Помоги проекту - поделись книгой:
…Через год или два Хусейн неожиданно позвонил Юле: он был в Америке в научной командировке. Спрашивал о её делах. Она что-то отвечала. Потом ешё один раз позвонил. Но, по словам Юли, говорили недолго: говорить было не о чем. Все эти разговоры происходили без меня, я была в Испании.
К лету контракт с русским закончился, продлевать он его не стал..т.к. решил сменить свою деятельность и открыть вместе с кем-то ресторан.
Юля сменяла места работы, ведь платили везде очень мало, если вообще платили. Поработала немного у Лещенко с Винокуром, там оклад был 120 долларов в месяц; поработала в театре на Таганке какое-то время, но там и платили мало, и заставляли работать много, включая субботы. 1998 год вообще стал годом дефолта. Всем было плохо, и только меня с Юлей спасала моя валюта…
Рафа сказал мне: «Людмила, ты не можешь работать в подчинении у кого-либо, ты слишком большая анархистка, так займись своим делом. Я дам тебе денег. Сколько тебе нужно?» И дал мне три тысячи. У меня был налажен кое-какой контакт с дешёвыми производителями плитки в Кастельоне, в Москве я зарегистрировалась как частный предприниматель, но мне это почти не пригодилось: я связалась с таможней (она находилась, как раз, рядом с домом на Инженерной) и поняла, что мне самой слишком дорого будет стоить растаможка плитки; тогда я договорилась с одним знакомым кубинским бизнесменом, что покупателем будет он; я, конечно, рисковала в определённой степени, но я всегда рискую, когда нет другого выхода. кубинец не подвёл, плитка была продана, и я по реализации получила деньги, небольшой, но навар.
Я оставляла Юле деньги на туристическую поездку в Сирию, всё ей объяснила, где что и куда идти. Но она не поехала, а потратила деньги на очередную обновку.
Но доказать или убедить что-то Франсиско было невозможно. Ядовитые слова цыганки проникли в его душу. Наутро (а спать он лёг отдельно, на полу) я сказала ему, чтобы он шёл к психиатру, у него паранойя, а мне надоело перед ним оправдываться; я ушла на работу, а он уехал. Уехал, и опять замолк. История повторялась. Ничего поделать было нельзя.
…Между тем, Юля закончила бакалавриат (4 года обучения), а через год и пятый курс факультета. И получила диплом преподавателя русского языка и классической филологии. Я приехала в Питер и помню ту кафешку, где мы с ней скромно попили кофе с бутербродами в честь окончания образовательной юлиной эпопеи. Она вернулась в Москву, и её квартиру, все эти годы её учёбы сдававшуюся, я решила продавать и взамен купить строящуюся. Не сразу, но всё же мне это удалось, ведь я этим очень плотно сама занималась. Сама и нашла и покупателя, и новостройку. В день сделки я удачно перевезла полученные деньги за новую строящуюся недалеко от м. Академическая, квартиру в самый последний день оферты (если б не было той оферты, у меня денег на м. Академическая не хватило бы!) перед Новым 1998 годом. А в сентябре 1998 года я занималась ремонтом полученной квартиры (квартиры сдавались всегда без ремонта). Я тогда не была связана работой в Испании и много времени проводила в Москве, при этом получая пособие по безработице.
…Осенью 1999 года решила купить себе новую машину, конечно, маленькую и одну из наиболее дешёвых. Просто очень хотелось новую. Я попросила у Рафы какую-то сумму взаймы на год. Купила Рено-Твинго, и это было здорово. Но надо было отдавать долг, и пришлось устроиться на работу на склад по упаковке апельсинов, да ещё ехать для этого полчаса на своей машине, вставая в 5 утра — смена начиналась в 6 утра. Работа была тяжёлой, а первый день вообще жуть — мы проработали до 10 вечера, т.к. нужно было обработать большое количество собранных апельсинов, я стояла весь день на конвейере, надо было шевелиться очень быстро и даже в туалет можно было пойти только с разрешения (почему-то мужчинам делалось послабление, они могли себе позволить даже стаканчик кофе взять из автомата, а у женщин была строгая дисциплина — в туалет — с разрешения), утром я всё время посматривала на часы, а в к вечеру потеряла счёт времени и работала сама как автомат; нет, это реально тяжёлая работа, и даже более приятная работа на этом складе — упаковывать апельсины в коробки, заворачивая их в тонкую бумагу, требовала скорости, а самое главное — только один отдых на полчаса, чтобы съесть свой бутерброд. Мне сделали контракт на три месяца, но я проработала только два: мэрия города мне предложила контракт на 6 месяцев на работу уборщицей в разных общественных местах с хорошей зарплатой (благодаря ЕС, финансирующему борьбу с безработицей в Испании).
А с работой было тяжело, как прежде и как обычно. Зимой работала в ресторане в Беникасиме, мыла посуду, контракт на три месяца. А больше мне на такой работе и не надо было. Платят мало, эксплуатируют много. Летом 1997 года я устроилась на работу гидом с русскими туристами на Коста Брава.
Я года четыре назад написала ему письмо — писала, как всегда, на его почтовый ящик, который он, может быть, уже и не навещает; написала, что теперь очень легко делается ДНК, не то что в 1968 году, когда он мог клеветать безнаказанно и иностранцу всё сходило с рук; и, хотя он и так прекрасно знает, что Юля его дочь, но пусть сделает свой ДНК и пришлёт его нам; и что надеюсь, что т. к. наш конец не за горами, то свой грех он не унесёт с собой в могилу, а хотя бы поведает своим детям (они у него должны быть) о том, что у них есть сестра. Не знаю, получил ли он это письмо, прочитал ли его, это осталось для меня в неизвестности…
Работа была противная, конечно, и самое противное во всех этих работах есть не сама работа, а люди, с которыми приходится иметь дело: необразованные и бескультурные, вот эта среда, которая тебя окружает…
Конец 90-х
Болезнь и смерть Франсиско
Франсиско продолжал работать в качестве разносчика рекламы. На работе его очень ценили, уважали: он был самым продуктивным работником, ну и самым старшим. Но нездоровье давало о себе знать и требовалась большая сила воли, чтобы исходить в день много километров, а он это делал. Приходил с работы, разогревал себе еду, если меня не было, и поев, садился в кресло смотреть телевизор — в будние дни сил ни на что больше не было.
Летом 1999 года мы предприняли поездку в La Ceu de Urgel, что рядом с Андоррой, в гости к Соль и Володе. Я за рулём, Пако, как всегда, давал ценные указания по вождению. Очень хорошо нас принимали, мы ездили и в Андорру, и в деревню к сестре Соль, и в Puigcherda к её племяннице, усыновившей русского ребенка. провели прекрасных три дня, но одышка мешала Пако.
Тело должны были кремировать только через десять дней, столько времени мне негде было ждать. Нас повезли на квартиру его сестры, живущей в пригороде Майями. Я всё время лежала в каком-то полубреду, почти не спала и не ела. Сестра, видно живущая очень скромно, предлагала нам еду раз в день, как-то раз я сходила в Бюргер Кинг, единственное место, которое было поблизости, предложила Фр-ко млдш. пойти со мной, угостила его. Я знала, что денег ему подкинули, но он не спешил их тратить — он вообще был полный антипод моего мужа. Потом за нами приехал какой-то родственник — адвокат, именно от него сынок собирался получить деньги за авиабилет и вернуть их мне, он повёз нас к себе, в большой красивый дом с красивым участком, там он уединился с сыном Фр-ко для очень долгой беседы, а я сидела во дворе и ждала, ждала. Денег я никаких так и не получила.
Осенью 2000 года у Франсиско случился очередной приступ удушья, я повезла его госпиталь, нарушая все правила движения, очень боясь не успеть. Его положили, купировали приступ, но надо было что-то предпринимать. Врач сделал все нужные обследования и сказал, что нужно делать шунтирование — by pass, поставил на «лист ожидания». Но ожидать можно было бы, наверно, ещё очень долго. Понадобилось всё красноречие Пако, чтобы уговорить доктора, и это удалось — через день Пако повезли на операцию в Валенсию, в госпиталь La Fé. Хирург перед операцией встретился со мной, подтвердил, что откладывать нельзя. Прилетел из Мексики младший сын Франсиско (тогда ему было лет 30). Я встречала его в аэропорту Валенсии и отвезла на свою «новую» квартиру. На следующий день поехали с ним в госпиталь, чтобы увидеть за стеклом пришедшего в себя после наркоза Пако. Он увидел нас и на его глазах показались слёзы. Мы ещё приезжали к нему вместе, потом Борис поехал один навестить отца перед отлетом. И так случилось, что в тумбочке я увидела сберкнижку Франсиско, о которой я ничего не знала. Я поняла, что Франсиско дал эту книжку сыну со всеми своими накоплениями. Мне стало очень обидно: я никогда не жила на иждивении Пако, да это было бы невозможно; наоборот, еда на свои деньги, бензин на свои деньги, за свою квартиру я платила сама и сразу, как сняла её, предложила Пако переехать в неё. Но он не захотел потерять свою малюсенькую и дешёвенькую и приходил ко мне «в гости», правда это было очень близко — семь минут ходьбы. И прятать от меня сберкнижку, чтоб потом передать её сыну, мне показалось нечестно. Позже я высказала свой упрёк Фр-ко, за что его сыновья потом ополчились на меня.
