Шрамы на сердце (авторская редактура)

Писатель потеребил ламинированную бумажку и засунул ее во внутренний карман. Он решил поразмышлять о необходимости поисков дома, расположившись в своем кресле. Сплюнув сигарету, Виктор закрыл окно и повернул ключ зажигания.

«Абонент отключен или находится вне зоны действия сети».

Матвей бросил мобильник на сидение и выехал на проезжую часть.

3

Порой кажется, что врачи психиатрических клиник походят на своих пациентов. Можно лишь предполагать, что кроится за вкрадчивым голосом, тщательно подобранными словами и простодушной, на первый взгляд, улыбкой.

Главный врач встретил Матвея в вестибюле. На его лице была глупая улыбка, пробуждающая желание стереть ее хорошим апперкотом или хуком слева. Человек, представившийся доктором Шуваловым, пригласил писателя в свой кабинет.

Стены коридоров были выкрашены в голубые, небесные тона. Из дверей, то и дело, выглядывали люди. Некоторые улыбались и махали Матвею рукой.

— Что вас привело к нам? — Спросил Шувалов, предлагая присесть на стул, напротив своего рабочего стола. — Кстати, пока мы не начали разговор… Ваша Екатерина необыкновенно похожа на мою первую жену. А старший сын?… Одно разочарование — как можно так поступить с отцом. Потрясающая история! А какие характеры! «Бесконечный рассвет» с недавнего времени стал моей настольной книги.

— Спасибо, — Матвей смутился.

— Ну, так рассказывайте, милейший Матвей Алексеевич, что вас привело ко мне? — доктор все так же глупо улыбался и часто моргал глазами.

— Я работаю над новой книгой, и собираю рабочий материал…

За дверью послышался шорох. Шувалов медленно встал со стула. На его лице была все та же улыбка. Он резко опустил косяк и распахнул дверь. На пол с шумным грохотом упал высоченный парень.

— Ну, Юрий Николаевич!.. Опять вы за свое? Мы же с вами об этом неоднократно говорили и вы мне даже обещали, что не будете подслушивать. Милейший мой, подслушивать, не хорошо, — доктор помог встать парню на ноги, — идите к себе, вам нужно больше отдыхать.

Парень размашисто кивал головой и улыбался примерно так же, как это делал Шувалов. Из уголка его рта вытекала тонкая слюна, которую он вытер рукавом.

— Я н-не к вам, — он нагнул голову, словно провинившийся ребенок и посмотрел на Матвея, — он п-поговорит с вами… он в-вам все р-расскажет…

— Ну, все, милейший Юрий Николаевич, — доктор вышел из кабинета и прикрыл дверь, — Юлечка! — доктор окликнул проходившую мимо медсестру, проводите, пожалуйста, Юрия Николаевича в его палату и позаботьтесь, чтобы его никто не тревожил, — он развернулся вернулся за стол. — Итак, мы остановились на том, что вы пишете новую книгу, — он положил руки на стол и скрестил пальцы.

— Да. Я хотел бы встретиться с одним из ваших пациентов и взять у него интервью. Его зовут Прохор Двинин.

Улыбка исчезла с лица доктора, и выражение его лица стало тревожным. Он вновь часто заморгал.

— А почему именно этот пациент? — доктор едва уловимо заикался и заметно растерялся. — У нас есть много людей, чьи судьбы поражают и могут стать основой для неплохого сюжета.

— Мне интересен именно этот пациент, доктор. Вы позволите мне с ним пообщаться?

— Это особый пациент. Он под круглосуточной охраной. Если я дам добро, вас все равно к нему не пустят. Нам запретили давать комментарии прессе, а тем более пускать к нему журналистов. А насколько я знаю, вы еще работаете и в газете. Я ведь прав? При всей моем почтении к вашему таланту, поймите меня правильно, у меня могут быть серьезные неприятности.

— Уверяю вас, это исключительно для книги. О моем визите сюда никто не узнает. Поверьте, для меня это очень важно.

