Вернулся солдат с войны

И ведь насыплет, урод эдакий!

Губари замолкают, раздавленные властью выводного, и начинают придумывать планы мести, один другого страшнее и несбыточней.

И - вот она!

Встреча в горах.

О которой мечтали и грезили.

Вчерашнего строгого до ужаса и образцового до отвращения выводного замкомзвод привозит на глухую дальнюю позицию в одних тапочках, без ремня и оружия:

- Берите его, пацаны. Он - ваш.

На полтыщи километров вокруг - ни одного трибунала, ни одного особиста. Никто ничего не узнает. Жутко даже представить себе, что вытворят вчерашние губари на таком строгом и таком глупом военнослужащем. Хорошо, если крепко изобьют. Неплохо, если будут бить несколько дней кряду и дальше - от случая к случаю до конца службы. Скорее всего зачмырят, туда ему и дорога, но и это пережить можно. Гораздо хуже, если сделают инвалидом и совсем уж никуда не годится, если убьют и прикопают под склоном сопки.

Даже не станут списывать на "боевые потери", чтоб родителям такого гнусного урода посмертная медалька не досталась.

- Сбежал в банду, - скажут особистам, - Как есть утёк. Ищите ветра в поле.

Возможность самим, без вмешательства государственных карательных органов, разбираться с негодяями - это и есть свобода.

В Шибиргане она бала полная.

На Высоте 525 - абсолютная.

За этой позицией больше не было советских войск на сотни километров. За этой позицией была долина Аксай, за долиной - горы, а у подножия сопки проходила караванная тропа, по которой душманы возили всё, что им нужно, нисколько не стесняясь присутствием шурави. Силы душманов и силы шурави были сильно неравные в пользу коренных аборигенов и в обострении отношений не была заинтересована ни одна из сторон.

Мой внешний вид - тапочки на ногах, пилотка на голове и отсутствие ремня - всё рассказали обо мне подробней сопроводительного письма. Пацаны уже знали меня по несению службы на губе и теперь видели, что не ошиблись во мне: к ним на позицию для дальнейшего прохождения службы в звании сержанта Сухопутных войск и черпака Советской Армии прибыл гвардии раздолбай Советского Союза!

Всякое уныние тут же было стёрто с лиц и началось всеобщее ликование по случаю пополнения рядов черпаческого сословия. Мне разрешили кинуть вещмешок на мою постель в землянке и чуть не силой поволокли в дальний капонир, в котором был вкопан танк Т-62. Помимо вспомогательной функции усиления позиции огневой мощью, танк имел основное назначение - в нем ставили брагу. Вспомогательная функция на моей памяти не была использована ни разу, зато основную танк отрабатывал постоянно и на все сто. Ни один проверяющий шакал не забдил запретного алкоголя: инспектируя позицию, до этого танка вообще мало кто добредал, а уж пачкаться, взбираясь на него, и открывать люки, из которых пёрло солярой и дрожжами, и вовсе никому в голову не приходило.

Тридцатишестилитровый термос был извлечен из недр и поставлен на броню танка. Башня служила нам столом и вокруг этого стола собрались старослужащие Высоты 525.

Виночерпий зачерпнул кружку и как самому уважаемому солдату протянул ее Хизарю. Хизарь принял ее с большим достоинством и, обняв меня, как своего заменщика, одной рукой, стал произносить витиеватый кавказский тост:

- Дед моего деда говорил...

Судя по неторопливой размеренности, с которой замкомзвод начал тост, и той многозначительности, с которой он произносил каждое слово, будто чеканил золотую монету, тост грозил затянуться минут на сорок. Пацаны не впервые бухали с Хизарем и выслушивали уже не первый его тост, поэтому в термос тут же нырнула кружка-дублёр, вынырнула налитой брагой и пошла гулять по кругу.

Когда Хизарь закончил, повернувшись ко мне:

- ... и этот бокал я хочу выпить за нашего дорогого друга Андрея!

полная кружка браги пришла ко мне в третий раз и глаза уже блестели влажным блеском от трогательных чувств, нахлынувших на меня после первых двух.

Мою встречу отметили до улёта.

В небо.

Разумеется, брага не может тягаться по крепости с лосьоном, но на позиции чарса было больше, чем в полку и он был свежий. Чарс нас добил и оторвал от земли: ледяные спицы с разных сторон воткнулись в мозг и стерли понимание воинского долга.

Я улетел.

Проведем рекогносцировку.

На удалении трех-четырех километров от КП роты вдоль горизонта стоит огромная сопка. Высокая и с крутыми склонами. Длина сопки полтора километра. Ширина гребня более ста метров. Гребень почти плоский. На этом гребне, если смотреть со стороны КП, справа разбита позиция третьего взвода. На противоположном левом конце сопки стоит небольшая глиняная крепость Царандоя. В этой крепости несут службу сарбозы - переодетые в туземную военную форму обезьяны. Несут ее так крепко, что на моей памяти этот пост вырезали подчистую два раза.