Через две недели Пако сообщил, что его везде так радушно принимают и что билет ему поменяли аж на конец марта! Голос у него был бодрый, он говорил, что очень много ходит пешком, просто очень большие расстояния. Я радовалась за него.
Воспользовавшись отсутствием мужа, я улетела в Москву, где Юля огорошила меня известием, что она улетает в Нью-Йорк. Ей со второго захода удалось получить визу: она хорошо подготовилась, пользуясь моими бланками фирмы ООО «Кастельон» и печатью, что дало ей возможность отпечатать справку о работе на фирме с соответствующим окладом. На самом деле Юля занималась деланием дипломов и курсовых рефератов для гуманитариев. У нас же был компьютер, который тогда был ещё не у всех, и даже был факс. И в конце марта она отчалила в Нью-Йорк. Я дала ей адрес и телефон русского общежития, дала ей с собой двести или триста долларов (не помню), чем она была очень недовольна, так что расстались мы очень сухо, и я даже не стала её провожать до аэропорта.
Я заходила к нему на квартиру и часто оставляла еду его сыну Фр-ко млдш., поскольку он пошёл работать, а я знала, что он не привык сам себе готовить (это всегда делали его последовательно три не расписанных с ним жены, от каждой из которых было по девочке, а у первой даже две).
Я не могла спать, мне было тревожно. Я решила ехать в Мадрид в американское консульство за визой. Я позвонила его сыну и зная, что тот хорошо водит машину, предложила ему ехать в Мадрид вместе. Он согласился. В половине пятого утра мы выехали, а в половине шестого позвонил брат Франсиско и сообщил, что Франсиско умер. Было утро 27 апреля 2001 года.
Мы остановили машину. Я рыдала. Франсиско младший сидел, закрыв лицо руками… Через полчаса мы двинулись дальше. В Мадрид к консульству подъехали в начале десятого утра. Я знала, что просто так в Консульство не попасть, нужна предварительная запись по очень дорогому телефонному тарифу, и у меня просто не хватит мелочи. С первой попытки у меня ничего не получилось: мне повесили трубку, как только я заикнулась о визе. Я подошла к часовому, спросила, что мне делать, и он посоветовал, как только снимут трубку, произнести слова: умер муж. Так и вышло: произнеся это меня стали слушать дальше, а потом сказали, чтобы я вошла внутрь. И очень быстро мне сделали визу, на 6 месяцев. Когда я, удовлетворённая таким быстрым решением с визой, собиралась уходить, я решила спросить про сына Фр-ко, правда, уверенная в том, что ему никакой визы не светит, и потому что он кубинец, и потому что у него и испанской резиденции ещё нет никакой. Но женщина в окошке разрешила ему тоже зайти в здание и подойти к окошку. Я позвала Фр-ко млдш., его стали спрашивать подтверждение смерти отца, связались по телефону с Майями, где им подтвердили это, и тогда ему выдали визу на 10 дней. Вот это был подарок для сыночка Пако! Он же всю жизнь мечтал, и вернее и не мечтал даже о таком! Он, который жил на Кубе пассивным диссидентом, нигде не работал, потому что не хотел работать «на Фиделя», а тут — несчастье помогло!..
А весной следующего 2000 года в честь 70-летия Пако — его день рождения 22 апреля 1930 года — я решила провезти его через Мадрид в Астурию, страну басков, Арагон и дальше по дуге вернуться в Кастельон. В Овьедо мы остановились у моей бывшей туристки, с которой я изредка перезванивалась на протяжении всех прошедших лет; ночью, правда, Пако почувствовал себя неважно — не хватало воздуха; тем не менее днём все вместе поехали в ресторан и ели типичную астурийскую фаваду и она была превосходна. А город Овьедо — вообще класс! Я это уже знала, т.к. однажды, в 1988 году, побывала там. Дальше мы проехали через Астурию в Кантабрию, посетили живописный город Сантандер, затем заехали в Бильбао, потом Сарагоса, и мимо Теруэля по гористой местности, и всё это за один день. Ночь застала нас в каком-то местечке, не помню название; мы ночевали в машине, но спать было очень холодно, мы страшно замёрзли и в пять утра решили продолжить путь. Бензина оставалось мало, но запастись было негде — место было глухое. Но, т.к. путь лежал вниз к побережью, я вела машину, в основном, на нулевой передаче (теперь говорят, что это неправильно и что бензин так не сэкономишь; не знаю, не знаю, нам совсем не светило остановиться с пустым баком на пустынной дороге почти ночью). Когда подъехали к Винаросу уже рассвело и я вздохнула с облегчением: можно было заправиться и начиналась нормальная и хорошо мне знакомая национальная автодорога. Наша поездка успешно завершалась.
Я усиленно думала: чтО делать дальше? Возвращаться в Кастельон, зайти в пустую комнату, где столько лет прожил Пако, мне совсем не хотелось, и тем более жить вдвоём с его сыном, который за собой даже унитаз оставлял грязным, не говоря о посуде на кухне. А контракт с хозяйкой квартиры, где я жила в последний год, скоро заканчивался, и она, по всей видимости, не собиралась его продлевать. Надо было поискать работу тут, в Америке. К счастью, телефонную карточку мне купил один из родственников (я бы и сама её купила, если б поблизости она продавалась). Я позвонила Юле, которая — по иронии судьбы — уже месяц была в Нью-Йорке и уже попросила выслать ей денег из Майями, попросила её узнать в агентствах о работе (речь, конечно, могла идти о работе домработницей с проживанием). И Юля узнала. Мне позвонили из агентства в Нью-Йорке и предложили работу в Калифорнии; потом мне позвонили из этого дома, где нужна была домработница, говорила со мной женщина, которая работала там, но уходила, т.к. выходила замуж и уезжала; она объяснила, что речь идёт о работе с ухаживанием за полупарализованной женщиной (рассеянный склероз), которая передвигается в коляске, нужны водительские права и вождение её в город почти ежедневно, кроме — само собой — уборки и готовки; оплата — 400$ в неделю, что по тем годам было прекрасно, и два выходных дня. Потом позвонил сам хозяин — её муж, разговаривал со мной по-английски, но я поняла, что он покупает мне по интернету билет в Сан-Франсиско и в аэропорту встречает. Я была согласна. Но мне надо было решить проблему с оставленной в Мадриде машиной, и, самое главное, с освобождением снимаемой мной в Кастельоне квартиры. Решить эти проблемы без сына Фр-ко, который через несколько дней должен был вернуться в Испанию, было невозможно. И я, во-первых, отдала ему ключи от своей машины с разрешением ездить на ней, пока не вернусь, и, во-вторых, попросила его собрать мои вещи и перенести в маленькую прежнюю квартиру. Он на всё это согласился очень охотно. (Если бы мне знать, чтО он затевает!) И только твердил одно и то же: «Надо же — 400$ в неделю! Будешь скоро очень богатой!»..
Я вернулась в Испанию ждать возвращения Фр-ко. Но в конце марта, когда оставалось дня четыре до его возвращения, я получила известие о том, что Пако в больнице, его привезли по скорой с высокой температурой. У него обнаружилась в крови инфекция. Сначала всё шло ничего: его пролечили антибиотиками, и инфекция вроде исчезла. Но обнаружилась другая беда: почки не справлялись. Голос Пако по телефону был слабым, он говорил, что у него нескончаемая диаррея. Он мечтал вернуться в «родную» Испанию, говорил, что медсестры грубые и делают уколы очень больно, не то что в Испании. 22 апреля у него был день рождения, исполнялся 71 год, и к нему в больницу пришли почти все его родственники. Я просила его разрешения прилететь к нему, но ведь мне надо было у кого-то жить, а мне не предлагали, а он говорил по телефону, что ещё немножко и его выпишут, приезжать не надо. 26го ко мне пришёл его сын и сказал, что только что сообщили, что Франсиско в реанимации.