— Завтра в восемь утра. Подойдите заблаговременно. К половине седьмого — к началу смены, — доктор встал со стула, давая понять, что разговор закончен, — зайдете со служебного входа.

— Пока не за что. Я вас провожу.

— Как я уже говорил, палата охраняется круглосуточно, — последнее слово доктор произнес по слогам, — времена нынче страшные. Люди находятся под сильным воздействием масс-медиа. Как только в прессу просочились первые новости о «хозяине тайги» у него появилось масса подражателей и одновременно, врагов. По краю прокатилась волна поджогов, помните? Есть секты, в которых огонь ассоциируется с адом и возводится в культ. И не мудрено, что Двинин стал воплощением Сатаны. Это еще полбеды. Говоря о врагах. За два года на его жизнь покушались двенадцать раз.

Матвей с огромным удовольствием покинул здание клиники. Несмотря на все старания архитекторов, такие здания, как правило, получаются весьма мрачными и уродливыми. От них веет тяжелой энергетикой и холодом. Хотя по-другому и быть не может. Разве может, допустим, хоспис или морг выглядеть как воскресная школа или ночной клуб?

Матвей бросил короткий взгляд на клинику и отправился домой.

— Ну, во-первых, с собой у вас не будет никаких диктофонов, микрофонов, ни ручки, ни блокнота. Никаких шпионских штучек. Детектор сработает, и вы попадетесь. У вас не будет ничего. У вас будет ровно сорок две минуты. Потом объясню почему. Во-вторых, извиняюсь за наглость, но ничего не могу с собой поделать, — на лице доктора вновь появилась глупая улыбка, — я буду одним из первых, кто получит рукопись вашей новой книги.

— Замечательно, большое вам спасибо.

— Интересно, что это за условия? — спросил Матвей, нащупав в кармане бумажник.

У меня есть одна идея, — доктор заговорщически перешел на шепот, но я смогу устроить встречу при двух условиях.

— Я согласен. Когда? — Матвей почувствовал необыкновенное удовлетворение от первой победы.

4

Ночью Матвею приснился кошмарный сон. Старик с изуродованным лицом склонился над ним, лежащим в постели. Его цепкие руки вцепились в челюсть и разжали ее. Жесткие седые волосы кололи лицо Матвея. Старик открыл рот, обнажив гнилые и редкие зубы. Из широко раскрытой пасти выползали маленькие белесые насекомые и вываливались наружу. Поток становился плотнее. Вскоре Матвей лежал на движущемся покрывале. Насекомые заползали ему в рот и нос, пробираясь в глубины его парализованного тела.

Липкая паутина кошмара все еще опутывала его разум, когда мужчина, озираясь, провел рукой по простыне и затем закрыл лицо. Стрелки часов показывали половину восьмого. Где-то внизу живота пульсировала артерия.

Матвей прошел на кухню и выпил стакан воды. Кошмар разогнал все остатки желания выспаться. Холодный пол обжигал ноги. Мелкая дрожь мучила тело, напоминая о насекомых из сна.

По телевизору показывали комедию о французских жандармах.

«То, что надо!» — подумал Матвей и устроился в кресле. Луи де Фюнес был подходящей компанией для остатка ночи.

5

Сон пришел вновь только перед самым рассветом. Повисшая в воздухе рука выронила пульт (локоть держался на поручне кресла). Грохот разбудил Матвея.

Он прошел по комнате, залитой лучами утреннего солнца, и распахнул окна. Свежий воздух потрепал настенный календарь и пролистал журнал на столе. Будильник, одиноко лежавший на полу, должен был зазвонить еще только через полчаса.

Аня надевала его рубашку на голое тело (она смотрелась в них просто великолепно) и выходила на кухню. Прежде чем заваривать кофе, она открывала окна и впускала в их семейное гнездышко утренний ветер, теребивший ее волосы и подол рубашки, делая ее невообразимо очаровательной.

