Шрамы на сердце (авторская редактура)

— Я писатель. Матвей Данилевский. Я хочу написать о вас книгу.

— Я не могу писать о том, что мне неинтересно.

Медсестра неожиданно мигнула санитару и вышла из палаты.

— Расскажите мне о своем детстве. — Писатель хотел что-то добавить, но вместо этого повторился, — да, о детстве. Где вы родились, учились?

Часть вторая «Шрамы на сердце»

Глава 7. Хозяин тайги. Неожиданная встреча

1

Я не буду рассказывать слезливую историю своей жизни. Все получилось так… так как получилось. Иногда задумываешься о том, что моя жизнь могла сложиться иначе. Но от этих мыслей становится только тоскливо. Я стараюсь не думать об этом. Пытаюсь не думать вообще ни о чем.

Я родился в Казани. В свидетельстве указан 1914 год. Но думаю, что родился гораздо раньше. Уж очень взрослым был на фотографиях тех лет.

На одном из допросов я уже был готов подписать все, что угодно ради избавления от постоянных пыток. Но этого не потребовалось. Суд дал мне семь лет.

Мы валили лес, потом меня перевели в ткацкие цеха. Работали с пяти утра до восьми вечера. Шили ткань для спецодежды и рукавицы. За голодовки, листовки и поджоги мне прибавили еще пятнадцать лет. В сумме получилось двадцать пять.

Грач был авторитетным вором, Каланча и Бонька были сопляками, только с малолетки поднявшиеся и, как я полагал, были «ходячими консервными запасами».

Я пришел с новой блестевшей кружкой, Кадык кивнул мне головой на табуретку, приглашая присесть. Даже помню, что он мне сказал. «Рассказывай анекдот, за который сюда угодил».

Потом был завод. Четыре года непрерывного грохота в ушах, несмываемой сажи и бесконечной усталости, от которых хотелось убежать, и по которой я скучаю вот уже семьдесят лет. Мы собирали трактора и жили в бараках. Жизнь была бедноватой, но веселой: комсомол, по пятницам и субботам танцы, Первомай. Я даже девушку умную и добрую встретил — начали строить планы.

Парень умер на третью неделю. На четвертую нас снова начали искать. А может еще кому-то удалось сбежать. Я спрятался в тесной пещере и некоторое время жил в ней. Тело Каланчи, как Боньки, хоронить не пришлось. Думаю, не нужно пояснять почему.

В лагеря попал за стенгазету. К Первомаю мы ее вывесили в клубе. В одной из карикатур кто-то усмотрел намек на Сталина и его страсть к курению трубки. Еще анекдот под ним про лентяев и тунеядцев завода. Всю редколлегию арестовали и таскали на допросы. Они были ежедневными и длились по пять часов. Следователь сидел за столом, пил чай. Ему заносили обед. А я все это время стоял на ногах. После второго допроса икроножные мышцы распухли так, что сапоги пришлось разрезать.

В лагере меня уже в первый день чуть не посадили на «перо». Я уронил «чифирбак» на пол. Руки слабые были. За меня тот самый поэт из Казани и заступился. Он пользовался огромным уважением у воров. Пахан, «погоняло» у него было Кадык, только рявкнул, как все разбежались по нарам, и дал мне две недели для поиска новой алюминиевой кружки. С которой меня вновь выручил этот поэт.

Кое-как дотянул до лета. Там появились грибы, ягоды. Иногда мне удавалось поймать птицу. Было время, когда долго не ел, и я, как мне казалось, начинал сходить с ума. Я бегал по тайге в непонятных припадках. Терял сознание от бессилия. Мучился от галлюцинаций. В один из таких дней я нашел в пещере кое-что странное…

(Старик откашлялся).

Работал в порту. Разгружал судна с солью. Я, как многие мальчишки тогда, мечтал о далеких странах. Мечтал увидеть занзибарских львов и Килиманджаро. Я хотел стать мореходом, но в речное училище не приняли из-за слабого зрения. Было время перемен, все участвовали в кружках, объединениях, а у нас мальчишек, в голове были свои тараканы.

На маленькой печке-буржуйке бабушка на сковородке готовила картошку. Я ел ее каждый день и проклинал. Но в тайге забыл этот вкус уже на шестой год и безумно скучал по нему. А теперь здесь он мне опять начинает надоедать.

— Оно еще живо! Оно живо и будет убивать! Оно боится гор. И соль!!! Не забудьте! Соль…

Родители мои были преподавателями в гимназии, и быт наш была весьма скромным. Отец погиб в 1920 году. Мать в тот же год заболела туберкулезом и отправила меня к бабушке в Симбирск. Там я вырос, учился. В сельской школе было интересно, отучился семь классов. Мать я свою больше не видел. Бабка говорила, что она умерла, сразу же, как отправила меня к ней.

В тюрьме я часто встречал хороших людей. Среди них были известные писатели, артисты, ученые и офицеры Красной Армии. Один бывший парторг для меня сплел лапти. Мы познакомились, после того как он узнал, что я из Казани. Только потом, когда его переслали, я узнал что он известный татарский поэт. Он забыл самодельную тетрадку со стихами, которую я хранил полжизни. Она сгорела в пожаре, там… в тайге. Я его имени даже не помню. Все звали его Туфан.

Старик схватил Матвея за руку и попытался поднять голову с подушки, но услышав лязганье ключа в замочной скважине, отпрянул назад.

Побег мы планировали несколько недель, наблюдая за охраной, записывая время приездов грузовиков и все, что могло нам пригодиться. Нас хватились через пару часов. Казалось, лай доносился со всех сторон. Боньку и Кадыка застрелили, когда мы переплывали реку.

Еще я в футбол играл. За заводскую команду. Разумеется, называлась она «Трактор». Даже успел вступить в спортивное общество «Торпедо». Как-то к нам приезжал Старостин. Великолепный человек. А спортсмен великий. Мы слушали, раскрыв рты, когда он на доске рисовал тактические схемы и разъяснял хитрости игры. Потом я встретил его на одном из этапов, на пересылке. Он узнал меня, пожал руку, обнял по-братски. Проговорил «Судьба, судьба» и отошел.

Больше я ничего не рассказывал и не писал.

Мы блуждали по тайге четыре дня, и все время выходили к реке. Карта утонула с Кадыком, и я не помнил дорогу. Еды не было. Только корни и шишки. К вечеру четвертого дня, волны прибили к берегу тело Боньки. Я так и не смог забыть этот запах, вкус этого мяса. Каланча поначалу блювал, но позже тоже привык. Впрочем, не будем об этом.

После этого я частенько сидел с ними, чифирил помаленьку. Каждый день рассказывал анекдоты и веселые байки. Так стал «чесным бродягой» со звучным «погонялом» Артист. Зэки подходили ко мне, не только перекинутся парой слов, но и рассказать пару анекдотов. Кадык нашел где-то две тоненькой тетради. Одну для меня, другую — поэту. За ночь коротеньким карандашом написал сборник анекдотов, который начал ходить по рукам. Так я стал лагерной знаменитостью. Все это происходило так сложно. Было опасно держать такую тетрадь. Анекдоты за которые расстреляли сотни людей были собраны в одной тетради, словно дразня арестантскую судьбу. «Шмоны» проводились часто. Но вечно везти не может. Дурмана, зэка у которого нашли тетрадь, расстреляли без суда. Даже вывозить из лагеря не стали. Оформили как «при попытке побега».

В одну из весенних ночей меня разбудил Кадык. Он повел меня в цех. Вокруг бочки на корточках сидели три зэка: Бонька, Грач и Каланча. Они разглядывали маленькую карту в тусклом свете свечки. Мне протянули наполовину полную консервную банку тушенки и кружку с чифирем.

2

В процедурную палату вошла медсестра. Она вытащила иглу из руки старика и убрала систему. Люди в форме встали с кресел, помогли выкатить скрипящую коляску со стариком и сопровождали ее до палаты с табличкой «№ 17» на двери.

Сжимая подмышкой планшетку, Матвей направился к кабинету Шувалова.

— Да, мы поговорили. Он рассказывал о своей жизни, мы не касались убийств в тайге. Я не успел расспросить обо всем. Могу я прийти завтра? После этой беседы, я все вам подробно расскажу.

— Полагаю, что можно. Но завтра это будет в последний раз.

— Получилось? — доктор вскочил с места, — вы общались с ним? Расскажите мне, пожалуйста!

— Договорились, доктор, — Матвей снял халат и, сложив его, протянул его доктору.

Секунду писатель поколебался. Он хотел рассказать доктору о ночном кошмаре, но передумав, попрощался и вышел из кабинета.

3

Мозг укладывал по полочкам рассказ старика. Воображение рисовало перед глазами картины прошлого. Напряжение было настолько поглощающим, что костяшки пальцев хрустнули от сильного сжатия руля.

Матвей выехал на набережную и оставил машину на парковке. От реки дул приятный свежий ветер. Спокойная обстановка, чтобы разобраться с мыслями была как нельзя кстати. Матвей купил бутылку кока-колы и устроился на скамейке.

— Привет! Не отвлекаю? — Виктор жевал, вероятнее всего, это был его любимый хот-дог.

— Вот сукин сын! — журналист снова засмеялся.

— Слушай, я узнал настоящие имена выживших. Тебе это еще интересно?

— Да, конечно!

Это была известная вредная привычка журналиста. Матвей представил себе парня, перекусывающего на ходу, и одновременно разговаривающего по телефону.

Виктор поперхнулся.

Попрощавшись, Матвей нажал кнопку сброса и засунул телефон обратно.

— Пиши, Карина Абдуразакова и Эмиль Аскаров. Как дела-то у тебя?

— Нет, не отвлекаешь. Ты так и не научился сидеть во время принятия пищи?

— Фантастика!.. Как тебе это удалось, черт тебя подери?! — показалось, что от изумления журналист выронил из рук ход-дог.

Во внутреннем кармане запиликал телефон.

— Я общался с подозреваемым. Вот теперь сижу на набережной, пью колу и нахожусь под впечатлением, — Матвей прижал телефон плечом к уху и закрыл бутылку.

— Нарядился медбратом. Как ты любил говорить, вступил в сговор с кем надо. И «вуаля», мне доверили поставить клизму серийному убийце и попутно взять интервью.

В трубке послышался звонкий смех.

4

— Извините, пожалуйста! — Матвей стоял рядом у окошка будки охранника.

Толстый мужчина разгадывал кроссворд. Казалось, пуговицы его тесной рубашки вот-вот слетят с петель. Его занятие овладело им так, что он не обратил внимания на писателя.

— После того как на его экспедицию напал маньяк-отшельник?

— Я писатель Матвей Данилевский, — парень протянул руку, — я ищу Эмиля Аскарова, мне сказали, что вы можете мне помочь.

Профессор прикусил нижнюю губу.

К старику подошел один из мужчин, несший носилки и протянул планшет с бланком. Он указал жирным пальцем на строчку, на которой нужно было поставить подпись.

Матвей выехал домой. Он был уверен, профессор лгал, когда говорил, что не знает, где сейчас Эмиль Аскаров. Уверенность в том, что ученые регулярно общаются, возможно, даже вместе пьют водку или смотрят футбол, укрепилась. Может даже сегодня вечером, они будут обсуждать визит любопытного журналиста, возомнившего себя неординарным писателем.

— Аудитория 209. Через двадцать минут последняя лекция в этом семестре, — пробубнил он и вновь прильнул к газете, вписывая в квадраты угаданное слово.

— Я не студент… Добрый день, профессор. Я по одному важному делу, — Матвей взглянул на уборщицу, намекая на желание поговорить тет-а-тет.

Охранник бросил короткий взгляд на журнал выдачи ключей.

— Именно. Говорят, последователи маньяка хотели завершить начатое «мессией преисподней» дело, и подожгли дом геолога. Следили за членами его семьи. После этого он переехал и сменил несколько вузов, в которых преподавал. А собственно, чем геолог может помочь писателю?

— Как ваша фамилия?! — высунул голову из окошечка.

— Я не общался с ним уже три года. После одного несчастного случая он пропал, и мы даже не созваниваемся, — Маревский отвел глаза.

У подъезда собралось множество людей. В основном, это были жильцы дома. «Наверное, кто-то сбросил из окна домашнее животное» — подумал Матвей. Он подошел к старику Извинитечтояквамобращаюсь, стоявшему особняком от толпы. «Диверсант» курил дешевую сигарету без фильтра, испуская едкий, густой дым.

Дверь в аудиторию была распахнута. Мужчина в элегантном костюме и изящных очках на переносице сидел за столом и читал. Аудитория утопала в лучах летнего солнца. Между столами, закинутых на ними стульями, сновала уборщица. Услышав шаги, мужчина поднял голову.

— Хм, занятно. Интересная тема, — профессор кивнул, — жаль, что я вам нечем не смог помочь. — Профессор вернулся в аудиторию, на задних рядах которой начали занимать свои места студенты.

— Добрый день! Лекция еще только через двадцать минут, — произнес он и вернулся к чтению.

— Добрый день! — чуть громче произнес Матвей, — я ищу профессора Маревского.

— Я пишу книгу, основанную на этих событиях, — Матвей почувствовал себя весьма неловко. Он сейчас был не писателем, а вновь, пронырливым журналистом, всюду сующим свой нос.

— А вы откуда знаете? — изумился Матвей.

— Вот и я остался один. Хотя… Когда и при Клавке один был. Мамка когда слегла, за день до смерти, наказывала ей, чтобы она заботилась обо мне. А получилось наоборот. Несколько лет думала, что я мужик посторонний, с намерениями пошлыми и не подпускала к себе. Да еще и «кляузы» на меня в жилконтору писала.

Профессор встал из-за стола. Он оказался очень высоким — на целую голову выше Матвея. Он подошел к двери и, сняв очки, начал протирать их белым платком.

— Ну как же, — старик удивленно взглянул на писателя. — Сестра моя. Слушай, Би-би-си (старик всех работников СМИ называл только так), одолжи до пенсии на поминки, сколько не жалко?

Он уже чувствовал эту искру, грозившую перерасти в грандиозный пожар. Предвкушения удовольствия сильно томило: чашка дымящегося кофе, мягкое кресло за письменным столом и слова. Слова, собирающиеся в предложения и ложащиеся ровным шрифтом четырнадцатого размера на листе текстового редактора WORD. Это было особое таинство, и как полагал Матвей, о котором знают только те, кто испытывал эти чувства когда-либо.

Искать Карину, чтобы мучить ее глупыми, навязчивыми расспросами ради правдивости и реалистичности повествования, было крайне глупым и жестоким. Матвей уже искренне жалел, что ездил в институт. Но намерение ехать к старику было твердым. Писатель подумал, что неплохо было бы вернуться домой, и поразмышлять над вопросами, которые он завтра задаст старику.

— Чем могу быть вам полезен?

— Спасибо, — Матвей направился к лестнице.

Но Матвей всегда чувствовал ложь, особенно вынужденную. Тем более в исполнении людей, делающих это крайне редко и потому не очень удачно. Его бесило, когда собеседник избегал взгляда в глаза.

Прорезав толпу, двое мужчин в серых брезентовых халатах, вынесли на носилках тело и погрузили в фургон. Тело с головой было покрыто полотном того же цвета, что и халаты мужчин.

Матвей грустно улыбнулся и протянул деньги. Он никогда не давал ему на выпивку, но сейчас был особенный случай. Старик в благодарность кивнул и засунул купюру во внешний карман клетчатой рубашки.

Вернув планшетку, старик уселся на низкий металлический забор. Матвей легонько похлопал Пучка по плечу и направился домой. Он вновь задумался над тем, что чувствуют одинокие люди.

— Вот и Клавка померла, — произнес он, — шла себе и вдруг упала на ровном месте.

— Болела много, — старик ловко метнул окурок в бетонную урну, — в последнее время совсем плоха стала. Имена забывала, этаж путала, меня не признавала… Памяти не стало. Да и сердце пошаливало.

— Романцев! Олег Иванович! — выкрикнул Матвей имя легендарного тренера московского «Спартака» и, не разворачиваясь, продолжил идти. Довольный охранник скрылся в окошечке словно енот, юркнувший в норку.

5

Матвей проснулся на клавиатуре. Перед глазами мелькала заставка режима ожидания. Водопровод строился, наверное, уже в тысячный раз. От легкого толчка мышки на мониторе появилась белизна листа. Он написал достаточно много, прежде чем опустил голову на сложенные руки. Писатель прокрутил два десятка страниц, и, сохранив файл, выключил компьютер.

Остывший кофе приятно смочил горло. Матвей выглянул в окно. Старик сидел на том же месте, но рядом с ним лежал венок. Он сжимал его ленту в руке, глядя куда-то вдаль. Его состояние было похоже на глубокий ступор, чем на простую задумчивость.

— Начисли грамм пятьдесят. Не погреметь же вышел? Или так и будем сидеть? — Пучок неожиданно оживился и посмотрел на Матвея.

Она заболела желтухой. Это был пятидесятый… или пятьдесят первый. Я не мог навещать ее, до райцентра было километров сорок, учебу прогуливать мне не разрешили бы даже и для такого дела. Отец рассказывал, что она вся желтая как мать-и-мачеха. Клавка пролежала в больнице около месяца. Ну, мы хотели приятное сделать к ее возвращению. Обои новые поклеили, потолок побелили. С отцом новую кровать ей сколотили. Ну, когда заносили в комнату, нечаянно скинули горшок на пол. Матушка пересадила цветок в маленькое ведерко. Поставила его на подоконник ближе к свету. А он возьми и высохни!.. Клавка вернулась исхудавшим стручком. Глаза ее из орбит вылезли, как будто ей по затылку лопатой дали, щеки впали. Через живот можно было позвоночник пощупать. Как переступила за порог, так сразу к подоконнику бросилась.

— Даром брать неудобно как-то. С меня еще одна, — Матвей кинул в урну опустевшую бутылку, — я зайду как-нибудь.

Матвею сильно нравилась эта куртка. Он не хотел думать об этом, но более сильной причиной этого было то обстоятельство, что он купил ее сам. Без участия Анны, считавшей, что у нее безупречный вкус. Безусловно, в этом она была права. Соответствие последним тенденциям моды при выборе было последним критерием для Матвея. Честно говоря, плевать он хотел на эти тенденции. Куртка была невероятно удобной и теплой, и это было главным.

— Прямо здесь?

Старик разглядывал венок, поглаживая лепестки искусственных цветов, широкую черную ленту. Он едва уловимо покачал головой.