3 мая я вылетела из Майями в Сан-Франсиско. Лететь надо было 6 часов, и всё это время я пребывала в прострации. Я спрашивала себя: как я здесь оказалась? Куда я лечу? — На край света, всё дальше и дальше не только от Москвы, но и от Испании, и не только от Испании, но теперь и от Нью-Йорка и Майами, и лечу в сплошную неизвестность — ведь я не профессиональная сиделка с опытом. Я сидела и выписывала на листочке все основные телефоны, чтобы, если что, меня могли бы идентифицировать, позвоня Юле или ещё кому. Но я долетела благополучно. Начиналась новая история, новая страница моей жизни. Жизни без Франсиско.
Потом мы были в ресторане, и родственники обсуждали проблему оплаты похорон, очевидно, делили расходы. Я была далека от всего этого: во-первых, меня захватило горе, а во-вторых, я вообще тогда плохо всё это себе представляла, т.е. то, что всё это может стоить больших денег. А Пако, как я уже поняла, никаких денег мне вообще не оставил.
* * *
Нас встретили в аэропорту, отвезли на квартиру его сводного брата, там были уже родственники, приехавшие из Орландо и из Нью-Джерси. На следующий день было прощание в морге. Т.к. у меня не было с собой черного одеяния, (у меня вообще вещей с собой почти не было), мне его купили. В морге мне как жене предложили подойти к гробу первой. Лицо мужа было трудно узнать, его слишком заморозили и создавалось впечатление, что он как-то зловеще улыбается. Я стояла перед ним, говорила ему что-то нежное по-русски и плакала.
Восстановление Пако проходило очень трудно. Он испытывал сильные боли, не мог лечь и спал, полусидя в кресле. Я привезла его в свою квартиру и там ухаживала за ним. Через месяц, не раньше, он решил вернуться к себе: прилетел по приглашению его старший сын, и Пако поселил его вместе с собой на своей квартире. Сыну не понравилось, что я обитаю в другой квартире, хотя было очевидно, что в квартирке Фр-ко не было ни места, ни условий ни для восстановления Пако, ни тем более для жизни втроём. Но его дети и так очень ревностно относились ко мне, а история со сберкнижкой и вовсе напрягла отношения. Врач кардиолог сказала ему, что всё идёт, как надо (хотя по рассказам других с этой операцией восстановление не было сопряжено с такими болями, как у Фр-ко) и что ему нужен щадящий режим и больничный ещё полгода. Тем не менее, в начале января Пако купил билет в Майями, где проживали его многочисленные родственники, покинувшие Кубу после революции, с которыми он не поддерживал никаких отношений, пока не приехал в Испанию и которых (кроме сводного брата, который уже дважды приезжал в Испанию) не видел более сорока лет. Пако говорил, что Бог пока даёт ему каждый день, но может перестать их давать в любой момент, поэтому надо спешить. А ему как раз выдали испанский паспорт накануне, так что он мог лететь без визы. Обратный билет он купил на срок через три недели, он не считал возможным и правильным особенно мешать своим родственникам. А ещё он поговаривал, что, если уже не сможет работать на своей работе, то, возможно, ему придётся вернуться на Кубу, где у него копилась его небольшая кубинская пенсия; он не представлял жизни на моём или ещё чьём-то иждивении, а соглашения между двумя странами о признании стажа, как в случае Испании и России, не существовало. Мне было очень грустно и неприятно от этих слов, но ответить или возразить было нечем. Я подумала: пусть слетает повидаться с родственниками, приедет, тогда и будет виднее. Но я также видела, что после истории со сберкнижкой между нами «пробежала чёрная кошка»: у меня ещё жива была своя обида, а у него очень большая обида за то, что были затронуты его сыновья, чего он не допускал никак.
После этого мы поехали в аэропорт покупать билеты на ближайший рейс. За приемлемую цену нашли билеты у Айрфранс на следующее утро. У меня были деньги в песетах только на один билет, но были с собой доллары. Фр-ко млдш. попросил у меня деньги на билет взаймы, обещав в Майями мне их вернуть. Я согласилась, валюту поменяла и билеты купила. Привезла его к своим хорошим знакомым, у которых мы заночевали. Машину определила в один гараж за определенную плату, до возвращения. И мы улетели.
Пребывание в Америке. 2001—2002 г.г.
Началась моя работа и жизнь в американской семье. Их дом находился в 5 км от городка Los Altos в Кремниевой Долине. Моя комната находилась в бейсменте, у меня был телевизор и все удобства. Но поспать спокойно ночью не было возможности. Во-первых, я продолжала пребывать в сильном стрессовом состоянии, а, во-вторых, хозяйка, её звали Сандра, звонила мне в колокольчик пару раз ночью и потом утром часов в 6 — 6:30. Я поднимала её неподвижное тело с кровати, усаживала в коляску и трудный день начинался. Я выгуливала собаку, а после завтрака хозяйка обычно хотела ехать в город по магазинам. Она посещала много магазинов, и я каждый раз вытаскивала коляску из багажника, раскладывала её, потом вытаскивала Сандру из машины, сажала в коляску, и также обратным порядком — стаскивала её с коляски, сажала в машину, коляску cобирала и помещала в багажник. А в магазинах Сандра останавливалась у каждой полки и подолгу думала (замедленное мышление), что ей купить, особенно медленный процесс был в магазине с разной — как я это называла — фигнёй: поздравительными открыточками, которые она придирчиво рассматривала, игрушками для её любимой собаки и прочей ерундой. Я в это время стояла за её коляской по полчаса на каждом месте, что мне всегда было трудно, т.к. я человек движения и действия, кроме того, страшно хотелось спать и я проклинала эту американку и вообще всех американцев, за то, что они тратят деньги на разную мишуру, т.е. «с жиру бесятся» в то время, как миллионы людей в мире голодают. Она покупала свежие овощи и фрукты, дома клала их в холодильник, а прежние, ещё вполне годные к употреблению, выбрасывала, и «гарбич», т.е. «мусор» было её чаще всего произносимое слово.
Хорошего в этой работе было то, что выходные, за редкими исключениями, были в моём распоряжении. Я садилась в предоставленную мне машину и уезжала знакомиться с окрестностями. Я проехалась по всей Кремниевой Долине, съездила в город Сан-Франсиско, очень живописно расположенный, посетила все его русские православные церкви, гуляла по прекрасному лесопарку.
Бывшая коллега по работе у Рафы Пакита любезно предложила мне пожить у неё, она жила в Валенсии, и я с удовольствием покинула Кастельон, ставший мне чужим городом. Я приходила в офис Рафы и оттуда посылала письма в Америку: и в Похоронное бюро, где выписали свидетельство о смерти, и в другой город Флориды, где находились нотариусы, делавшие апостили, но мне никто не отвечал. Тогда я решила, что мне надо лететь в Америку, и выяснять всё на месте. Начала процесс получения визы; по почте мне в визе было отказано, и я решила ехать в Мадрид, в Консульство. В Консульстве я объяснила свою ситуацию, что мне надо исправить ошибку в документе о смерти, что должно быть написано там «женат», а не «разведён», т.к. у меня есть «Libro de Familia» — главный семейный документ, где записано, что мы муж и жена, и что заочно это исправить оказалось невозможным. В конце концов, клерк в окошке мне сказала, что окей, она даст мне визу, но она знает из опыта, что подобные вопросы в Америке решить невозможно, так там всё устроено. Но визу я получила и прямо из Мадрида улетела в Москву.
На следующий день я улетала в Мадрид.
С одной из них мы ездили и на экскурсию в Лос-Анжелес и в царство нудистов в Северной Калифорнии Эль Парадис (нас туда повезли ещё одни наши знакомые) и последнее было поездкой в красивое, действительно, райское место. И я думала, ехав по красивой дороге: «Франсиско, ты даже своей смертью сделал так, чтобы мне сейчас было хорошо, и я наслаждалась неожиданно пришедшей возможностью созерцать красоту этой американской природы»…
…Она ответила: «Если семья хорошая, то пусть забирают». У меня спёрло дыхание от обиды за ребёнка. Я спросила: «Это ваше окончательное решение?» Она сказала: «Да». На следующий день я пришла в отдел опеки района др, подала заявление на опекунство над Олегом, через три дня получила разрешение. И в субботу, 24 января 2004 года приехала в дом ребёнка за своим сыночком.
И вот в один октябрьский день 2003 года, я позвонила в ближайший детский дом у м. Отрадное и сказала директору его о том, что у меня есть желание взять на воспитание ребёнка из дд и хотела услышать ее мнение об этом моём желании в таком зрелом возрасте. Она пригласила меня прийти к ней на приём. И я пошла.
У меня на руках была ксерокопия этого свидетельства, где в графе «семейное положение» было написано про Франсиско —
Однако, надо было определяться с работой в Испании. Ехать в Москву я не могла, потому что заявление на испанское гражданство находилось в процессе. Меня навестил представитель испанского кгб, в течение двух часов задавал мне вопросы по моей биографии. Интересовался, в частности, сотрудничала ли я с КГБ, работая гидом; на вопрос о возможном возвращении в Россию, я ему ответила, что нет, я останусь в Испании, там, где жил mi Paquito.
В мадридском загсе мне сказали, что надо подать все документы и ждать выдачи нового свидетельства о смерти мужа в испанском варианте, где будет запись о его семейном положении согласно Libro de Familia (Книга Семьи), несколько месяцев. Я ужаснулась: ведь прошло уже полтора года с его смерти, и, если я имею право на получение пенсии как вдова, то сколько же ещё мне ждать. Я поднялась по лестнице в служебное помещение, вошла туда и стала просить сделать мне документ в срочном порядке. Я с горячностью и чуть не плача стала объяснять всю ситуацию с записью и то, что я предприняла поездку в США, потратив кучу времени и денег, что я не работаю, и вот я прошу вас в порядке исключения не заставлять меня ждать ещё месяцы. Кто-то мне категорически возражал — в Европе ведь строгое правило ко всем относиться одинаково и не делать исключений ни для старых, ни для малых, это касается очередей, это касается общественного транспорта, и у меня было не много надежд, на то, что мне сделают такое исключение, но, в конце концов, снизошли! Сказали — подождать полчаса, и через полчаса мне выдали искомое — правильное свидетельство. После этого я поехала в Кастельон на работу Фр-ко, где мне выдали соответствующие справки о его зарплатах. Со всем этим я пошла в собес и скоро получила первую свою вдовью пенсию; она была, конечно, минимальной, государство доплачивало, но это всё равно было богатством для меня, обеспечивающим в определённой степени мою предстоящую старость.
На следующий день я поехала через весь город к моей знакомой и пробыла у неё целый день в ожидании звонка. Она не позвонила. В воскресенье я несколько раз выходила из дома, шла две остановки к единственному работающему телефону-автомату и звонила им домой. И каждый раз трубку брал её муж и вежливо отвечал одно и то же: «её нет дома, перезвоните попозже». Часов в десять вечера мне позвонила знакомая и сообщила, что «она звонила, спрашивала ваш телефон, а я ей ответила, что у „мамы“ пока нет домашнего телефона, и она оставила тогда свой мобильный и просила завтра ей позвонить.» Но я никак не хотела и не могла ждать ещё один день, завтра наступал понедельник, и мне надо было принимать решение, которое ждала директор. Я снова тут же пошла к телефону-автомату, как будто бы я ещё не знала о её звонке, и позвонила опять им домой. На этот раз трубку взяла она сама. Я ждала её ответа. Мною владели двойственные чувства: если они отказываются опять, то я завтра забираю ребёнка, к которому уже немножко привязалась и которого надо вызволять из казённого учреждения, а, если они решили забрать ребёнка, то моя роль была не напрасной и моё вмешательство послужит доброму делу возвращения ребёнка в семью, правда, жаль будет расставаться с Олежкой, ну что ж, главное, чтобы он был в семье.
У офиса, который расположен на въезде в резиденцию, меня ждал этот самый испанец, а Валентины — моей знакомой, которую я просила встретить меня, — не было, офис тоже был закрыт, т.к. было воскресенье. Испанца звали Диего. Это был худой, скорей уже пожилой, и могущий быть довольно симпатичным, если бы не отсутствие передних зубов, мужчина. На самом деле он был на девять лет младше меня, ему было 51 или 52 года. Он повёз меня к себе, в снимаемую им там же, на Кумбре, маленькую квартирку, показал её и предложил мне место в единственной спальне, с тем, что сам он может спать на диване в зале. Деваться мне было некуда, и я пока согласилась. Он оставил мне ключ от квартиры, поехал что-то делать по работе, а я отправилась в единственный местный магазин купить поесть. Потом я приготовила салат и рис, Диего вернулся, и мы поужинали. Он открыл бутылку вина (он всегда обедал с вином), мы выпили, я немного захмелела. Дальше всё развивалось бурно. Он меня обнял, и я почувствовала, что он мне приятен как мужчина, сама при этом себе удивившись: я как-то и не рассчитывала на возможность интимных отношений, да уже, казалось, и не питала к этому интерес. Но, оказалось, что казалось неправильно. Наша ночь с ним была сумасшедшей. И через несколько дней он признавался мне в большой любви да и я, вроде, почувствовала некую влюблённость к нему.
Работы уже хватало, и я снова пригласила Лиану приехать подзаработать. Правда, к её приезду наши отношения с Диего начали портиться: всё же мы были очень разные. К тому же, мне не нравилось, что он стал пропадать по вечерам, проводя время в баре за пивом в компании приятелей. Но я думала, что мой гость будет и его гостем. Оказалось не так. Во-первых, воспротивился немец, грозясь или выселить нас или повысить рент, а, во-вторых, Диего вообще стал исчезать по вечерам. И как-то мы с Лианой поехали искать его по всей нашей деревне и обнаружили его в компании у бассейна в одном доме. Я устроила ему небольшую разборку, после которой он сказал, что хватит, он хочет жить один. В результате Лиана через две недели вынуждена была уехать, я ей оплатила обратный билет, а я ушла жить в недостроенный дом своих знакомых там же, в ла Кумбре. И надо признаться, я очень страдала по Диего, я, что называется, оказалась в сексуальной зависимости от этого примитивного, но очень приятного самца. Я искала с ним встреч, как влюблённая девчонка, и ловила каждое слово о нём. При этом, понимала всю нелепость своих чувств к «примитивному абхазу», как назвала его Лиана, но ничего не могла с собой поделать.
В марте 2002 года я снова была в Испании, откуда и улетела в Нью-Йорк. В аэропорту меня должна была встретить дочь.
Но бессонными ночами я продолжала думать о том, что я ведь ничего стОящего так и не сделала в жизни, что я не могу
Одним из поводов расстаться с беременностью для Юли послужило знакомство по объявлению с одним нашим эмигрантом, имевшим уже американское гражданство, и, якобы, серьёзные намерения этого кандидата в женихи, с которым Юля надеялась легализоваться и заодно сходить замуж. И вот не прошло и месяца после аборта, как этот чел приезжает знакомиться с ней лично в Нью-Йорк и затем предлагает ехать к нему в Вермонт. И моя безумная дочь поехала к нему.
И вот в конце сентября я прибыла в Кастельон, пошла на прежнюю квартиру, где жили мы когда-то с Франсиско и где должны были находиться все собранные с другой квартиры вещи, и …не смогла открыть дверь своим ключом. Я поняла, что Фр-ко младший поменял замок. Это был плохой знак. Я позвонила ему и попросила подвезти мне мою машину. Он приехал, но только где-то через час. На мой вопрос про новый замок он сказал, что я теперь богатая и могу поискать себе другую квартиру, а ему надо позаботиться о своих жене и детях, которые скоро приедут. Я ночевала у одной знакомой испанки. она поехала со мной к нему, пыталась пристыдить его, но это было абсолютно бесполезным делом. Он знал, что делал. Он был типичным кубинцем постреволюционных времен -«abuser», таких я много повидала в Москве, присасывающихся к русской женщине и живших на её полном иждивении. Всё, пусть не очень многое, что было куплено мной (Франсиско не покупал из мебели ничего), он оставил себе; мне были выданы пара пакетов с моей одеждой. Ночевать мне было, по существу, тоже негде, и я пошла в полицию. Рассказала дежурному полицейскому об этом произволе, а он говорит мне: «Да чёрт с ними, с вещами, вы вот подумайте, где свидетельство о смерти вашего мужа находится, вам же пенсию за него надо оформлять».
В выходные я часто ездила в гости к своим знакомым приятельницам.