Матвей почувствовал во рту вкус свежезаваренного кофе и потянулся на кухню. Когда-то это было любимой традицией. Кофе на рассвете после прекрасного утреннего секса (господи, по воскресениям они занимались любовью два, а то и три часа после пробуждения) был больше чем привычкой. Это был своеобразный обряд или ритуал, без которого день был бы напрасным.

6

Доктор Шувалов встретил Матвея у служебного входа. Дрожавшие губы и бегавшие глаза выдавали его волнение. Но глупая улыбка не сходила с его лица и казалась вымученной.

— Сорок две минуты он будет под системой, в процедурной палате, — сказал он, и протянул писателю колпак и халат светло-зеленого цвета.

— Где ваша планшетка? — доктор ждал его у своего кабинета.

Вскочив на ноги, Матвей направился к двери. Перед тем как выйти из туалета, он еще раз посмотрел на зеркало.

Собственный крик привел его в чувство. Осознание того, что пальцы шевелятся, и страшное видение уже отступило, пришло не сразу. Ровная зеркальная гладь, ставшая свидетелем минутного сумасшествия, отражала лежавшего на полу мужчину, с широко раскрытыми глазами и растопыренными пальцами.

— Ладно, слушайте! Сейчас будете сопровождать меня на обходе. Останетесь с медсестрой у его палаты — я дам вам поручение. Не забудьте, что я вам сказал об этажерке — не забудьте оставить планшетку. Все практиканты носят такие. И старайтесь вести себя естественно. Старайтесь не смотреть на охрану. Запомните, все окружающее вас — привычно до тошноты. Договорились?

Необыкновенная тишина металась между светло-голубыми стенами широкого коридора. Где-то сталью скрипнула дверь. В одной из палат кто-то разразился диким кашлем. В другой на несколько секунд открыл кран с водой. Матвею показалось, что он слышит, как кто-то стряхивает с рук капли в раковину. Он представил себе, как душевнобольной в больничной пижаме тянется к полотенцу и вытирает влажное лицо и ладони. Звук шаркающих по линолеуму тапочек эхом доносился с отдаленного крыла клиники.

— Старик с трудом передвигается. Для правдоподобности я дам вам планшетку, не забудьте перед тем, как войти в палату, оставить ее на этажерке, справа от двери. Обычно с рядом ним в процедурной палате находится медсестра, которая наблюдает за тем, чтобы давление и пульс были стабильными. Надеюсь вы не вызовете подозрений. У нас тут часто бывают практиканты и все к ним привыкли, — доктор по-отцовски поправил Матвею воротник. — Ну, все, пойдемте! Будьте предельно собраны, и делайте вид, что вы отлично понимаете все, что слышите и все окружающее для вас привычно.

Четыре чашки кофе начали напоминать о себе. Переполненный мочевой пузырь сковывал движения, превращая писателя в беспомощную марионетку физической потребности. Увидев дверь с буквой «М», Матвей едва не воскликнул от радости.

На стене висело огромное зеркало, обрамленное искусно обтесанным деревом. После того как спустил воду, Матвей осмотрел себя с ног до головы и поправил колпак. Что-то было в этой одежде бесчеловечное и жестокое. Он почувствовал себя санитаром, вынужденным усмирять душевнобольных резиновой дубинкой или уколом. Сиюминутное желание скинуть халат и уехать домой было с легкостью подавлено. Матвей закрыл лицо руками и начал глубоко дышать, пытаясь освободиться от напряжения и волнения.

— Я думал, они будут белыми, — проговорил Матвей, переодеваясь в медбрата.

Он отскочил от зеркала и, споткнувшись, упал на холодный пол. С зеркала на него смотрел седовласый старик с обезображенным лицом. Он стоял посередине огромной кучи копошившихся белесых насекомых.

Старик начал двигаться к Матвею, опровергая предположение. Писатель попытался встать на ноги, но не мог сдвинуться с места. Короткий взгляд на пол и парня охватил ужас — кисть вросла в плитку, распустив корни-пальцы. Матвей зажмурился, стиснул зубы и попытался выдернуть руку.

— Помилуйте, Матвей Алексеевич, двадцать первый век за окном, вы же не пекарь и не хирург. Вы санитар психиатрической клиники.

— Не нужно. Я сам заберу ее позже, вам выдам другую, — доктор буквально втолкнул писателя в кабинет и взглянул ему в глаза. — Вы себя хорошо чувствуете? Может, стоит все отменить?

— Знаете, — доктор говорил еле слышно, — с тех пор как этот старик появился здесь, мне часто снится один и тот же сон. Мне снится, что я лежу в своей кровати, но рядом нет моей жены. К моей постели подходит этот старик и склоняется надо мной. Я не могу пошевелить ногами или руками. Своими руками он разжимает мою челюсть, открывает свой рот, из которого вываливаются жуки и они… Это ужасно…

— Я в норме, доктор. Легкое недомогание… Вчера переутомился на солнце и перебрал с пивом. Со мной все хорошо…

— Вы уверены?

Матвей коротко кивнул, и пошел вслед за доктором. На ходу он придвинул маску, прикрыв рот.

— Абсолютно. Я в норме.

— Черт… Там в туалете, в зеркале… То есть, я почувствовал себя плохо, и забыл ее там возле раковины. Я схожу за ней, — Матвей хотел развернуться, но доктор взял из его рук ключи и кивнул головой в сторону кабинета.

— Подойдете к моему кабинету, и не забудьте надеть маску, когда будете прогуливаться здесь без меня, — негромко произнес доктор и протянул ключи от служебного туалета.

Такие моменты любят «смаковать» голливудские режиссеры в своих готических фильмах ужасов и достаточно давно довели эти сцены в апофеозные штампы. Но в осязаемой реальности гамма противоречивых чувств и эмоций терзают так, что начинает казаться: ни один постановщик не смог глубоко передать это чудовищное напряжение и пьянящий азарт. Череп, наверное, вот-вот лопнет от неустанно пульсирующей в висках крови.

Матвей хотел закричать, но его голос не растекался по воздуху. Парень взглянул на свое отражение. Рот был стянут грубыми черными швами.

— Скажите мне, он не опасен?

Писатель отдышался и отряхнул грязь с халата.

7

— Здравствуйте, милейший Юрий Николаевич! — доктор вошел в очередную палату, — как аппетит, как вам спится?

— Х-х-орошо, доктор, — мужчина, накануне пытавшийся подслушать разговор в кабинете, сильно заикался. Он сидел на краю кровати и слегка покачивался. — С-с-сегодня, очень х-х-орошо. Перловка вкусная была. И компот! — пациент захлопал в ладоши.

Палата № 17 — шизофрения — кислород, ванны. Каша-Масло!»

«палата № 16 — расстройство психики, рассеянный склероз — кислород, эвкалиптовое масло.

— Вот и замечательно, милейший, милейший Юрий Николаевич! Старайтесь много не думать. Больше спите. Не читайте много. Принимайте лекарства, которые вам дают медсестры, они очень полезны для вас. Хорошо?

— Ну, это дело поправимое, голубчик! Обязательно исправим. Так ведь, Никодим Сергеевич? — доктор обратился к одному из мужчин. — В каше обязательно должно быть масло. Так-с, пойдемте дальше, господа. Всего хорошего, милейший Юрий Николаевич.

Ровный почерк писателя был достаточно мелким и осознанно не разборчив, благодаря крючковатым загогулинам. Ухмыльнувшись, охранник отошел.

— А-а! Вспомнил! К-кашу д-д-давали б-б-ез масла! Доктор, б-б-ез м-масла б-была! — мужчина старался говорить быстрее, отчего начинал заикаться сильнее.

Люди вышли из палаты. Звуки шаркающей обуви эхом разносились по лабиринтам коридоров. Сердце Матвея начала биться баскетбольной чеканкой. Два высоких парня в форме цвета хаки встали с кресел, когда к узкому окошку палаты № 18 подошел обход. Они поочередно взглянули на каждого из подошедших служителей Эскулапа. Один из них взглянул на планшетку Матвея.

— Кислород, ванны… Курс лечения прежний, — проговорил доктор, закрываю тоненькую папочку с паспортной фотографией больного на обложке. — Жалобы, милейший Юрий Николаевич, у вас есть?

Мужчина оглядел сопровождавших доктора медсестер и санитаров. Узнав Матвея, он рассеянно улыбнулся и подмигнул ему.

Матвей сделал запись: «Палата № 18».

Мужчина пожал плечами.

— Здесь как обычно. Наш особый пациент. Двести грамм глюкозы, обработка помещения, физраствор и электрофорез. Надечка, Григорий Петрович (доктор взглянул на Матвея) отвезите милей… — доктор осекся, — пациента в процедурную палату. Не забудьте измерить уровень сахара в крови. Так, господа! Пойдемте дальше!

8

Это был один из тех моментов, когда хочется провалиться сквозь землю или испарится. Матвей стоял в процедурной палате рядом с кушеткой старика. Данилевский не знал, куда деть руки, освободившиеся от планшетки.

Медсестра установила капельницу и поправила одеяло. Старик уже был не похож на человека, изображенного на фотографии, показанной по новостям. Голова была обрита наголо. Лицо старика было чрезвычайно бледным и худым. Он лежал на кушетке и глядел в потолок. На вопрос медсестры «Не больно?», старик покачал головой.

— А откуда вы, и этот пациент… из соседней палаты знали, что… я приду? — опешивший на миг парень с трудом подобрал слова.

— Доктор говорит, что если человек совершает плохие поступки, я бы сказал очень плохие поступки, такие как те, что совершил я, то причины такого поведения нужно искать в детстве. Наверно, вы к этому ведете, писатель Матвей Данилевский. Ну, черт с вами, я расскажу. Расскажу, сколько успею, и не только о детстве. У меня есть просьба. Поговорите с доктором, может мне разрешат смотреть футбол?

— Что вы можете знать об одиночестве? — старик изменился в лице и его голос дрогнул. — Что вы знаете об одиночестве?

— Книги — это хорошо. Неужели вы не могли выбрать другой темы? — старик снова улыбнулся.

— Вы хотите написать книгу о жестоком серийном убийце? — в голосе старика читалась ирония. Он оскалился в скудной улыбке, обнажив несколько уцелевших, черных зубов.

— Уверен, доктор, сказал вам, что я охотливо беседую, — старик отвел взгляд обратно на потолок, — так и есть. Я мечтал об этом лет семьдесят. А меня заперли в палату с решетками. Слава Богу, кормят прилично, и радио дают слушать. Это блаженство. Люди изобрели телевизор. Превосходная вещь. Разрешили его смотреть. Мне нравится смотреть фильмы про разведчиков. Про космос. Мне нравятся старые комедии. Они такие смешные. Раньше газеты читал, но глаза очень плохо видят. Окулист вчера приходил, очки прописал, сказали, сегодня купят. Добрые люди. И доктор добрый. Вы ведь не доктор и не санитар. Что вам нужно?

Матвей поколебался.

— Растерялись? Предполагаю, что вы уже жалеете о том, что решили прийти сюда. Я вас ждал, — старик смотрел на Матвея.

— Ничего. Поэтому я и здесь. Вы мне поможете?

— Нет, я пишу книгу об одиноком человеке.

— Хорошо. Наверное, вы хороший писатель. Если доктор пустил вас ко мне, значит вы еще и хороший человек, и у вас нет плохих мыслей. У нас мало времени, а я все болтаю, давайте начнем. Что вам интересно узнать?

— Он подслушал ваш разговор с доктором по параллельному телефону, а потом напел мне. Наши палаты соединены одним нехитрым устройством связи из воска и пластиковых стаканов, только пусть это останется нашим маленьким секретом. Вы предполагали, что за этим кроется что-то мистическое?

— Наверное, да.