Научи меня ненавидеть

На берегу она очнулась и начала биться в моих руках.

— Руки! — истерично завизжала она. — Убери от меня свои руки!

Я послушно разжал руки, и она плюхнулась задницей на мокрую гальку берега. Подтянула коленки, уткнулась в них лицом и тонко заскулила.

— Машина, — вдруг сказала она. — Эта идиотская машина — все, что у меня осталось! А теперь нет, нет ничего!

И засмеялась. Подобрала с земли камень покрупнее и бросила его вслед уплывающей машине, от которой виднелась одна лишь крыша. Камень с всплеском плюхнулся в воду, до машины не долетев. Я пожал плечами. Её трясло, рыдания рвались вперемешку со смехом. Истерика, подумал я. Только бабской истерики мне сегодня не хватало. Подбежал Бублик и с громким лаем закружился вокруг неё. Пожалуй, истеричку надо вести домой.

— Пошли домой, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, словно первый раз в жизни увидела. Поднялась на ноги, колени подогнулись, и она вновь повалилась на землю.

— Проклятье, — снова выругался я. Подхватил её на руки, мокрую, холодную, трясущуюся. — Если снова будешь визжать и брыкаться, я тебя снова уроню.

Она ничего не ответила, только крепче зажмурила глаза. А я снова нёс её на руках. Коленка болела просто отчаянно, так остро, что хотелось как в детстве, бежать к маме, чтобы она подула. Бублик решил, что мы играем, и выражал своё одобрение громким лаем. А я шёл и думал, что сейчас мог бы ласкать податливое Анькино тело, а вместо этого несу на руках мокрую дуру. Сам виноват. Однако, несмотря на чёткое осознание своей виновности, раздражение не унималось. Снова посмотрел на неё — глаза так крепко зажмурены, что даже нос сморщился. Можно подумать, что если она не будет меня видеть, то от этого что-то изменится. Захотелось снова разжать руки и позволить упасть ей вниз, в грязный снег дороги, но я вспомнил, как неловко она пыталась встать на берегу, и понял, что поднимать ее мне придётся опять самому. Бублик забежал на веранду первым, я толкнул ногой дверь и вошёл в дом. Прошёл на кухню и усадил её на стул.

— Раздевайся.

Она посмотрела на свои руки, затем растерянно на меня.

— Моя машина, — сказала она. — Уплыла.

И снова рассмеялась. Я не выдержал и легонько шлепнул её по щеке. Не больно, просто рассчитывая на то, что обида и унижение вернут её наконец на грешную землю. Так и произошло. Глаза полыхнули огнём, рот поджался.

— Не. Трогай. Меня. Никогда.

Так и сказала, чётко, раздельно. Я повернулся поставить чайник, горячий чай ей пригодится, и постарался не думать с тоской о тех днях, которые придётся провести с ней под одной крышей. Огонь под чайником горел синим и чуть потрескивал, я тянул время, не желая поворачиваться к ней, не желая ей помогать. Прошло несколько минут. Тихо было так, что слышалось посвистывание начинающей закипать воды и сопение Бублика, улегшегося спать пол столом. Я обернулся. Она сидела и пыталась непослушным пальцами расстегнуть молнию на сапоге. Пять минут. Одна молния. Я мысленно застонал. Придётся ей помогать. Придётся её трогать.

Сел перед ней на корточки, одним движением расстегнул мокрый сапог, снял и отбросил его в сторону.

— Не трогай меня, — вновь сказала она, так тихо, что я едва слышал её голос из-за клацанья зубов.

— Пожалуйста, заткнись, — вполне миролюбиво попросил я и стянул второй сапог. Бросил его в сторону, к товарищу.

С неё уже натекла порядочная лужица воды, и она сидела в самом её центре на своей табуретке. Я чиркнул молнией куртки, извлёк из неё неподатливое промерзшее тело и на секунду притормозил, задумался. Она сидела и смотрела в одну точку, не отводя взгляда и не пытаясь даже попытаться мне помочь. А мне-то раздевать её дальше. Ладно, что я в самом деле голых баб не видел? Решился, потянул наверх её свитер.

— Руки подними, — попросил помощи я.

Она перевела на меня ничего не выражающий взгляд, затем послушно подняла негнущиеся руки. И осталась в одном долбанном лифчике, от которого я целомудренно отвел взгляд, борясь с застежкой её джинс. Я никогда не раздевал маленького ребёнка, но сейчас мне казалось, что я это делаю. С одной лишь разницей — ребёнок весил пятьдесят килограмм и имел тело, на которое не стоило смотреть лишь потому, что взгляд наоборот норовил это сделать. Я ушёл за пледом, а когда вернулся, первое, что увидел, это её спина. Белая, перечеркнутая поперёк полоской лифчика. Сгорбленная, чуть выпирают позвонки. По ним захотелось провести пальцем, как тогда, когда хотелось это сделать с её идиотской фривольной татуировкой, от которой сейчас не было и следа. Опасное желание.

Плед лег на её плечи, отсекая её от меня, от моих мыслей. Чайник уже давно вскипел, на нем даже крышка уже подпрыгивала. Я выключил его и налил ей чай. Протянул.

— Пей.

Она приняла кружку так неловко, что мне показалось, будто она вот-вот выплеснет её на свои колени, выглядывающие из под пледа. Попыталась отхлебнуть, сморщилась, застучала зубами о край кружки. Я выругался. Вспомнил про свои сырые ноги, про своё больное колено, принёс сухие носки и себе, и ей. Она все также безуспешно боролась с чаем.

Присел перед ней на корточки, взял одну её стопу. Такую маленькую, такую белую в моей смуглой ладони. Кожа на пальчиках чуть сморщилась от воды. Проклятье. Она не должна выглядеть так беззащитной, особенно сейчас. Не имеет права. Я поднял голову и встретился с ней взглядом. Её глаза казались тёмными на бледном лице, хотя я-то знаю, что они прозрачны как апрельское хмурое небо. Мокрые волосы висели сосульками, она смотрела на меня исподлобья, настороженно, выжидая. Даже зубами стучать перестала. А я смотрел на неё в ответ, не в силах отвести взгляд, и держал в руках её маленькую белую ступню.

Я с усилием оторвал взгляд. Посмотрел на её ногу в своих руках. Красивая, изящная маленькая ступня. Тонкая лодыжка, округлое колено чуть согнуто. Бедро прячется в складках пледа, мне хочется скользить взглядом туда, дальше за эту преграду из ткани. Она мешает, ткань хочется откинуть в сторону. Ещё ловлю себя на нелепом желании — её хочется укусить. Не легонько, игриво, а не жалея сил, впиваясь зубами, отрывая куски белой плоти. Принося настоящую, не шуточную боль, вызывая крики… Я сглотнул. Направление моих мыслей мне очень не нравилось. Я знал, куда они приводят.

— Отпусти, — вдруг тихо попросила она.

Интересно, о чем она сейчас? О муже, оставшемся в другом городе с чужой женщиной? О машине, уплывшей вдаль? А быть может, о том, что моя рука может взять, и подняться вверх по её ноге? Бред, очнись, Руслан, она тебя ненавидит и имеет на это все права.

Отняла свою ногу, моей ладони стало холодно без неё. Я дал ей носки и тапочки, огромные, нелепые. Отошёл в сторонку, и смотрел, как неловко она надевает их, не поднимая голову, боясь встретиться со мной взглядом.

Я не пил принципиально. Я хорошо помнил, во что может вылиться краткое алкогольное забвение. Плюс, ещё свежи в памяти воспоминания о том, как я пытался залить стресс — ничего хорошего. Именно с этих дней, которые были полны отвращения к себе и беспробудного пьянства, в одном из шкафчиков старой кухни стояло полбутылки коньяка. Давно стояло, два года как. Я похлопал дверцами шкафчиков, нашёл искомое. Бутылка стояла так долго, что от неё на моих пальцах остались пыльные пятна. Вдруг остро, до боли захотелось выпить самому, но я пресек это желание. Не люблю возвращаться назад. Плеснул в кружку с четверть, повернулся к ней. Не знаю, почему, но я никогда не называл её по имени. Даже про себя. Ни разу.

Она уже была в носках, вязаные, ярко малинового цвета, разношенные, подаренные ещё бабушкой миллион лет назад. Они были ей широки, и из них смешно торчали тонкие лодыжки. Тапочки тоже были велики, размеров на пять-семь. Она укуталась в плед так, что только тапочки с носками из-под него и торчали, и тряслась мелкой дрожью.

— Выпей, — я протянул ей кружку с алкоголем.

— Нет, — неожиданно твёрдо сказала она, поднимаясь на ноги. — То, что ты вчера видел меня пьяной, не говорит о том, что я отношусь к породе людей, заливающих горе алкоголем.

Сучка. Раньше я называл её про себя коротко — она. А теперь буду называть сучкой. Я больше чем уверен, что она прямым текстом намекает про мой алкогольный раж, в который я впал, потеряв все. Карьеру, хотя о чем я? Спорт был для меня не работой. Я жил им. Потерял смысл жизни, средства к существованию, потерял даже Аньку.

— Очень мило, что ты следила за событиями моей личной жизни, — как можно более едко сказал я. — В то время как мне было до тебя похер.

— Ну конечно, когда тебе обо мне думать, ты же бухал. Неудачник.

— Тебе не понять, что я потерял. Ты плакала из-за утонувшей машины.

— Конечно, — вдруг крикнула она. — Как мне понять! Я же мышь! Тупая истеричка и малолетняя шлюха! Откуда мне знать, что такое потери?

Бублик выскочил из-под стола и испуганно взвизгнул. Он боялся ссор, как ребёнок, ещё с тех пор, когда я жил с Анькой. Анька заводилась с пол оборота, и утихомирить её можно было лишь звонкой пощечиной и диким сексом. Впрочем, неплохо работали и денежные подачки. Боюсь, сейчас он решил, что прежние времена вернулись. Я хотел сказать ему, что это невозможно, это глупость, эта девушка, что стоит передо мной, тяжело дыша — полна старых обид, но она ничего не значит для меня. Ничего. И нелепое желание мять и кусать её тело тоже ничего не значит. Оно прошло, испарилось, придавленное тяжёлым словом неудачник.

— Можешь не благодарить меня за спасение.

— И в мыслях не было, — она, чуть качнувшись, повернулась к дверям и остановилась вдруг. Длинный плед волочился за ней по полу, кончик его вымок в натекшей на пол луже. Подумала немного. Я смотрел на неё, и понимал, что сейчас старая ненависть, обида толкает её, как и меня когда то, заставляет выискивать слова, которые могут ранить ещё больнее. И сказала, кивнув на кружку с коньяком, которую я все ещё держал в руках: — Выпей. Ты же хочешь, я знаю.

И ушла. Оставив меня наедине с забористо пахнущим коньяком и мгновенно вспыхнувшей яростью. Вдруг захотелось последовать её совету, взять, и выпить залпом содержимое кружки. Я воочию представил, как коньяк обжигает моё горло и растекается теплом по венам, даря покой и ясность мыслей. Но все, что я сделал, это, широко размахнувшись, бросил кружкой о стену. Она упала, расколовшись и расплескав коньяк. Следующее желание — так же раздавить её голову. Сжать руками и надавить что есть сил, дробя на мелкие кусочки. Я шагнул вперёд, наступил на осколки, которые хрустнули под подошвами. Убить её. Её давно нужно было убить, ещё тогда, много лет назад. Еще тогда, когда она не вызывала у меня таких…мыслей. Я сам удивился ярости, которая вдруг меня охватила. Я шагал по темному коридору, такого короткому, и думал, неужели я и в самом деле возьму, и убью её? Коридор закончился до обидного быстро. Я нашёл её в гостиной. Она сидела на стуле, прислонив его к тёплому боку кирпичной печи, и спала, свесив голову. Я ухмыльнулся. И это её я собрался убивать? Жалкую, насквозь замерзшую, которую — сам не могу поверить — за что-то любит моя мама. А дальше я сделал то, за что потом корил себя до самого рассвета. Я поднял её на руки. Такую лёгкую, почти невесомую. Теперь, спящей, она не притворялась, не зажмуривала сердито глаза — она просто спала. И прижималась ко мне, приникала всем сладким сонным телом. Я выругался. Положил её на диван, на котором сам коротал прошлую ночь. Накрыл одеялом, подкинул в печь дров. Успокоившийся Бублик появился из ниоткуда, влез на диван и лег в её ногах.

Третья глава

Я проснулась, но ещё несколько минут пролежала, прислушиваясь и боясь открывать глаза. Тишина. Треск дров в печке, значит, Руслан был здесь, причём недавно. Быть может и сейчас он тут? Тёплое, чуть колкое в ногах — бок Бублика. Я в белье, которое уже успело высохнуть, мне невыносимо жарко под пледом и одеялом. Лежу и стараюсь не вспоминать о том, как Руслан меня вчера раздевал. Свою ногу в его ладонях. В горячих мужских ладонях. Нет, не думать об этом, иначе можно мозгами тронуться. Наконец, решившись, открыла глаза: Бублик, я, печка. Все. Вполне ожидаемо.

Через спинку дивана, на котором я спала, перекинут длинный халат. Папин. Я надела его, ткань, после моего жаркого кокона из одеял, казалась прохладной, по коже пробежала дрожь. Поежилась. Вдруг показалось, что халат до сих пор пахнет папой. Таким родным, несмотря на то, что родным он мне не был. Единственным. Он так легко смог принять ребёнка любимой женщины, так естественно. Вообще, Руслану повезло с родителями. Сколько раз я мечтала о том, чтобы его папа был и моим тоже? Он предлагал меня удочерить, а мама отказалась, почему, интересно?

И вообще, как у таких замечательных людей мог родиться такой сноб?

Бублик спрыгнул с дивана, заслышав мою возню. Песочного света, с рыжими подпалинами толстый пёс. Откуда он у Руслана? Они же так не подходят друг другу. Категорически не подходят.

— Пойдём завтракать? Или обедать? Как измеряется время в этой глуши?

За окнами было светло — это единственное, что я могла понять. В желудке недовольно заурчало. Все моё тело ныло. Полдня с лопатой в руках, потом купание в ледяной воде. Бублик требовательность гавкнул, отвлекая от ненужных мыслей.

— Ты прав, мой милый. Сначала поедим, потом пострадаем.

В коридоре было темно и прохладно. На кухне небольшой кучкой на полу лежали мои мокрые вещи. Я подняла их и, расправив, повесила на батарею. Надеюсь, что все же смогу вернуться в город в ближайшие дни.

Чайник тихо посвистывал, а я сидела, смотрела на выщербленное блюдце с печеньем и думала. Думала о себе. Я и так смирила в себе всю гордость, понуждая вернуться в родной город. Я знала, что просто не смогу жить там, где Антон со своей…любовницей. У нас все было общим — жильё, работа, друзья. Как делить, не нанося друг другу кровавых ран? Нет, кто-то должен уйти. Мне это сделать легче, ведь у меня была жизнь до.

Я подумала, ведь единственное, что у меня осталось от прошлого — это автомобиль, который ржавеет где-то на заиленном речном дне. А вместе с ним мои документы, мои деньги, мой телефон, в конце концов. О гордости больше и речи нет, её нужно просто засунуть в задницу, и возвращаться под отчий кров пешком. Навернулись слёзы. Горькие, обидные. Я не позволила им течь, вытерла тыльной стороной ладони. Я не хочу, чтобы Руслан видел меня плачущей, меня и так бросает из крайности в крайность.

Я налила себе чаю, а в блюдце, стоящее на полу, молока. У меня не было собаки, я не знаю, что они едят. Но в голове ярко всплыли стойкие воспоминания из детства — толстый щенок, лакающий из блюдца молоко. Интересно, где и когда я это видела? Бублик от молока не отказался. Мне начинало казаться, что он всеяден.

Взяла свой чай и вышла на улицу. Снег таял просто стремительно. Там, где вчера ещё серели сугробы, сейчас показалась мокрая чёрная земля. Над ней едва-едва явился парок. Небо было чистым, пронзительно голубым, таким, каким бывает, наверное, только весной. С него потоками лился яркий солнечный свет, не щадя прогоняющий с земли остатки зимы. По небу тянулся косяк птиц. Длинный, почти идеальной формы. Я представила, сколько дней они летели вот так, чтобы как я вернуться к истокам, и почувствовала, как на глаза снова наворачиваются непрошеные слёзы.

Косяк уже скрылся за лесистыми горизонтом, когда на небе появилась отставшая птица. Она летела, тяжело махая крыльями и истошно крякая, но её никто не ждал. И мне вдруг так остро, до боли стало жалко эту уставшую, всеми брошенную утку, что захотелось вдруг пожалеть её, забрать домой, показать, что она хоть кому-то нужна… Глупое, смешное желание. Во-первых, этой утке я на фиг не сдалась. А во-вторых, у меня и дома теперь настоящего нет.

Пёс выскочил из дома. Интересно все же, который час? Где его хозяин? Мирно спит? Или также выжидает, избегая моего общества, боясь моих истерик? Чай был допит, кружка отставлена в сторону. Домой идти не хотелось — не хотелось вообще никуда идти. От реки долетел резкий, неожиданный в деревенской тиши звук — автомобильный клаксон. Я побежала вниз, увязая тапочками в грязи, и даже не думая о том, как буду выглядеть со стороны. Сбежала и выдохнула — Маринка. Стоит на том берегу реки, смеётся.

— Сейчас тебя спасать будем! — прокричала довольная подружка.

Через каких то сорок минут я уже была переправлена на другой берег стараниями жителей местной деревни.

— Как ты догадалась?

— Сергей сказал, что Руслан здесь. Вот я и поехала, — Маринка пожала плечами.

На мне были надеты разномастные тряпки, которые мама годами свозила на дачу, ещё тогда, когда папа жив был. Джинсы, которые я носила ещё в десятом классе, растянутый свитер, резиновые сапоги. Но я счастлива, так наверное чувствуют себя арестанты, покидая места заключения.

— А Руслан? — вдруг спросила Маринка, сбивая мой боевой настрой.

Я обернулась. Руслан стоял наверху, на пригорке, и к нам не спешил. Мне вдруг стало жаль его, жаль всех тех слов, что я ему наговорила. Но они копились во мне столько лет, что имели право быть сказанными. Я отвернулась от лицезрения физиономии Руслана и пожала плечами.

— Он не ребёнок. Пусть делает, что хочет.

— Придурок гордый, — сказала Маринка и села в автомобиль.

Я расположилась на переднем пассажирском сиденье, щелкнула ремнем и улыбнулась. Наконец-то, хоть что-то было хорошо. А если не хорошо, то хотя бы нормально. Посмотрела на подругу. Она сидела, сжав руками руль, и почему-то трогаться не спешила.

— Марин? — спросила я.

Она повернулась ко мне, и по одному лишь её взгляду я поняла, что сейчас она сделает мне больно, осознавая это, но не в силах предотвратить. Я сжалась, готовясь.

— Света, я не знала, как тебе сказать. Наверное, лучше сейчас, пока мы не вернулись в город. Я беременна, Свет.

И стиснула мои пальцы, виновато заглядывая в мои глаза. А на меня разом обрушилось то, что я старательно гнала от себя уже два года. Пастельно-бежевые стены больницы, навязчивый запах лекарств, отчаяние, витающее в воздухе, и ребёнок внутри моего живота, у которого нет шансов выжить.

Маринка была одним из слонов, которые держали на своей спине мой мир, мою жизнь. Я не смогла бы сделать ей больно. Нет, никогда. Я посмотрела на неё — в глазах страх. Она боится меня обидеть. Боже, какая же она хорошая. И как же замечательно, что она у меня есть. Я накрыла её руку своей ладонью.

— Марина, — сказала я ей. — Глупая ты дурочка. Как ты могла вообще переживать по этому поводу? Ты что, думала, что я вовсе запрещу тебе рожать? Да я счастлива. Я даже пинетки научусь вязать, честно. И стану самой лучше в мире крестной.

Она потянулась ко мне, обняла крепко, так, что кости едва не затрещали. И откуда только силы в столь тонком тельце? И заплакала.

— Нет, ты не подумай, я знала, что будешь рада. Я знаю, что ты всегда за меня. Но мне так не хотелось делать тебе больно!

— Все хорошо. И поехали уже в город.

Маринка громогласно высморкалась в белоснежный носовой платок, улыбнулась мне. Робко, испуганно. Словно все ещё не веря, что все страшное позади. Надеюсь, она никогда и не узнаёт, каково оно на самом деле, то самое страшное.

Машина рыкнула и дёрнулась вперёд по вязкой грязи дороги. Утонувший мост, пригорок, на котором стоял дом, Руслан, два мужичка с честно заработанной за вывоз меня на тракторе бутылкой водки — все это осталось позади. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. И провалилась в прошлое, туда, куда зареклась ходить. Но мысли были своевольны, они нисколько мне не подчинялись.

Я снова в больничной палате. Светлые, бежевые стены, потолок в серую клеточку. Из моей руки торчит тонкая игла капельницы. В прозрачной трубке, что тянется от неё вверх, к флакону, пузырек воздуха. Я лежу и лениво фантазирую на тему, что будет, если он вдруг оторвется и вопреки всем законам физики заскользит вниз, проникнет в мою вену, устремится к сердцу, хватит ли сил этому пузырьку, чтобы подарить мне смерть?

Ответа на вопрос я не нахожу, пузырек все так же висит на своём месте. Я жива. Я даже здорова и, вероятно, проживу много-много лет. А вот ребёнок внутри меня, которого я ношу уже пять месяцев, которого так хотела, он умирает. И это неотвратимо, сколько не цепляйся за пустые надежды.

— Понимаете, — говорит мне врач, имя которого я никак не могу запомнить. — Это непредсказуемая, очень редкая реакция. Ваш организм просто отторгает ребёнка. И мы ничего не можем с этим сделать.

— У меня положительный резус фактор, — в сотый раз говорю я. — И у мужа тоже.

— Я понимаю, — разводит руками врач. — Просто судьба свела вас с вероятно единственным человеком в мире, от которого вы не сможете иметь детей. Хотя, быть может, в следующую беременность вам повезет. Мы назначим ещё одно переливание крови…

Он сыплет терминами, смысла которых я не понимаю. О генах, группах крови, уровне биллирубина в крови моего ребёнка. О нагрузке, которую сейчас испытывают его органы. Я понимаю только одно — ему больно. Маленький ребёнок, который решил появиться на свет с моей помощью, прогадал. И теперь мучается. Я могу прервать его мучения одной лишь росписью вот в этой светло-серой бумажке, но мне не хватает духу. Пока он жив, я все еще могу надеяться.

Мои надежды были грубо смяты действительностью. Мы продержались ещё две недели, я и ребёнок внутри меня. А потом его сердце сдалось и перестало биться. Мне хотелось просто открыть окно шестого этажа и шагнуть на улицу. А меня никто не понимал.

— Вам только двадцать шесть лет, — похлопал меня по плечу врач. — У вас ещё будут дети.

— А давай съездим на море? — предложил Антон. — Снимем стресс.

Когда я услышала про море, я бросилась на него, и трое человек с трудом меня удерживали. То, что для него было стрессом, для меня было смертью моего ребёнка. Но время лечит. Раны на сердце рубцуются. Сейчас я даже говорила себе — может, это к лучшему? Что малыш не родился. Ведь мы с его отцом так некрасиво расстались… В глубине души я понимаю — нет, не к лучшему. Но обманывать себя так легко.

Пока я плавала в своём прошлом, небольшое расстояние до города было преодолено. Можно было бы попросить у Маринки телефон, позвонить матери, предупредить ее…но не хотелось. Свалюсь, как снег на голову, без документов и в старых резиновых сапогах.

Маринка считала иначе. Я с удивлением поняла, что она тормозит у своего подъезда.

— Примешь душ, шмотки тебе подберем, потом будем думать.

Спорить я не стала и вскоре уже нежилась под горячими струями воды. Меня ждала чистая одежда, из кухни уже пахло едой. Желудок вновь обиженно заворчал, не могла даже вспомнить, когда я ела последний раз. Я закуталась в пушистый Маринкин халат и вышла из ванной.

Подруга жарила мясо, на столе уже стоял салат, несколько видов бутербродов, откупоренная бутылка вина. Для меня, видимо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