Без единого выстрела.

Зашли и перерезали.

Спят, заразы.

Помолятся на ночь - и на массу.

Сарбозов там человек восемнадцать и у них всегда можно поменять что-нибудь на что-нибудь. Старые дырявые сапоги на четыре палочки чарса. Каждой палочки хватит на шесть жирных косяков, от которых сносит крышу и уносит в небо. Старых сапог у нас много. Их три раза в год меняют. Еще у нас есть старые хэбэшки, шапки и бушлаты. Носить это старье не будет даже распоследний чмошник, а сарбозам самое то - их форма еще чмошнее, чем подменка третьего срока, в которой шесть дембелей умерло. Если одних сарбозов вырежут, то на их место присылают новых. Так что знакомиться и дружить с аборигенами мы не успеваем. Какой смысл запоминать имена и лица, если их всё равно под нож свои же земляки пустят? Можно сказать, что постоянные контакты между советской позицией и афганской крепостью отсутствуют.

Пехота несет свою службу бодро, бдительно, ничем не отвлекаясь. За сон на посту - приклад об башку разобьют. Пример сна на посту у всех перед глазами. Наши соседи спят и их режут. Нам страшно быть зарезанными и мы не спим.

Ни днем, ни ночью.

И днем и ночью на позиции есть минимум шесть человек, которые не спят, а рубят фишку.

На позиции стоит взвод пехоты - восемнадцать человек по штату. В наличии всегда меньше. Так как пехотинцев больше, чем всех остальных вместе взятых, основные тут - пехотинцы.

Пехота усилена двумя расчетами миномета - это еще восемь солдат и лейтенант. Минометы нам очень кстати. С минометами не так страшно. С миномётами можно смело отмахиваться с господствующей высоты хоть от полтыщи духов.

Пьяный танк - штука грозная, но бестолковая. Малый угол наклона пушки не позволяет стрелять вниз, с сопки по караванной тропе. Единственно, с того танка можно в щепки разнести нашу позицию фугасами, если ее захватят духи. Еще к пьяному танку прилагается экипаж - командир и механ. Всего народу плюс-минус тридцать человек с двумя офицерами во главе. Старший позиции - командир третьего взвода старший лейтенант Колпаков в отпуске в Союзе. Вместо него старшим остался Хизарь. Командир минометчиков лейтенант Рочкован прибыл из Союза за день до убытия Колпака в отпуск и, понятное дело, старшим быть оставлен не мог - он бы нам тут накомандовал. Другого шакала вместо Колпака присылать не стали - офицеров не напасешься. Старший сержант Хизриев - лучший вариант. Добросовестный, авторитетный, опытный... жопорванец. Колпак сорвался в Союз с той колонной, на которой я прибыл, так что встретиться-расцеловаться не довелось.

Разминулись в пути.

Повезло ему.

Про командира взвода мне сказали, что он - Колпак и мне этого было достаточно.

Старший тут - Хизарь.

Что при Колпаке, что без Колпака.

Хизарь командует, Колпак поддакивает. Хизарь старше Колпака возрастом. Рядом со взрослым замкомзводом Колпак выглядит прыщавым подростком. Заметно, что Хизарь давит старлея морально - шакал полностью парализован чеченцем.

Это хорошо.

Я - за Хизаря!

Хизарь - солдат, дед. Не шакал. Он служит в Афгане дольше всех, он опытнее и по возрасту, и по сроку службы. Военную науку он постигал не в училище, а с азов - с ашхабадской учебки, с духовенства. Роднит то, что мы с ним с Первого городка Ашхабада - казармы связи и пехоты стоят рядом. Дисциплину Хизарь держит железную - его слово закон. Солдаты не станут так слушаться шакала, как слушаются деда. Ротный может быть спокоен за Высоту - без всяких шакалов одного Хизаря хватит, чтобы наладить тут службу.

В земле вырыта просторная землянка. В землянке два выхода, в противоположных концах. Так что под обстрелом мы по-любому выбежим - оба выхода под прицелом держать не получится. Если зайти в первый выход, то будет небольшой кубрик на четыре двухъярусные кровати. Это спальное помещение минометчиков. Дальше из снарядных ящиков сделана тесная выгородка на две койки. Это спальное помещение офицеров. Если пройти мимо выгородки, то попадешь в более просторный, чем у минометчиков, кубрик на девять коек. Тут живем мы, пехота и у нас свой отдельный выход, рядом с которым - вы не поверите - есть душ.

В земле прорыли боковое ответвление, куда можно зайти, сполоснуться. Наверху стоит металлическая емкость примерно на куб воды. Раз в три дня приезжает водовозка и заполняет все ёмкости, какие только есть на позиции. Так что вода - считана и целыми днями спасаться от жары, стоя под душем не получится. Совесть надо иметь - воды мало, а потеют много и потеют все. Значит, и мыться должны, пусть понемногу, но все, даже духи. Если духам не позволять мыться, то они подцепят мандавошек и поделятся ими со старослужащими. А ведь надо еще и постираться: потница - самое распространенное после дизентерии и мандавошек заболевание. Словом, вопрос воды - вопрос сложный и деликатный настолько, что я после службы на Высоте до конца жизни буду выходить из себя, если в доме бесцельно тонкой струйкой течет вода из-за небрежно закрытого крана.

Стены землянок укреплены рабицей и оштукатурены глиной. Сверху глину покрасили в светло-желтый цвет. Для уюта. Днем в землянке вполне светло. В стену рядом с выходом вмурованы неуставные, самодельные пирамиды для оружия. Поднялся с кровати, прошел мимо пирамиды, прицепил свой автомат, вышел. Зашел в землянку, поставил оружие в пирамиду, прошел и лёг. Удобно.

Свет во все помещения попадает через потолочные люки. Когда настилали перекрытие, поверх ямы-землянки кинули металлические трубы, на трубы настелили рабицу, из минометных ящиков выбили днища, поставили на рабицу, свободное пространство застелили черным плотным полиэтиленом и закидали песком В обычном состоянии крышки ящиков откинуты и дают свет и ток воздуха в нижние помещения. При приближении бури крышки закрываются, чтобы не сыпался песок. Песок, конечно сыпется - тут такие "афганцы" дуют, что только держись - но тогда он сыпется как из горсти, а не как с лопаты.

Электричества нет.

Свет ночью дают две лампы системы "Летучая Мышь", вроде той, что я прихватил на память в Талукане. Скажем мягко: слабовата иллюминация. Возле самой лампы ночью можно прочесть газетные заголовки, но не мелкие буквы. Койки и стены землянки вообще тонут в темноте.

Мрак.

Мрак и вилы.

Линия окопов на позиции имеет форму треугольника, в вершинах которой выкопаны капониры для боевой техники - пьяного танка, двух БТРов и одного БРДМ минометчиков. На каждую машину отрыто по два капонира - основной и запасной. В окопах оборудованы места для стрелков. На каждом оборудованном месте в песок вбит колышек с табличкой. На табличке - сектор обстрела, ориентиры и расстояние до ориентиров. Удобно выставлять прицельную планку. Если опыт есть - не промажешь.

Под сопкой - минное поле с противопехотными и сигнальными минами.

Перед минным полем - МЗП. Малозаметное препятствие. Путанка. Кольца сталистой проволоки, в которых путается нога. Не надо пробовать ходить по МЗП - проволока может ногу отрезать.

В МЗП и минном поле есть проходы, чтобы мы могли выходить в долину. Эти проходы держатся под вниманием круглосуточно.

В центре позиции стоит еще одна землянка - столовая. На один стол. Одновременно кушать могут десять человек, так что повар раздает пищу по три раза. Сначала кушают старослужащие пехоты, потом минометчики и танкисты, потом духи. Шакалы кушают тут же с кем им нравится - с пехотой, минометчиками или духами.

По этой позиции шарится группа старослужащих во главе с замкомзвода старшим сержантом Хизриевым. Хизарь снял хэбэ и обернулся медведем, обросшим густой шерстью, на которую Гусейн-оглы и тот посмотрел бы с уважением. По приколу Хизарь зажигалкой поджигает волосы у себя на груди и тут же смахивает огонь. Погасив огонь, снова поджигает. Волос на Хизаре много. Гореть не перегореть.

Попив браги и долбанув чарса на танке, следующий косяк мы решили взорвать на бэтэре. Потом долбанули возле цистерны с водой. Потом возле БРДМ. Потом вернулись на танк, догнались брагой и снова долбанули чарса. Мои гуси давно улетели и я передвигаюсь и действую на автопилоте - как все. Все пошли к БРДМ - и я со всеми. Пустили новый косяк по кругу - и я втягиваю себя дым, вперемешку с воздухом. Все потопали в землянку - и я потопал, пристроившись кому-то в спину.

За передвижениями старослужащих испуганно и недоуменно наблюдает лейтенант Рочкован. Летёха благоразумно держится на расстоянии и в контакт не вступает. Наши действия должны казаться безумными прибывшему третьего дня "только с КАМАЗа" лейтенанту: солдаты покурили на танке, потом покурили в другом месте, третьем, четвертом, ввалились в землянку, в полном изнеможении повалились на койки и снова стали курить.

Вводить зелёного летёху в курс и объяснять ему, что на улице мы долбили чарс, а в землянке закурили обыкновенный табак, дрянные солдатские сигареты "Донские" ростовской табачной фабрики, чтоб она сгорела - никто не стал. Послужит, поумнеет, сам до всего дойдёт.

Да и не командир он нам. Мы - пехота. Рочкован - минометчик. К тому же дух. Разные организации. Разные эмблемки в петлицах. Он и минометчикам не командир. Комбат первой минбанды капитан Аракелян, как мы позже узнали, отбирает у Рочкована его чековую получку. Отбирает точно так же, как старослужащие солдаты отбирают получку у солдат-духов, оставляя чек или два на подшиву и туалетные принадлежности. Зарплата командира взвода - двести семьдесят чеков. Или восемьсот десять рублей. Или пятьсот сорок долларов. Аракелян - старый капитан и дедушка по Афганскому стажу. Через полгода ему положен заменщик. В гробу он видал майорские погоны и генеральские звёзды. Обирая своих офицеров, Ара каждый месяц кладет в карман три тысячи рублей, если переводить на советские деньги. Отслужив два года в Афгане, капитан Аракелян обеспечил себя на всю оставшуюся жизнь деньгами в рублях и валюте. На хрена ему служить дальше? Что он, дурак, что ли? На хрена ему Советская Армия?

Шакал-дух, который отдает свою получку шакалу-деду, не может считаться командиром. Если шакала-духа не уважают сами шакалы и отбирают у него наличность, то как его будут уважать солдаты? Пусть скажет спасибо, что на полы его не кидаем. На нашей позиции место лейтенанта Рочкована - под веником.

"Честь имею!" - к месту и не к месту любят вставлять шакалы. Чем гнуснее шакал, тем чаще он звенит про Честь. Один честьимеющий отбирает получку у другого честьимеющего. Все честьимеющие первой минометной батареи делают вид, что так и надо. Честьимеющее командование первого батальона делает вид, что ни сном, ни духом о поборах между шакалами-дедами и шакалами-духами. И всё полковое шакальё, все честьимеющие, кроме кучки замполитов и особистов, в упор не видят лютой дедовщины в полку.

Понимание Чести у шакалов какое-то своеобразное.

Выборочное.

Хорошо приехать на Высоту туристом на два часа.

Попить браги, пыхнуть чарса.

Полюбоваться на окрестности с гребня сопки.

Восхититься: "пацаны, как у вас тут всё красиво!".

И уехать в полк, в цивилизацию.

Где вода.

Пусть и хлорированная до сблёва, но не завозится водовозкой раз в три дня, а течет из крана днем и ночью и есть много леек душа. Есть баня. Есть электричество и крутят кино три раза в неделю. Есть спортзал и библиотека. Есть люди и есть к кому пойти в гости.

На позиции ни электричества, ни газа, ни света, ни воды. Радиостанции - на боевых машинах. Обыкновенные Р-123 МТ. Связь с внешним миром только через них. По зелёной ракете. Ни телевизора, ни приемника. У Колпака есть приемник и даже с батарейками, но толку от него ноль - нет сигнала. Вот эти слова: "Говорит Москва, московское время девять часов" - это где-то далеко, в другой жизни. Не у нас.

Я, как классный специалист Войск связи, разумеется, могу забалабасить устойчивый прием слабого сигнала бытовым радиоприемником. Для этого мне придется родить активную антенну, запитать ее от бэтэра через фидер, который тоже придется родить. Как только собранная моими руками антенна напитается мощностью настолько, что будет в состоянии ловить сигнал от "Радио Маяк" - она немедленно сожжет слабенький Колпаковский приёмник. Прилаживать активную антенну к танку или бэтэру нет смысла - Р-123 не ловит гражданские частоты. То, что Р-123 - УКВ - хорошо. То, что у нее узкий диапазон, чтоб враг не засёк - плохо. Если врагу понадобится, он всё равно засечет, а мы не то, что "Маяк", мы даже такой мухомор как "Голос Америки" не поймаем. КП батальона и КП роты - вот и весь наш радиогоризонт.

Тоска.

Хорошо, что есть гитара.

На ней играем я и Хизарь.

Мне нравится его слушать. Часами могу слушать не отрываясь. Долбану с пацанами чарсу и слушаю:

Птица Счастья завтраВАШнего дня.

Прилетела крыльями назад!

поёт Хизарь популярную песню Александры Пахмутовой на стихи Николая Добронравова.

Замкомзвод сказал "завтравашнего", значит, завтравашнего! Сказал "крыльями назад", значит назад и не волнует!