В Нью-Йорке я оставляю свой чемодан и лечу в Майами. Добралась до отеля, переночевала и сначала поехала в пригород, в больницу, где умер Фр-ко, там нашла архив и на основании предъявленного свидетельства о браке получила несколько копий из истории болезни Пако — я хотела попытаться понять течение его болезни, его лечение и почему наступило ухудшение, приведшее к смерти (правда, не очень-то и поняла из нескольких листков то, что меня интересовало, однако, вопросы — почему ему дважды меняли врачей, по-видимому не слишком опытных, и почему переводили из одного корпуса в другой, заставляли сомневаться в качестве его лечения); потом пошла в морг, находившийся в том же пригороде. В морге я ничего не добилась, мне было сказано, что запись произведена со слов родственника и сказали то, что мне уже говорили по телефону — что теперь только с адвокатом в суд., — что, разумеется, было совершенно нереально. Вернувшись в город, я нашла какое-то местное юридическое ведомство, разговаривала (всё по-испански, между прочим) с одной толковой женщиной, и, кажется, она посоветовала мне идти в испанское консульство в Майами. На следующий день отправилась туда. И там, в консульстве мне выдали справку, подтверждающую на основании записи в Libro de Familia, что я являюсь законной женой Франсиско де ла Нуэс Марреро и в свою очередь посоветовали идти в мадридский загс со всеми этими бумагами. Остаток дня я провела на пляже и его окрестностях, сев на последний, идущий в аэропорт автобус, в первом часу ночи приехала в аэропорт и в 4:30 утра улетела в Н-Й.
Я позвонила одной русской, знакомой мне по барселонской церкви, она жила в одной резиденции — la Cumbre del Sol, в 130 км от Валенсии к югу, таком изолированным местечке, куда приехать можно было только на машине. Машина моя была на ходу (во время отъездов я оставляла её на хранение у родителей Пакиты в одной деревне), эта знакомая предложила мне ехать к ним, что там всегда есть работа по уборке домов приезжих отдыхающих, а жить, мол, можно в доме у одного испанца, работавшего с ней в офисе в качестве водителя. Других вариантов у меня не было, докучать Паките своим долгим присутствием не хотелось, и я поехала.
В Москве в моей квартире на Инженерной жила девушка, я ей сдавала квартиру, мы стали жить вместе, но я понимала, что, как только мне снимут гипс и я пройду реабилитацию, я должна ехать в Испанию, где надо будет как-то устраиваться. К тому же уже прошёл год, как я подала на испанское гражданство и мне надо было быть там.
Это происходило в октябре 2002 года. Мы хорошо прожили до следующего лета. Работы по уборке домов было мало — сезон закончился, но Диего не скупился на то, что касалось покупки еды, а я, в свою очередь, дала ему денег в долг на зубные протезы и сама повезла его к дентисту. Диего был галисиец, в разводе с женой, которая его выгнала из дома и так он оказался в тёплом курортном средиземноморском местечке, где поблизости жила его сестра. Это был малограмотный, но добродушный и совершенно безвольный человек, безотказно работавший, если попросят, то и без выходных. При этом внешне очень симпатичный, ну, а после того, как у него во рту появились зубы, просто воскресший как мужчина, ощутивший свою привлекательность. В начале лета мы перешли жить на квартиру к одному немцу, в его доме, но с отдельным входом. И это было ошибкой.
чиновников не допустили. Я чувствовала большие сомнения, понимая, что с нездоровыми детьми мне уже не справиться, а что им, кажется, больше нечего мне предложить, а уезжать без результата мне не хотелось. И тут в комнату зашла женщина в форме полковника и сказала мне, что есть один хороший сохранённый мальчик в доме ребёнка, директор которого ей звонила и просила побыстрей найти ему, желательно, полную семью, т.к. его давно уже должны были по возрасту перевести из др в дд. Я спросила, сколько лет ребёнку, мне сказали — 4 с чем-то. Это было уж слишком для моего возраста, не потому что мне не хотелось бы взять маленького, а потому, что я не успею его вырастить. Ещё я сказала: «Но я не полная семья», на что полковник в юбке (симпатичная, на самом деле, женщина) мне отпарировала: «Но директор же вас ещё не видела» — тем самым, очевидно, сделав мне комплимент. Вопросы были исчерпаны, я взяла направление в этот др, позвонила директору и договорились, что я приеду на знакомство с мальчиком Олегом через день, на праздник ёлки 24 декабря.
На пороге стояла низкорослая полная блондинистая женщина с невыразительным лицом. Я спросила, могу ли видеть Сергея Николаевича (уж очень важно мне было увидеть лицо её мужа и это не было просто любопытство). Женщина крикнула: «Серёжа, это к тебе», но я тут же добавила, что я к ним обоим. Я представилась: я из собеса. Мне предложили пройти в комнату, правда Сергей Николаевич, вышедший в прихожую, обронил: «что ж так поздно приходите», на что я объяснила, что приходила и раньше, но не могла застать их дома; ну, и извинилась за поздний визит. Это был довольно высокий темноволосый мужчина с немного удлинённым лицом, костистым носом и немного обвисшим подбородком — так я успела его разглядеть. В прихожей и комнате было бедновато и как-то грязновато, но это такое смытое впечатление — я не способна была в своём напряжении что-то разглядывать и, тем более, потом удержать в памяти. Мне предложили стул, хозяйка стояла передо мной, загородив собой мужа, сидевшего на диване в полумраке, поэтому выражения его лица по ходу короткого разговора я не видела. Я объяснила свой визит тем, что мы, по роду службы, общаемся с др, в котором находится ваш сын Олег, и одни мои знакомые хотели бы
В Москве я задумалась о том, как жить дальше. Мне был 61 год, дочь в Америке, детей у неё нет, ей 35 лет и навряд ли будут у неё дети, а у меня внуки. Дела у меня тоже никакого нет — мой последний эксперимент покупки и продажи плитки по реализации показал всю бесперспективность такого бизнеса в России или с Россией для меня лично. Правда, Рафаэль предложил мне новую затею: чтобы я полетела в Кению и на горе Килиманджаро купила для него землю для постройки
В августе я получила сообщение из Испании о необходимости интервью с представителем госбезопасности — это обычная практика на определённом этапе рассмотрения моего заявления о предоставлении испанского гражданства, это означало, что мне надо возвращаться в Испанию. Но мне предстояло ещё заняться тем вопросом, ради которого я и ехала в этот раз в США: исправлением записи в свидетельстве о смерти Франсиско. В свои выходные я сидела за компом и искала себе дешёвый авиабилет Сан-Франсиско-Нью-Йорк, затем дешёвый авиабилет Нью-Йорк-Майями, дешёвый отель на две ночи в Майями, всевозможные карты и маршруты городских автобусов в Майями (такси за границей у меня исключается почти всегда). После этого мне предстояло объявить хозяину о моём скором отъезде, но так, чтобы мой отъезд приходился на тот день, накануне которого он мне заплатит очередные недельные 400$, т.е. или в пятницу, или утром в субботу. Но обстоятельства сами облегчили мою задачу. Этот американец внезапно за неделю до этого потерял работу (он работал в японской компании Мицубиси), находился в плохом настроении, придирался ко мне, что я мало гуляю с собакой (я выгуливала её два раза в день, но, по правде, недолго), и в конце предпоследней для меня недели мне не заплатил, сказав, что заплатит позже. Мне это не понравилось, и в понедельник я заявила ему, что работать отказываюсь. В то же самое время мы с моей приятельницей — той самой, которая год назад заменила меня после моего вынужденного отъезда со сломанной рукой и которая продержалась у них совсем недолго, потому что стала требовать нормирования её рабочего дня, — в общем она знала их и вызвалась помочь мне, — так вот мы с ней договорились, что в определённое время — по моему звонку, она подъедет к дому на машине, я выйду из выхода на моём подвальном этаже, и она отвезёт меня к себе, откуда я на следующий день еду в аэропорт и улетаю; основные свои вещи я ей уже передала раньше. А, между тем, хозяйка, которой я не отказывала в помощи — это единственное, что я продолжала делать все три дня после выходных -, давила на своего прижимистого мужа, чтобы он мне заплатил за предыдущую неделю. И вот в среду он мне приносит мои 400$ со словами, что через две недели найдёт мне замену, а это был, как раз последний день перед моим отлётом в Нью-Йорк. Я быстро звоню подруге, через полчаса она подъезжает, и я иду незаметным выходом к машине. Всё! Операция прошла успешно! Всё совпало: и моя необходимость заняться другими, ждущими меня вопросами и делами, и нежелание хозяина продолжать держать меня в их доме в помощниках.
В Испании после Франсиско. Возвращение в Москву. Принятие решения
На этот раз я уже быстро втянулась в работу, а Молдун — так звали их собаку, увидев меня на пороге, бросился ко мне и стал лизать меня — он вспомнил меня, и это тоже было приятно. Юля иногда звонила, она всё время говорила о безысходности ситуации, о том, что она не сможет жить с ребёнком без денег; я ей сказала, что согласна высылать ей весь мой заработок — 400$ в неделю, что я потом буду ей помогать, лишь бы она ничего уже не предпринимала, потому что уже поздно. Она жаловалась, что ей нечем заплатить за квартиру, я стала высылать ей деньги.
Прилетела в Мадрид, и у меня начались приключения, совсем не приятные. Чемодан со мной не прилетел. А там все бумаги, чтобы идти в загс. Я-то думала, что за утро я всё успею и уеду в Валенсию. Но не тут-то было. Я, не спавшая ни минуты в самолёте, пробыла в аэропорту в багажном зале прилёта с 6 утра до вечера, без возможности сесть и постоянно ища глазами на лентах свой чемодан. Но мой чемодан, облетев полмира, появился только в 8 вечера. Я вышла с ним в зал встречающих, не зная, где искать ночлег (все старые связи были оборваны, а единственных моих знакомых, у которых я последнее время останавливалась, не было в Испании). Пока я продвигалась в поисках столика информации, ко мне подошёл мужчина-таксист, предложил свои услуги. Я спросила его, знает ли он какой-нибудь дешёвый осталь, он сказал, что да, отвезёт меня туда без проблем. В хостеле я за 20 евро получила очень простой одноместный номер, было очень душно, но я открыла нараспашку окно и тут же уснула крепким сном.
Адрес я запомнила, когда смотрела личное дело Олега. Я поехала по этому адресу, по иронии судьбы дом располагался рядом с поликлиникой, куда я в день знакомства с Олежей ездила к эндокринологу. Я смогла проскочить в подъезд, с учащённым сердцебиением подошла к двери и позвонила, но мне никто не открыл. Я приехала на следующий день, я уже изучила, где должны быть их окна, но в окнах было темно. И вот я приехала в третий раз, это было 6 января, в пятницу, накануне рождества, и я приехала специально попозже, уже в 9 вечера, чтобы была бОльшая вероятность застать их дома, ведь каждый мой приезд был сопряжён с глубоким нервным напряжением. И вот мне открыли.
Между тем, я пришла в отдел опеки, мне дали перечень документов, который я должна собрать, и я начала их собирать. ШПР тогда ещё не требовалась. К концу декабря я получила на руки документ о возможности опекунства, правда, не помню, указывался ли там желаемый возраст ребёнка (сейчас он должен указываться). С этим документом я поехала на Шаболовку в «базу данных» детей. Пишу это в кавычках, потому что никакой базы там тогда ещё не создалось, хотя об этом уже писали в разных сми. Мне показали несколько фотографий в разной степени нездоровых детей лет 6—8, а в компьютерную, находившуюся на другом этаже, не только меня, но и самих
Я вроде начинала привыкать к своей работе. Но однажды, в начале июля, замотанная бесконечными поездками Сандры по магазинам, в момент, когда я клала коляску в багажник, я оступилась на бордюре и упала спиной на проезжую часть. Было очень больно, подняться самостоятельно я не могла, прохожие вызвали скорую помощь, меня забрали и отвезли в больницу. У меня оказалась сломанной рука в запястье. В больнице мне сказали, что у меня перелом со смещением и тоже на скорой отвезли в частную клинику. Там мне объяснили, что операция стоит 6000$, что существует в двух часах езды бесплатная клиника, которая уже закрыта, ехать нужно завтра, но там очень много больных и долго ждать, но я об этом и слышать не хотела, т.к. боль была очень сильной. Позвонил муж Сандры, я объяснила ему ситуацию, и он меня успокоил, сказав, что через полчаса приедет и привезёт чек. Я ждала, врач тоже ждал. Клиника закрывалась в шесть. В половине шестого я сказала очень требовательно, чтобы начинали уже, что хозяин сейчас будет здесь. И врач начал. Сделал мне пару обезболивающих и стал выправлять кисть руки. Было очень больно, несмотря на уколы. Потом, после гипсования, врач сказал, что через неделю надо сделать снимок, что кость раздроблена, и, если не срастётся, то надо будет вставлять железки. Приехал Джон (хозяин) и выписал чек на требуемую сумму. В машине я не переставала благодарить его за его щедрость и благородство, а он, очевидно устав от этого, сказал, что чек пустой, т.к. на счету нет этих денег. Я обомлела, но додумывать не хотелось: главное, что рука была вправлена и уже не так болела. Понятно, что работать я уже не могла. Хозяин нашёл на замену мне какую-то молодую филлипинку, которую, впрочем, они скоро уволили, но это было уже после моего отъезда. Но я продолжала жить и кормиться у них. Через неделю врач мне сказал, что я оказалась «very lucky», потому что кости срослись. А ещё через две недели хозяин купил мне билет, и я улетела домой, рука была ещё в гипсе.
Она долго говорила мне о такой новой форме опекунства, как патронаж, когда процесс воспитания идёт в сопровождении воспитателей из дд, а государство ещё платит тебе зарплату. Я поняла, что директор хочет быть зачинателем такой формы, но мне-то нужно было другое, мне нужно было усыновление, чтобы я могла распоряжаться своим ребёнком и могла вывозить его и ввозить куда захочу. Договорились о том, что я, чтобы приблизиться к дд, буду давать уроки английского языка тем школьникам, кто этого захочет. На том и разошлись.
Я приходила два раза в неделю в дд и давала уроки трём-четырём ребятам, больше желающих не оказалось, и я увидела, какой у них низкий уровень знаний, почти нулевой, и какая у них плохая память, они ничего не усваивали. Среди них была та девочка лет 12, на которую директор посоветовала обратить внимание. Но зав. библиотекой, в которой мы занимались, сказала мне, что она в контакте с бабушкой и очень любит и переживает за свою пьющую маму; ко мне девочка не проявила интереса и я поняла, что это не мой вариант.
Это было уже начало мая. Мне помогли устроиться на работу помощницей в одну семью, к бывшей московской чете евреев, причём очень удачно, без напряга, работала я там 6 часов в день с двумя выходными, правда платили не очень много, но на тот момент меня устраивало. И вот Юля говорит мне, что она решила сделать аборт, но, т.к. она должна поработать три дня у какой-то старухи в Лонг-Айленде, то просит меня заменить её на эти дни. Ну, на выходные я могла её заменить, конечно, но нужен был ещё один или два рабочих дня, и мне пришлось договариваться со своими «хозяевами». Я поехала на поезде в Лонг-Айленд, (что было уже недёшево); старуха была препротивная; я пробыла там два дня, а на третий приехала Юля. Я удивилась, что рано, но она сказала, что ничего не сделала. Кажется, она всё металась. Я сказала, что раз она упустила эти дни, то дальше уже поздно, что нужно успокоиться и настроиться на оставление и сохранение беременности. Она ничего не ответила.
А как-то, возвращаясь однажды после моего визита к приятельнице «домой», случилось вот что. Мне нужно было проехать по хайвею буквально до ближайшего съезда, но, так как смеркалось, я ехала довольно медленно, боясь пропустить съезд, и не сразу услышала сирену полицейской машины, и пока она не обогнала меня и не остановилась передо мной, преграждая мне путь, я никак «не доезжала», что это мне требовалось остановиться. Наконец, я остановилась, ко мне подошли двое полицейских, сказали, что я нарушила минимальную скорость 35 миль в час, т.е. ехала медленнее, и потребовали предъявить права; я предъявила свои испанские права — я знала, что могла ездить по ним в течение 6 месяцев как турист. Но им мои права не понравились, они обыскали весь бардачок, потом велели мне выйти, надели наручники и велели сесть в машину и ждать, пока они не выяснят мою личность. Так я просидела в машине с полчаса, я задыхалась и от духоты и от стрессового состояния, в котором находилась; открыла дверцу, попросила у них воды, но они велели мне закрыть дверцу и сидеть молча. Наконец, они дозвонились до моего хозяина, который подтвердил мою личность, после чего сняли с меня наручники и разрешили ехать в их сопровождении домой. Дома объяснились с хозяином, наконец, уехали, а хозяин объяснился со мной, сказав, что только благодаря тому, что шеф полиции его знает, меня отпустили. На следующий день я по телефону договорилась о встрече с шефом полицейского участка и поехала на встречу с ним с жалобой на полицейских. Я заявила начальнику, что со своими правами я имела полное право ездить в США и что грубость полицейских рассматривала как явное превышение полномочий, т.к. они обращались со мной, как с преступницей. Начальник заверил меня, что они будут наказаны, что они позвонят и извинятся передо мной. Но никаких звонков с извинениями не последовало. И я убедилась в том, что граждане перед полицейскими у них в США вообще бесправны.
Через несколько дней Юля позвонила в общежитие и предложила мне поехать с ней на уборку в один большой дом, сказала, что хозяин русский и хорошо заплатит; я согласилась. В том доме она практически не убиралась, приехала в хорошей одежде и на каблуках, убиралась я, но деньги она, конечно, все взяла себе (если бы она предложила мне взять половину, я отдала бы ей всё, но она и не предложила). И в тот день она мне сказала, что она беременна и спросила, чтО ей делать? Во-первых, я была очень удивлена: ведь Юля раньше мне говорила, что гинеколог поставил ей диагноз «загиб матки» с малой вероятностью беременности; во-вторых, я сказала, что раз Бог в её 33 года послал ей эту беременность, то, конечно, сохранить её. Но она стала мне выговаривать, что я идеалистка, что ничего не понимаю, что, чтобы родить и растить ребёнка в Америке одной, надо иметь уйму денег и что в её положении, когда она фактически не имеет работы, это немыслимо. Про виновника сказала, что он старше её лет на 15 и что он» мудак», ему это не надо и что она «послала его». Тогда я сказала, что, если она уже решила, что не будет оставлять беременность, то пусть это делает побыстрее, срок заходил уже за три месяца.
Ту ночь я провела, как в бреду от ужаса происходящего. Нет, картина мне была знакома: она подобное с выгонением меня уже устраивала и в Москве, и в Питере, но я всё же не ожидала такого, после года разлуки, да ещё в чужой стране и в самом невыгодном для меня положении, когда я только прилетела и пойти мне было некуда… На следующий день я смогла устроиться в том общежитии, в квартире, сдававшейся ещё одним евреем, впрочем не самым плохим, и даже койка у меня была нижняя, стоившая 10$ в сутки. И стала жить в коллективе с разными нашими женщинами, одна из которых знала Юлю и сказала, что никогда не простит ей такой подлости по отношению к матери, другие же женщины просто были в изумлении от того, что при дочери, живущей одной в квартире, я, почти 60-летняя женщина, вынуждена искать себе ночлег.
Через несколько дней я возвращалась в Испанию, но до этого мне предстояла ещё одна поездка — в Вермонт, туда, где уже больше месяца Юля жила со своим «женихом». Я не видела её с середины мая и, поскольку она предложила мне приехать к ней хоть на денёк, я купила билет на ранний автобус и поехала, созерцая красоту северных штатов. Юля встретила меня на автобусной остановке, её вид мне понравился, — она уже не была такая худая, как весной, и повела меня в их съемную квартиру. Вермонт, как и большинство американских городов, в архитектурном или градостроительном аспекте ничего из себя не представлял — дома и домики на фоне зелёных гор. Вечером «жених» — довольно неприятный и грубый тип, не очень обрадовавшись моему визиту, скрипя сердце, повёл нас в какой-то убогий ресторанчик, где очень неохотно раскошеливался, так что я, как вошла туда, так и вышла голодная. (
Шёл август 2002 года. Я работала у американцев, с Сандрой было всё так же нудно и трудно, но мне надо было копить деньги: речь о Юле уже и не шла, но вот мой тверской компаньон, которому я поставила контейнер плитки на условиях реализации в 2001 году, продал эту плитку и по условиям договора должен был уже давно со мной рассчитаться, никак мне всех денег не переводил, объясняя это, как водится, «производственными трудностями». Но мне же скоро нужно было отдавать деньги Рафаэлю, давшему мне их на моё дело. И я не могла его подвести!..
Юля не очень отлежалась и ещё долго приходила в себя…
На следующий день она, всё время вися на телефоне, послала меня на уборку к одному американцу, сказав, что плохо себя чувствует и сама не может ехать, дала денег, чтобы я купила всё, что нужно для уборки. Я всё сделала, поехала по неизвестному мне адресу, на улице было очень холодно, а я приехала в одном жакете, надеясь на тепло в конце марта; я убралась там, но забыла забрать назад чистящее средство; Юля разразилась руганью, чтобы я ехала назад за этой бутылью или чтобы заплатила ей за неё 4$ (деньги за уборку я сразу ей отдала), что она сидит без денег, и она всё распалялась, и дошла до того, что сказала, чтобы я убиралась в общежитие для русских нелегалов, что ночь пребывания в её квартире стоит 25$, а я, видите ли, хочу на халяву тут устроиться, затем взяла мой чемодан и одежду и вышвырнула всё из квартиры на лестницу. Я плакала и просила её оставить меня в покое до завтрашнего утра; она «смилостивилась», предупредив, что, если завтра я не уберусь из её квартиры, она выбросит все мои вещи.
Что мне было делать! Я была сокрушена безумством своей дочери. Плоду была 21 неделя!.. Мне оставалось только просить её не пожалеть завтра денег на такси после процедуры, и дома лежать, лежать. На следующий день (хорошо, что хозяева были, как раз в отъезде те дни) я без конца ей звонила, пока она не ответила мне слабым голосом, что
Я прилетела, вышла в зал для встречающих, но Юли там не увидела. После такого длинного перелёта всегда чувствуешь себя очень усталым, поэтому тот час, что я ждала, пока появилась Юля, был очень долгим. И Юлю я узнала с трудом: она была неузнаваемо худа и это особенно отразилось на её лице, оно мне показалось каким-то маленьким и сморщенным. Взгляд был напряжённый, она явно была чем-то озабочена. Она нервно повела меня к метро, по дороге со мной почти не разговаривала, мои ответы на её дежурные вопросы почти не слушала, и кому-то всё звонила по телефону и тихо разговаривала. одним словом, была не в адеквате. (У меня в голове даже пронеслась мысль: «а вдруг Юля тут села на наркотики?» Но дело было в другом, как выяснилось позднее). Дома она меня ничем не покормила, принесла матрас и простыни и указала мне на место на полу. Мысли были тяжёлые.
Ночью мне приснился сон: я слышала чей-то голос, который мне говорил: «забери Олежку, забери Олежку». Я расценила это, как голос Бога и с нетерпением ждала следующего утра. Но в то утро, 24го, у меня был талон к врачу эндокринологу на 9 утра, этот визит к специалисту был важен, т.к. у меня в процессе подготовки медсправки о здоровье обнаружили повышенный показатель гормона, и сделанное после этого УЗИ показало полную атрофию щитовидки. Поэтому я не могла пропустить долго ожидаемое посещение специалиста, но надеялась успеть к 10 часам на начало праздника в др. Но я всё же опоздала минут на 12, хотя спешила и бежала, правда, я надеялась, что вовремя вряд ли начнут. Но я ошибалась, конечно: в таких учреждениях всё организуется так, чтобы побыстрее закончить, и их утренник начался даже минут на пять раньше десяти. И директор была очень недовольна моим опозданием, т. к. Олежек уже выступил, а я не смогла увидеть его выступление. Я тоже была немного огорчена, ну, да ладно, так сложилось. Мне показали на сидящего среди других детей Олежку, он сидел с собачьей маской на лбу и в руках держал воздушный шарик и сумочку с подарком от Деда Мороза. И я поймала его беспокойный мгновенный взгляд, который он, вроде смотрящий на очередное выступление, бросил на свой шарик и сумочку: мол, на месте ли у него подарки; взгляд был очень осмысленный и он мне уже что-то симпатичное сказал о ребёнке. Потом Олежку позвали, директор взяла его на руки и познакомила меня с ним. Я увидела достаточно милого мальчика, сразу обратила внимание на его более короткую верхнюю губу (по причине неправильного прикуса), что у меня как у некоторого физиономиста создавало впечатление не слишком волевого или решительного характера. Но это было уже неважно, да и ребёнок был слишком мал, чтобы думать об этом. Для меня было важным другое: мальчик отказной, его надо спасать, и мальчик сохранный, более-менее здоровый. В кабинете директора я ознакомилась с его историей. И стала его навещать.
И вот в один из дней она мне звонит и сообщает, что была в клинике и сделала первый этап её позднего аборта — стимуляцию, и завтра идёт на чистку; что она разговаривала с Соней, и та её убедила в необходимости аборта…
Заканчивался тяжёлый 2001 год.
В этот день воспитательница рассказала мне, что на предыдущее 9 мая к Олежке приходила его мамаша, которую они пригласили, позвонив ей, в надежде, что она надумает забрать ребёнка домой; что она пришла, посидела и ушла, обещав после «семейного совета» сообщить своё решение. Но так и не позвонила и больше не пришла. Директор ждала её всё лето, поэтому и не переводила ребёнка в дд, а сроки подпирали. В общем, мою кандидатуру она приняла. Мне уже нужно было оформлять в отделе опеки, относящейся к др, решение об опекунстве Олега. Но прежде я решила определить раз и навсегда отношение его кровной родительницы к своему сыну: или подтолкнуть её к решению забрать ребёнка домой, или знать наверняка, что она готова на то, чтобы его забрали другие люди.
Да, а визу в Кению мне не захотели дать, и вопрос отпал сам собой. Но и я сообщила Рафаэлю, что моя жизнь с этого момента резко меняется, и он на меня больше рассчитывать не может.
Первый раз я пришла к Олежке в др 29 декабря. Мы поднялись на второй этаж и сели рисовать. Помню, я попросила его нарисовать машинку, на что он мне отвечает: «Не, я не мОжу, я исё малыська». Да, говорил он очень плохо, но я его понимала. Потом его позвали обедать и Олежка тут же, (к моему удивлению), встал и стал медленно, переставляя ножками и держась за перила, спускаться в столовую.
В это самое время шли мои телефонные переговоры с Сандрой — той американкой в Лос Альтос, у которой я работала год назад. У неё в это время была помощница японка. Вообще японки лучшие помощницы, но эта 62-летняя женщина была маленькой и хрупкой, поднять Сандру не могла, и машину водила плохо. И Сандра захотела, чтобы я опять работала у них. Кажется, её муж без особой охоты, но купил мне всё же билет на самолёт, я простилась с Нью-Йорком и полетела снова в Сан-Франсиско. Калифорния меня всё же манила! И манила возможность в выходной день сесть в машину и ощутить свободу, поехав, куда хочу! Но было ещё одно немаловажное обстоятельство: нужно было зарабатывать деньги, если придется потом «поднимать» ребёнка.
Я знала, что после полугода работы интерной она заработала немаленькую сумму денег и сняла себе в Бруклине студию, и значит, мне было, в принципе, где остановиться. Хотя, конечно, наше совместное нахождение через несколько минут вызывало у неё сильное раздражение и всё очень быстро заканчивалось конфликтом.
забрать ребёнка в семью; но, т.к. мне сказали, что вы приходили к ребёнку и вроде подумывали о том, чтобы его забрать, то, может быть, вы и в самом деле настроены его забрать? Женщина ответила так: «А можно вам позвонить завтра?» Я растерялась, я не готова была на такой вариант ответа, но быстро собралась с мыслями и продиктовала ей номер телефона своей хорошей знакомой. На этом разговор был пока исчерпан, я пошла к выходу, в коридоре встретив, стоявшего около ванной, симпатичного темноволосого молодого человека, их сына. (У них была ещё старшая дочь).
там буддистского дома. (Рафа в последние годы всё больше ударялся в буддизм и открыл в Валенсии буддистский молельный дом). Он, кажется, сделал мне снова рабочий контракт на три месяца. Я должна была пойти в Посольство Кении и попросить там визу. Я не отказывалась. Я вообще не могла отказать Рафе, слишком велико было его участие в моей жизни. Правда, я совсем не представляла, что я буду делать в Кении, но и, казавшийся мне нелепым каприз Рафы, приняла, подсознательно надеясь, что я всегда что-то смогу.
Наступил сентябрь, сезон работы подходил к концу, я получила сообщение о предоставлении мне испанского гражданства, подала документы на испанское удостоверение личности и в конце сентября улетела в Москву. Делать мне на ла Кумбре больше было нечего.
***
Юля в это время пребывала также в Америке, она нашла работу интерной в одном доме, мне почти не звонила, я не уверена, разговаривали ли мы хоть раз за все два с половиной месяца, что я прожила в Америке.
Новая жизнь — с сыночком
Итак, 24 января 2004 года я приехала в дом ребёнка за Олежкой. Был выходной день и руководства в др не было. Я смогла прибыть туда только после трёх, т.к. дома всё поджидала Алесю со Славой, которые, как мне сказали, купили для ребёнка удачный комбинезончик и должны были привезти его мне домой, чтобы я с ним поехала за ребёнком. Дело в том, что я до последнего момента не предполагала, что мне его будут отдавать голеньким и сама не успела подыскать ему зимний комбинезон. Поэтому я и задержалась и ребёнка вытащили из кровати ещё сонным после тихого часа. Клавдия Алексеевна (невропатолог), крестившая Олежку, как и других деток в маленькой часовенке, устроенной в др, положила его на столик и стала раздевать, а потом одевать в принесённое мной бельё, приговаривая, что Олежек, когда не выспится, бывает хмурым. Олежек и вправду молчал. Наконец, К.А. его перекрестила и он, в сопровождении сердечных напутствий присутствовавшего персонала, отправился в новую жизнь.
Сначала я решила доехать до дома на общественном транспорте: сперва на трамвае, а потом на автобусе уже до самого дома. Я думала, что так малышу будет интересней ехать — он же никогда прежде не ездил в общественном транспорте, и он отвлечётся. Но уже до трамвайной остановки дойти ему оказалось не очень легко: он то и дело спотыкался и надо было очень крепко держать его за ручку, да, может, и в непривычных сапогах ему было не очень удобно. И в трамвай нужно было поднять его полностью на руки. Поэтому, когда мы доехали до ВДНХ и вышли, я поняла, что дальше надо брать такси. И в такси мы и доехали до дома. Там нас уже часа три как ждали Алеся со Славой. Мы сели обедать, и Олежек, держа в кулачке ложку, с большим аппетитом поел щей с хлебушком. А мы смотрели на дитё и умилялись. Потом гости уехали? и ребёнок пошёл играть в приготовленный ему уголок с игрушками. Пока то да сё, наступил вечер, я позвала его ужинать, а он слегка заканючил: «я хотю исё поиглаать» и я ему предложила: «Так ты, Оленюшка, просто скажи: «Мама, можно я ещё немножко поиграю?» И он повторил за мной: «мама, а мозна я исё поиглаю?» И с этого момента стал обращаться ко мне «мама».
А как-то идёт и рассуждает сам с собой: «Ну что ж, раз нет папы, будем жить с мамой вдвоём, только ещё собачку возьмём». А вообще он был говоруном и придумщиком, я слушала с нааслаждением его придуманные истории — и про тётю, которая забирала его и возила то в Ленинград, то в Африку, а потом вернула, т.к. он плохо себя вёл, и про брата Лёшку (а ведь его брата и правда Алексеем звать) … (
Олежек разразился рыданием, его ничем нельзя было успокоить. Я спустилась к директору и сказала, что забираю ребёнка и никуда не лечу. Но тут его воспитательница (очень неприятная хромая пожилая грузинка) спустилась и сказала, что она успокоила ребёнка и чтоб я скорей уходила и больше не появлялась. Действительно, плач прекратился, я поняла, что она сунула ему какую-то успокоительную таблетку (в том, что их там постоянно пичкали этими успокаивающими, я потом узнала от самого Олежки). Я ушла с растерзанным сердцем. Перед отъездом позвонила Клавдии Алексеевне с просьбой сходить в моё отсутствие навестить Олежку; она сходила и потом мне рассказывала, что он всё время при ней плакал, считая, что я его бросила, и её слова, что мама придёт, мало ему помогали. Ему и в самом деле было плохо в этом санатории; он потом рассказывал мне, что один мальчик постоянно его обижал и бил, что гуляли мало и т. д. А я в Испании не спала, непрерывно думая о нём, в какие перипетии судьбы попал снова мой ребёнок, мой сладкий и уже так любимый мной ребёнок., и считала дни до своего возвращения и вызволения его из этого санатория.
Вернувшись в Москву, я выяснила, что существуют такие городские санатории, куда можно отправить ребёнка по каким-то медицинским показаниям или же в случае необходимости. И я решилась. Купила билет в Испанию на 3июня с возвращением 21го июня. И 1 июня повезла Олежку в этот санаторий. Я ему, как мне казалось, всё подробно объяснила: что он побудет там немножко, а я уеду в другую страну, где я жила раньше и где я хочу, чтобы мы жили с ним вместе, и скоро вернусь и заберу его домой. Олежка спокойно отнёсся к тому, что я оставила его там, даже слишком спокойно, и это породило в моей душе сомнения: а понял ли он на самом деле, что ему там надо будет оставаться?
Поделиться книгой: