыбавшийся до этого, тоже вдруг посерьёзнел, и мне стало; совсем не по себе, я попыталась кричать пилоту, чтобы поворачивал назад, но в шуме пропеллеров он, думаю, меня не слышал; вдруг на мгновение молоко чуть-чуть рассеялось, и я увидела, как вертолёт почти коснулся верхушки деревьев, и после этого лётчик резко взмыл вверх и стрелка высотной шкалы, за которой я наблюдала, резко подскочила вверх и зашкалила. Мы поняли, что лётчик, наконец, повернул и летит назад и ещё какое-то время мы летели вслепую, но я уже надеялась, что мы высоко и под нами нет деревьев, и вот мы вынырнули из молока на свет божий; когда мы приземлились, стали обниматься и обнимать пилота. У меня есть фотка, которую сделал тогда в вертолёте мой геолог Исмаил, которую он назвал: «Ты за минуту от вероятной гибели».
Через дня три я позвонила Свете, хотела узнать, сможет ли она приехать в Нью-Йорк; мы не виделись с ней уже лет десять с тех пор, как она эмигрировала со своей семьёй. Она приехать не могла, но предлагала мне приехать. А я очень опасалась того что, выехав из США, я не смогу опять въехать, а улетать в Испанию мне надо было из Нью-Йорка и билет был уже куплен. Тогда я поехала в иммиграционный центр — это огромное многоэтажное здание, где надо было еще разобраться, куда идти и к кому обратиться со своим вопросом, и для этого вначале надо было пройти длинную очередь. Наконец, я попала к специалисту, и он ответил мне, что я да, могу выехать в Канаду на ограниченный срок и снова заехать на территорию США.
Утром следующего дня мы поехали в Беникасим на пляж, показать ему море и самой открыть сезон купания. На пляже не было ни души. Я поплыла, а Пако остался на берегу сидеть и созерцать… Были волны. Я была у камней пирса. И вот одна волна меня захлестнула и отнесла от камней, я попробовала подплыть к ним, но тут вторая волна отшвырнула меня снова; я наглоталась воды, и вода попала в лёгкие, (как потом я поняла). С этого момента я стала чувствовать, что не могу выбраться, а волны меня накрывают снова и снова, силы мои слабеют.
И тут у Рафы появилась новая идея, связанная с Россией. Дело в том, что он был не только архитектор, но ещё и сочинял музыку. Музыку, которая называется «инженерной» — в стиле Шнитке, Губайдулиной, Денисова. И Рафе пришла в голову мысль записать в Москве диск со своей симфонией. Для этого я должна была вступить в переговоры с Директором
Какое-то время я ещё работала на Рафаэля: помощником администратора, акционером на бирже, продавая и покупая для него акции. Но в конце концов, в 1996 году я окончательно ушла от него, хотя мы сохранили тёплые отношения, я часто останавливалась у них в доме уже позже, когда не жила в Валенсии, а с его женой мы встречаемся время от времени по настоящее время.
Позднее Рафаэль признал, что я была права. Ведь, когда я пришла по адресу этой квартиры, женщина, открывшая мне, (и это была тётка типа) вообще не поняла, что её квартира по существу ей уже не принадлежит, она мне не верила и пока не дозвонилась своему племянничку и он вынужден был что-то невразумительно ей объяснять, она не хотела со мной вообще разговаривать и пустить осмотреть квартиру. Для неё это был шок. Я приняла эту квартиру, когда мне были представлены все на неё документы и выписаны все проживавшие в ней.
На каменном пирсе были два подростка, я стала кричать: «salveme», но они, конечно, были малы, чтобы бросаться в воду, они только метались по пирсу, что-то крича мне. И вот в голове уже проносятся мысли, что теперь я знаю, как тонут люди — просто силы кончаются, и ещё проносились мысли: «я не могу утонуть — там на берегу сидит Пако, только что прибывший в незнакомую страну, ничего не знающий, без денег» и ещё: «а Юля не окончила учёбу, и кто же будет платить за неё, если я сейчас утону?» Но сил сопротивляться волнам у меня и правда уже не было, в голове пронеслось: «сделаю последнюю попытку, потом уже всё!» — и рванула из последних сил к камням, зацепилась за них, опять нахлынула волна, но тут руки парнишки, что был постарше, подхватили меня и я стала с трудом вылезать на пирс. Все мои ноги и руки были в ссадинах. Ребята помогли мне и повели под руки на песок. Тут только меня увидел Пако, вскочил, заметался, он только теперь понял, что что-то случилось. Я лежала на песке без сил, сказала ему, чтобы взял мой кошелёк и бежал звонить в автомат в одно, по счастью, открытое кафе на берегу (сезон ещё не наступил) вызывать скорую. Скорая приехала быстро, меня повезли в Кастельон, в городской госпиталь. Пако со мной. Пока лежала в приёмной меня била крупная дрожь, поднялась температура за 39…
Света меня кое-куда повозила, я сама ездила с экскурсией на Ниагарский водопад, в общем, 3—4 дня прошли незаметно, я вернулась в Нью-Йорк. До отъезда оставалось ещё четыре дня, я прочитала объявление в овощном магазине, что требовался продавец, и решила попробовать. Еврей обещал платить каждый день, именно поэтому я и решила. Вышла на работу к восьми, очень быстро освоилась и с кассой (помог опыт в Беникасиме), и с запоминанием цен на разные сорта яблок и прочего, мне нравилось стоять на кассе, но к концу дня у меня окоченели ноги от холодного пола. Ни вечером, ни на следующее утро хозяин денег не заплатил, сказал, что в субботу. Но я уже ему не верила. Я-то думала, что, если заплатит. сколько обещал, то пока не полечу в Испанию, останусь поработать. А мой рейс был уже в субботу. Но раз хозяин подвёл, я плюнула на эту работу, сказала ему, что раз так, я ухожу, и ушла. Так закончилось моё первое пребывание в «благословенной» стране под названием Соединённые Штаты.
В свой приезд в Москву я поехала в МГУ к декану факультета. Я объяснила, кто я и что я (представитель испанской фирмы в Москве — тогда это звучало!), я была достойно одета и прилично выглядела, так что декан не могла, как бы, меня послать с порога. Я попросила личное дело дочери на руки, сказав, что дочь будет ещё куда-то поступать. Она уже была согласна, повела к зав. архивом, но тот заартачился, сказав, что оригиналы личных дел на руки не выдаются и что они высылают дело по запросу из учреждения. Я на минуту растерялась и уже думала, что «дело не выгорит», но тут мне пришла в голову спасительная мысль. Я говорю: «Хорошо, оригинал вы не можете выдать, но вы можете мне выслать документ по факсу и тогда он останется у вас, как вы того требуете». Он не нашёл, что на это возразить и согласился. У меня дома стоял факс, я дала номер и он, в самом деле, послал мне дело по факсу. А я, в свою очередь, отослала его по факсу в С.-П. университет, предварительно уничтожив или замазав то, что не следовало оставлять и проставив, что Юля окончила первый курс МГУ.
В Нью-Йорке я первую ночь переночевала у одного знакомого моей знакомой, давшей мне его адрес; он жил в Манхеттене, в хорошем месте, но в страшной малюсенькой квартирке, единственное окно которой выходило в темный грязный двор со стеной в десяти метрах напротив окна. И он очень гордился, что платит за это жильё «всего» тысячу долларов. А это был 1996 й год! Сколько же рент такого убожества может стоить сейчас! Этот тип, еврей, конечно, работал переводчиком в ФБР, короче. сдавал своих; он начал приставать ко мне, я его отшила и утром ушла от него. Я поехала по выданному мне девочками из Детройта адресу на квартиру, где койкоместо стоило десять долларов, где в комнате жили человек восемь наших трудяг. Я рассчитывала побыть в Нью-Йорке с недельку, посмотреть город. Манхеттен мне понравился, это было очень оживленное место, поесть можно было вкусно и недорого в многочисленных местах по типу шведского стола; на Уоллстрите было страшно холодно из-за ветра, и посещать статую Свободы в холод я не захотела, к тому же это было недешёвое удовольствие, а я экономила. Я, в основном, ходила по городу, ходила в русские церкви, в центральный парк.
Я улетела в Москву; когда я садилась в автобус, чтобы ехать в аэропорт, Франсиско
Эта боль, уже не такая сильная, меня преследовала еще несколько дней, и я решила, что, наверное, хватит экспериментов, тем более, что позвонила Фр-ко, рассказала ему об этом, и он, несмотря на свою обиду, что я опять насвоевольничала, поехав в Америку, сказал мне, чтоб возвращалась в Испанию, что «нечего в нашем возрасте тяжелыми работами заниматься».
После этого я купила билет на самолёт и полетела в Торонто. Света меня, конечно, встречала, привезла меня в огромный дом, где жила со своей дочерью, зятем и внучкой, которые в этот момент отсутствовали. Мы с ней не могли наговориться. Это было совсем неудивительно — ведь в бытность работы в Гипрокоммундортрансе, где мы с ней и познакомились и где наши столы стояли напротив друг друга, мы никогда не могли наговориться — мы рассказывали друг другу всё, включая интим! Она была всегда моей лучшей собеседницей, с кем я отводила душу!
Я возвращалась в Кастельон, я плакала и Франсиско утешал меня, как мог, советовал не общаться с ней совсем. Но это не получалось. (
К концу учебного года у Юли был хвост по греческому языку, и Юля… исправила оценку в зачётке, поставив себе три, после чего она была отчислена из университета с записью причины отчисления. С такими документами её никуда бы не взяли. Она узнала, что в Питере можно легко «перевестись» на бакалавриат, там её после оплаты приняли на второй курс, вернее, допустили к занятиям, пока без оформления, не затребовав срочно её личного дела, (им, главное, была оплата, которую немногие тогда могли себе позволить, а зарплата у преподавателей была мизерная), и она сумела устроиться в общежитии в двухместной комнате. Но после того, как она проучилась там год, потребовали личное дело. Дело «запахло керосином».
Однажды зашла в паб одна, уже знакомая мне, клиентка и сообщила, что слышала по радио объявление о работе переводчиком в один офис в Валенсии. Через пару дней я поехала к ней в Нулес, взяла номер телефона и позвонила, не особенно на что-то надеясь. Мне назначили день интервью, и я поехала в Валенсию. В ожидании интервью там уже сидела пара человек, и желающих было по нескольку человек каждый день. Со мной встретился шеф, Рафаэль и порасспросил меня о том, о сём, в частности я сказала ему, что я по образованию инженер городского строительства, что его заинтересовало. Моим слабым местом был возраст — 50 лет, и я не очень понадеялась, когда мне сказали, что мне позвонят. Тем более, испанцы всегда так говорят, но звонят только тогда, когда им это нужно, а не из-за обещания позвонить и сдержать слово. В течение недели мне не звонили, и я решила, что не стоит об этом и думать, когда мне позвонили и попросили приехать ещё раз на интервью. И, оказалось, что Рафа и в самом деле решил взять на работу не просто переводчика, а инженера с русским языком и, кроме того, имеющего, где жить в Москве. В общем, я подошла ему объективно по всем основным параметрам. В результате нашего второго разговора мне предложили контракт на полгода c окладом 1000 долларов в месяц и немедленную поездку в Москву в командировку месяца на три. Я была в восторге. Это был ещё один выигрышный билет в Испании и вообще в моей трудовой биографии.
Ещё в Москве у нас с ним возникли трения, — он, кажется, был обижен на мои претензии по работе, и потому расстались с ним опять на прохладной ноте. И, когда Пако вернулся в Испанию, он жаждал любой работы и нашёл, как всегда, с помощью кого-то, работу в Кастельоне разносчиком реклам. Сначала тоже было трудно и получал гроши, но Пако был непритязательным и неприхотливым человеком, как я уже отмечала, — он первое время буквально питался хлебом, рисом и молоком; он снял комнату в какой-то жалкой квартирке с перуанцем, правда, в центре Кастельона. И на этой работе, и в этой комнате он проработал и прожил все годы до самой смерти.
Лена
В стране в те годы была движуха. Появилось много разных общественных организаций, и, в том числе, по помощи детским домам и социальным сиротам. Я ездила в один детский дом давать уроки английского языка детишкам 7—8 лет. Присматривалась даже к некоторым, но тогда я ещё не была готова к такому шагу, как приёмство, во всех отношениях, в том числе и в денежном: как я уже написала — все деньги съела девальвация.
В том общественном совете я познакомилась с одной 15-летней девочкой Леной. (История с Леной, её судьбой очень печальная, но я решила вспомнить об этой девочке хотя бы на страницах моих воспоминаний.) Она была социальная сирота, жила со своей сестрой в детском доме, родители умерли от алкоголизма. В помещении того же общественного совета я встречалась с Леной, давала ей уроки русского и английского. Эта девочка в какой-то степени привязалась ко мне. Нет, она не была одинока, она активно принимала участие в продвижении вальдорфской школы, у неё была знакомая очень обеспеченная семья, куда она ходила помогать с маленьким ребёнком, уже после того, как выпустилась из дд. Но ко мне у неё была очевидная симпатия. И вот на Новый год, 31 декабря 1990го, я была дома, Юля тоже была дома, в своей комнате, но встречать Новый год со мной, да и вообще не собиралась. И звонит мне Лена, поздравляет, спрашивает, как я, слышит мой грустный голос и говорит: «Я к Вам сейчас приеду», я ей: «Как же ты приедешь? Транспорт уже не работает.» Но она взяла такси и приехала -чтобы я была не одна и не грустила! (Стоит ли говорить, что денег у неё своих практически не было, попросила у кого-то). Но, когда Лена расположилась со мной за столом на кухне, туда вошла Юля и потребовала, чтобы я «освободила квартиру от всяких проходимок». Лена попробовала приструнить Юлю за грубости по отношению к матери, на свой счёт она даже не обиделась, но это было бесполезно: Юля умела хлестать по лицу словами (точно, как её родитель). Мы с Леной выпили за Новый год, и она уехала (а я-то думала оставить её переночевать). Мне было стыдно перед Леной и позорно за дочь.
Лена, Лена, что же ты, девочка, наделала! Ведь ты хотела вырваться из той трясины, в которой погрязли и потонули твои родичи! И не получилось — трясина не отдала тебя! В 15 лет — планы, полные жизни и надежд, а в 21 — самоубийство от безнадёги? Я даже не могла отпеть тебя, Ленусик!..Но твой день рождения —14 декабря я помню и хотя бы раз в год, но вспоминаю тебя в этот день…
Лена поступила в педколледж. Она уже жила вместе с сестрой у бабушки, правда, бабушка сама была любительница выпить. Мы всем коллективом волонтёров помогли выбить для Лены комнату. Я отдала Лене телевизор и много всякой утвари. Но вскоре начались беды. Её сестра замерзает где-то под Москвой — очевидно, она была наркоманкой. А однажды Лена звонит мне и сообщает прискорбную вещь — Ким повесился! Повесился у неё в доме. От ревности. Она его на это спровоцировала: когда он грозился ей это сделать, она его высмеивала как слабака. И он ЭТО сделал! Это был единственный сын у одинокой матери. Я сказала ей честно, что не смогу ей этого простить. И мы стали отдаляться. Однажды Лена позвонила мне из больницы — у неё, кажется, была пневмония. Я поехала её навестить. Это была наша последняя встреча. Потом она мне рассказывала по телефону, что живёт с режиссером театра «На Югозападной», да был такой театрец. Ещё через год она позвонила мне и сказала, что она опять в больнице, только по другому поводу — у неё сифилис. Я поняла, что Лена пошла под откос. С её неразборчивыми половыми связями мне точно было бы не справиться — смешно читать проповеди на таком этапе и при отсутствии контакта. И вот, в свой очередной приезд в Москву я звоню Лене на квартиру и узнаю страшную весть — Лена повесилась! Так же, в той же кухне, на том же проводе, что и Ким. Я еду туда, мне открывает какой-то сосед (или соседка, не помню) и я вижу эту кухню, этот лампочный провод, запущенную грязную комнату…
Из Испании я писала Лене, она мне отвечала, рассказывала о своих планах поступления в педагогический колледж, о всяком разном. Когда я была уже в Москве и переселилась в новую квартиру, Лена приехала туда, не помню, как узнав адрес, ждала меня на лестнице несколько часов вместе со своим другом, хорошим парнем, и вот же был для меня сюрприз, когда я их увидела у дверей своей квартиры! Они потом не раз приезжали и помогали мне вешать карнизы, занавески и многое другое. Я всегда была рада Лене и Киму — так звали её 18-летнего друга.
Поездка в Дамаск. Хусейн
В марте 1996 года мне позвонил Саид (сирийский араб, у которого я раньше работала в пабе) и предложил поехать с ним в Дамаск сопровождать его детей — т. к. они не говорили по-арабски, то им было бы скучно находиться с его родственниками, пока он будет заниматься делами (он, в основном, занимался продажей в Сирию плитки и сантехники). Обещал оплатить мне половину проезда. Я, конечно, ужасно обрадовалась такому уникальному шансу! Я поехала на своей машине в Мадрид за визой, получила её в тот же день, (точнее, не визу — она не требовалась для российских граждан, а «уведомление»), вернулась и через неделю мы отчалили. Понятное дело, Франсиско эта моя поездка не понравилась, но я его разрешения или согласия не спрашивала, да и он уже не предъявлял претензий: то время закончилось. Он понимал, что я захочу увидеть Хусейна и это его омрачало. Но я считала вправе захотеть увидеть отца моей дочери и, возможно, получить от него какую-то материальную помощь. Конечно, это не было главным. Я просто мечтала удивить его моим появлением в Сирии, сделать такой малоприятный для него сюрприз. И. конечно, я хотела увидеть его.
Прилетели в Дамаск, приехали в дом Саида в пригороде Дамаска, дом был бетонный трехэтажный. Поднялись на второй этаж, там в зале находилась вся женская родня. Все сидели на ковре на полу, посредине стояла печка, в которой пекли лепёшки. Стены были ничем не покрашены, пол тоже был бетонный. Я попросила стул, села, и все уставились на меня. Все говорили, я ничего, естественно, не понимала. Ещё я была простужена, у меня ломило лоб, текло из носа и мне было плоховато. Т.к. я была голодная, то стала есть предложенную мне и поданную с пола (!) -это нормально у них -, лепёшку, я её ела с каким-то острым соусом — это был, так сказать, ужин. Я спросила Саида, где я буду спать, он, смеясь, указал мне на пол: тут, со всеми. Я запротестовала. Тогда он сказал, что его мать уступает мне свою кровать в соседней комнате. Я с облегчением вздохнула, что, наконец, больная, после долгого перелёта с пересадкой, я смогу лечь. Я увидела грязное постельное бельё, очевидно, не менявшееся полгода, постелила платок на подушку, легла и отключилась. В окне комнаты не было стекла, на улице было градусов пять тепла или меньше, отопления, естественно, не было никакого, и спала я одетая, но я заснула и на утро проснулась в более сносном состоянии. Утром я попросила Саида (надо сказать, что он спал в нормальной чистой кровати на третьем этаже, отделанном по-человечески) позвонить Диане — дочери моей знакомой Галины, бывшей ранее замужем за сирийцем, потом разведшейся и уехавшей в Москву. Диана училась в Дамасском университете на архитектурном ф-те и жила в католическом платном общежитии, где у неё была маленькая комнатка. Она приехала к нам, я объяснила ей ситуацию, в которой оказалась, и она попросила Саида отпустить меня к ней в гости на пару дней, мотивируя это тем, что, якобы, я принимала её в гостях (да, что-то было, она приезжала с мамой ко мне однажды) и теперь, по арабской традиции, её долг принять меня у себя. И Саид — о, спасение! — меня отпустил, попросив в среду вернуться и побыть с детьми. Мы приехали в этот католический дом, находившийся недалеко от университета, и Диана предложила мне снять комнатку у монахинь, обитавших и работавших там. За 5$ в день я сняла свободную келью, где я спала в нормальной постели с чистыми простынями. Диана ушла в университет, там она нашла кафедру, на которой преподавал Хусейн. (О том, что он преподаватель математики в этом политехе я уже знала раньше от Дианы) и сообщила ему о том, что я в Дамаске. Не знаю, вытянулось ли у него лицо или оно было непроницаемым, но несомненно, что известие стало для него шоком.
Я заказала печать со своими реквизитами, которые выглядели так: Liudmila de la Nuez, «Castellon», и представила как продавец свой коносамент в морскую компанию. Я рисковала тем, что, если бы налоговая инспекция захотела меня проверить, с моей будущей выручки заставили бы заплатить полагающийся налог с продажи. Но, к счастью, этого не произошло. Произошло другое: мой покупатель, благополучно продав плитку, но сославшись на свои долги, не спешил переводить мне деньги. Но об этом позже.
Летом 1998 года снова работала гидом, но уже на Коста Дорада, это намного ближе к Кастельону. Устроила на эту работу и Володю, одного знакомого из ла Сеу, которому повезло жениться на каталонке (других возможностей у него легализоваться не было), и мы сняли квартиру на двоих. К Володе (ввиду его специфики) у Фр-ко вроде не должно было бы быть подозрений, хотя кто его знает! Я опять, как в 1992 году, пригласила Лиану, чтоб приехала поработать и подкопить денег. Искали с ней работу три дня, и, когда она, разозлившись (характер!) собралась уезжать, нашли работу ей в одном ресторане, где она проработала успешно (молодец Лиана — ведь было трудно, много часов работы, тяжело физически и ещё без языка!) до конца сентября. Вот так и жили мы втроем в этой квартире. Фр-ко приезжал один раз, конечно, поссорились, да, точно, опять ему что-то не понравилось с Володей; я пару раз ездила в Кастельон, уже на машине.
Затем я решила сделать ещё один контейнер плитки. У меня уже был другой покупатель в России, в Твери, но сначала я попыталась создать небольшую фирму в Москве вместе с одним отставным военным, который бы держал место на рынке и торговал там плиткой. Этой идеей я была занята полгода, но, в конце концов, отказалась от неё, т.к. все мои усилия по выбору дешёвого места с помощью новых товарищей ни к чему не приводили — товарищи хотели долю, но не хотели работать и действовать; в конце концов, я поняла, что фирму надо поскорее закрыть. Я ходила по разным точкам в Москве, ездила в Минск, но ничего с покупателями не получалось, все брали только на реализацию. Я пошла на эти условия с одним предпринимателем из Твери, с которым уже была знакома, тем более что у него в Твери на таможне был контакт. Итак, мне нужно было оформить морскую транспортировку контейнера в Испании, конкретно, из Валенсии. Это должно было проходить от лица фирмы, т.к.плитка была от разных фабрик. Я позвонила одной посреднической фирме, которая оформляла Товарный Лист — так называемый коноссамент по определённым требованиям фрахта, но они брали такой процент, что для меня сделка теряла смысл. Тогда я поехала в офис Рафаэля и попросила бухгалтера дать мне программу для такого Листа. Получив программу, я на компе с трудом, но смогла технически всё сделать. (Надо учесть, что в 2000 году такие вещи не были так развиты и сделать всё, как надо на компьютере, это было доступно только продвинутым бухгалтерам).
И вот как-то раз ко мне в гости приехал Пако. Я ушла на работу, а, когда вернулась, вижу — он какой-то странный: не ест, не разговаривает. Спрашиваю, в чём дело, а он мне: «Я самый несчастный человек на свете!» Потом объясняет, что, когда он пошёл на крышу вешать постиранное бельё, там встретил цыганку из дома, которая спросила его: отец ли он того молодого парня, что бывает у меня?» Я так и села! — Да, ко мне приходил этот парень что-то помогал при переезде и потом иногда приходил, потому что он держал в голове снять у меня одну комнату, когда приедет к нему его жена из Украины. Сам он был бывший мент из Кировограда, поэтому мы над ним часто подшучивали, и интересовать он меня никак не мог, в первую очередь, по причине своего слабого интеллекта, во-вторую, разницы лет в 25, и, в-третью, по причине моей порядочности и чистоплотности. Забегая вперёд, скажу, что, когда приехала его жена, я, действительно, сдала им одну из двух комнатенок.
небесах тоже не простит. В субботу (это был уже рабочий день) мы с Дианой пошли вместе в университет, я передала ей письмо с единственной маленькой фоткой Юли, когда ей было лет 15, с тем чтобы она передала это Хусейну, но чтобы он вернул фотку. Она это сделала и быстро вернулась, я её ждала в холле. Там была целая толпа студентов, и на меня все глазели, было очень неловко там находиться.
Для начала я сняла нормальную приличную квартиру, в той убогой, влажной и холодной, где я несколько лет прожила вместе с Пако, я не могла больше жить, там даже розеток нормальных не было, да и места для компьютера. Я предложила Пако оставить эту квартиру, но он экономил — ему надо было деньги на Кубу посылать.
Мне тоже хотелось снова побывать на Кубе, и в 1997 году я купила недорогой билет и полетела туда. Фр-ко написал старшему сыну, чтобы тот уделял мне внимание, а остановилась я, как обычно, у Исабель в Гаване. Я повидалась с некоторыми своими кубинскими друзьями и съездила в Тринидад. Сказать «съездила» это ничего не сказать: для того, чтобы купить билет на автобус по цене для кубинцев, а не для иностранцев, что раза в три дороже, надо было с документом Исабель прийти часов в 6 в одно единственное место, где они продаются, занять там живую очередь и подождать, когда после 8 откроется касса.
Между тем, Фр-ко уже дважды слетал на Кубу в свой отпуск, вёз множество разных лекарств и одежды и игрушек для своих внуков. У него было двое внуков от дочери и двое от младшего сына. Дочь была пламенной революционеркой, как и её мать, но самое главное, ярой противницей меня как «соблазнительницы и угонщицы» её отца. Так она меня воспринимала.
А осенью 2000 года мне повезло с работой. Один немного знакомый мне продавец плитки (от разных фабрик) вдруг позвонил мне по моему объявлению в газете и предложил работу в его офисе. Сделал мне контракт на полгода. Я успешно проработала у него полгода и, честно, считала себя малозаменимой: кроме языков у меня были знания офисной работы, ясная голова и знание Москвы, что однажды и пригодилось в командировке. Но испанец продлил мне контракт ещё на полгода, ни на сколько не повысив зарплату. Я считала, что он просто жадничал и я ушла. Я решила, что я созрела для того, чтобы самостоятельно заниматься продажей плитки в Россию. Ведь Кастельон — центр керамической плитки. Вокруг города расположена сотня фабрик.
В Испании позже я по международному справочному узнала его домашний телефон. И раз в несколько лет, особенно, в последние годы войны в Сирии, Юля звонит по этому телефону. Сообщила, что родился сын, Тимур. Спрашивает, нужно ли чем помочь, на что следует всегда один ответ: «Спасибо, не нужно, всё нормально». Последний звонок мы сделали вместе с Юлей зимой 2019 года, Хусейн был жив; почти не отвечал; когда Тима схватил трубку и закричал: «Здравствуй, дедушка!» в трубке ответом было молчание.
На следующее утро Диана повезла меня в известный православный монастырь, у него такое смешное название — Малюла; теперь он, к сожалению, разрушен игиловцами. Было всё очень интересно. Когда мы вернулись в наш дом, консьержка сказала, что приходил мужчина и спрашивал меня. Стало понятно, что это был Хусейн. И я жаждала его увидеть — 26 лет прошло с его отъезда! Но на следующий день — это была среда — мне надо было вернуться к Саиду, как договорились. Вечером он разрешил мне снова ехать к Диане, и я была там уже до субботы — дня нашего отъезда из Сирии. Вернувшись мне сказали, что мужчина приходил днём снова. Ну, что было поделать! Четверг был, как я понимала, последний день возможного прихода Хусейна, потому что пятница у них выходной день, и я рассуждала, что из дома он не выйдет куда-то. Я осталась ждать его. Я очень сильно и долго молилась, чтобы он пришёл, и эта поездка была бы не напрасной. И, когда я уже почти не надеялась, мне позвонили в комнату и сообщили о визите. Я, внутренне дрожа, спустилась на второй этаж, где было окошко консьержа; он стоял на лестничной площадке и первый его беспокойный вопрос был: «Как Юля?» Понимая, что это просто завеса, предисловие и демонстрация его позиции, что у него ко мне, если и может быть что-то, то это лишь единственный вопрос, связанный с Юлей, но мне всё же было приятно, что он спросил о дочери. Я прошла с ним в комнату для гостей, мы сели, и он сразу достал деньги, чтобы передать мне их поскорей. Конечно, он хотел сразу опередить какие-то мои действия, могущие повредить его репутации и раскрыть его тайну, а то что он хранил в тайне от семьи тот факт, что у него есть в России дочь, это было понятно уже и раньше. Но я это всё осмысливала позже. А тогда я была в таком напряжённом состоянии, в состоянии аффекта, что мне всё казалось мёдом. Чудо — я вижу Хусейна! Он был почти таким же худым, каким я знала его, только без усов, и потому немного странно было его видеть — без усов. (Даже и не знаю, почему он был без них, ведь он так трепетно к ним относился в молодости, т. к. это был знак веры). Разговор наш длился минут 10—15. Он спросил, чем Юля занимается, и сказал, что вот эти деньги ей на компьютер; что это всё, что у него есть — ведь они в Сирии не так много зарабатывают; причём часть денег была не в долларах, а в сирийских лирах — то, что он не успел поменять. Я спросила его, хотел ли бы он увидеть свою дочь, на что он как-то неопределённо ответил, что, мол, вот так, как меня — да. Говорить было больше не о чем, да я и не хотела больше его компрометировать своей более долгой беседой в закрытой комнате, и мы расстались. У лестницы он пожал мне руку, и это тоже ощущалось в тот момент мной, как маленькое, подаренное мне судьбой, счастье… Придя в свою келью, я в своём возбуждённом состоянии принялась писать ему письмо, в котором описывала основные события нашей с Юлей жизни; ещё я написала ему, что я его простила, но что моя мать его за Юлю не простила и на
Так закончилась моя эпопейная поездка в Дамаск. Я ещё раз напомнила Хусейну о его дочери, о его большом грехе. Только я, не как граф Монте-Кристо, я не могла покарать его за его преступление, я для этого, как говорил Хоакин, «слаба сердцем»…
В Тринидаде я случайно увидела в магазинной лавке коллегу Пако по его работе в Тринидаде вместе со своей женой (у которой я в бытность в Тринидаде что-то шила). Его радости не было предела: он ничего не знал о Пако с момента отъезда из Тринидада в Москву, т.е. с 89 года. Он написал Фр-ко письмо и они потом ещё какое-то время переписывались. В Тринидаде я пила в баре самое вкусное мохито. Да, тогда уже понемногу стали открываться частные рестораны и бары, но в стране было очень плохо со всем, особенно с транспортом и лекарствами. Когда я самостоятельно поехала на пляж в Гаване, мне пришлось сначала час ждать автобуса, а потом ехать минут сорок абсолютно зажатой и висящей на ступеньке. Люди вокруг были раздражены, а нас, русских, считали предателями. Да, собственно, так оно и было: наше правительство предало Кубу и политически, и экономически.
Осенью 1998 года я, было, нашла себе работу переводчиком в одну транспортную компанию в Каталонии, в г. Тарраса, что недалеко от Барселоны. Поехала, поселилась в каком-то хостеле, вышла на работу и -О, Господи, — меня окуривали двое мужчин и одна женщина, дымившие нещадно все восемь часов рабочего дня плюс один час в ресторане, куда мы ходили обедать! Через три дня я сказала им, что я не могу там работать, честно объяснив причину моей головной боли. Но на той же неделе я смогла устроиться на работу переводчиком у одного нового русского, который тут же сделал мне контракт с неплохой зарплатой. Господин Сергей был абсолютно косноязычным безграмотным человеком, но, заработав много денег, приехал в Испанию, в надежде заработать ещё больше, а, может, просто хорошо пожить и протратить их. Последнее ему больше удалось,.т.к. он сменял профили своего посредничества: то продукты питания, то полиэтилен, то мебель, но бизнеса было мало, а прихлебателей из испанцев развелось оччень много. Проработав у него всю зиму, я вроде уже привыкла к жизни в Барселоне: я могла ходить там и ходила почти каждое воскресенье в каталонскую православную церковь, у меня было немало знакомых из той же церкви, и русских, и каталонцев, т.е. я не чувствовала себя в такой изоляции, как в Кастельоне. Я снимала в предместье города маленькую квартирку на втором этаже двухэтажного дома, где внизу жила семья цыган. Это было самое неприятное обстоятельство, если не считать того, что мешал запах цементного завода, расположенного поблизости, и моя машина под утро покрывалась слоем влажной едкой пыли.
Я вернулась в Кастельон, но отношения с Франсиско ещё долго не налаживались. Мне кажется, что он так мне и не поверил, и жил со своими мыслями. Просто у него начались проблемы со здоровьем: начались приступы удушья, нехватки воздуха, ему тяжело было подняться по лестнице или в гору. В первый же его приступ вызвала неотложку, его положили в больницу на обследование (это было ещё в Барселоне), и врач сказал, что у него сердечная недостаточность, а не астма, что думали мы раньше.
Поделиться книгой: