Идеал воспитания дворянства в Европе. XVII–XIX века

Ил. 4. Надгробная проповедь и ее автор Даниэль Эрнст Яблонский (1660–1741). Экземпляр проповеди из собрания Библиотеки герцога Августа в Вольфенбюттеле (Lpr. Stolb. 8548)

Его биограф Даниэль Эрнст Яблонский (1660–1741) также был примечательной личностью (ил. 4). Он родился в 1660 году в окрестностях Данцига в семье, которая происходила из Богемии и принадлежала к «моравским братьям»: его отец был проповедником, а его дедом по матери был известный теолог и педагог Ян Амос Коменский (ум. 1670). После учебы во Франкфурте-на-Одере и Оксфорде и периода скитаний по Голландии Яблонский стал в 1683 году проповедником в Магдебурге и в 1685 году возглавил коллегиум «моравских братьев» в польском городке Лешно (Leszno, пол.; Lissa, нем.). В 1691 году курфюрст бранденбургский Фридрих III назначил Яблонского придворным проповедником в Кенигсберге; к 1693 году его влияние в придворных кругах выросло настолько, что он получил перевод в Берлин. Благодаря сохранившимся у него связям с «моравскими братьями» он представлял при дворе интересы польской реформатской церкви и с одобрения курфюрста с 1699 года носил титул епископа «моравских братьев» в Польше. При поддержке Фридриха-Вильгельма I, курфюрста бранденбургского и короля Пруссии, он даже пытался добиться признания за «моравскими братьями» права на апостольское преемство[1052]. Яблонский известен также своими попытками объединить разные ветви протестантизма. Вместе с философом Готфридом Лейбницем он работал над заключением общего союза немецких, английских и швейцарских протестантов. Правда, несмотря на длительные переговоры, преодолеть многочисленные разногласия между ними оказалось невозможно. Он пытался также реформировать прусскую лютеранскую церковь, включая учреждение епископств и заимствования из англиканской литургии, но и здесь не добился успеха.

Яблонский был не только успешным придворным проповедником, но и блестящим гебраистом; он подготовил новое издание Старого Завета на древнееврейском и с 1710 по 1731 год занимал кафедру филологии и восточных языков в Академии наук в Берлине. Вместе с Лейбницем, ее первым президентом, он внес некоторый вклад в основание этой академии в 1700 году под именем сначала Курфюршеского научного общества в Бранденбурге (Kurfürstliche Brandenburgische Societät der Wissenschaften), которое было вскоре переименовано в Прусскую королевскую академию наук. С ее основания и вплоть до своей смерти он занимал в ней различные посты: секретаря (1700–1731), вице-президента и, с 1733 по 1741 год, президента[1053]. Именно занимая должность секретаря академии, он произнес в 1717 году похвальную речь над гробом графа Отто Магнуса фон Денхоффа.

Надгробная проповедь и связанная с ней торжественная речь, произнесенные в рамках погребальной церемонии Отто Магнуса, содержат целый ряд элементов, отражающих идеал дворянского образования[1054]. Остановиться именно на этом тексте меня заставила не подробность и четкость излагаемых в нем деталей, тем более что в данном случае автор как раз скорее ограничивается общими фразами. Напротив, этот случай интересен тем, что образовательная траектория покойного используется здесь именно в дидактических целях. Подобный подход встречается в проповедях довольно часто, но в данном случае он используется с особенным искусством и живостью.

В составленном Яблонским панегирике образовательная траектория героя отражает напряжение между, с одной стороны, тем, что герою было предначертано Провидением и предписано его социальным статусом, а с другой – его способностью соответствовать своему предназначению. Приступая к повествованию о воспитании покойного, Яблонский отмечает:

Хотя нам и не дано решать, когда и от каких родителей нам быть рожденными, и хотя высокое рождение достается нам как случайный шанс или, скорее, как дар со стороны Божественного Провидения, именно от нас зависит, используем ли мы эти преимущества мудро и обратим ли мы на пользу себе все те милости, которые Провидение нам расточает.

И именно так поступил покойный господин граф[1055].

Последующий текст проповедника отражает идеальную картину образования высокородного дворянина. При этом Яблонский раз за разом подчеркивает образцовое поведение покойного и с самого начала дает понять, что идеальное воспитание требует, в известном смысле, и идеального ученика:

Господь щедро одарил его, включая наследственную склонность к благочестию и всему благому, но также и не меньшую живость и исключительную способность к усвоению наук, приличествующих его положению.

Столь щедрые дары не пропали втуне благодаря похвальным усилиям его родителей, их высокографских сиятельств, приставивших к нему усердных наставников, так что, ко всеобщей радости и полному удовольствию, он удовлетворил все их чаяния своими ежедневными успехами в усвоении как пристойных его положению манер, так и приличных его возрасту познаний[1056].

Здесь и далее по тексту биограф упоминает как само собой разумеющиеся несколько элементов образования: роль родителей и гувернеров, а затем частного наставника (имя которого не называется); обучение в компании своих братьев дома, а затем в Польше; вероятную учебу в коллегиуме или дворянской академии в Польше; затем выбор Лейденского университета и предметов, обычно изучаемых дворянами. Все эти этапы, очевидно, подразумевались как необходимые части дворянского образования, и разъяснять их аудитории сколько-нибудь подробно не было нужды:

Итак, когда он выучил достаточно хорошо французский язык, в котором упражнялся ежедневно с самого детства, и получил также в латыни основания, достаточные для того, чтобы практиковаться в ней с большой легкостью, [его родители] сподвиглись передать его в 1679 году [т. е. в возрасте 14 лет] вместе с господами двумя его младшими братьями под наблюдение искусного наставника; итак, он был отправлен сперва в Торн [Торунь], а два года спустя в Позен [Познань] с тем намерением, чтобы он выучил, среди прочего, и польский язык, который мог ему очень пригодиться впоследствии, учитывая наличие у него высокопоставленных родственников в Польше и связанные с этим возможности установить с ними отношения[1057].

Таким образом, биограф настаивает на важности владения иностранными языками, проливая свет на их иерархию и оптимальную последовательность лингвистических штудий в среде прусского дворянства. Сперва французский, изучаемый с самого детства, поскольку он превращается к этому времени в международный язык общения европейской аристократии; затем латынь, необходимая для обучения в коллегиуме и в университете и придающая также некоторый налет гуманитарной образованности, являющейся отличительным признаком элит в целом. Существенно, что, подводя итог первого этапа обучения, Яблонский подчеркивает именно языковые способности и социальные навыки:

Что его намерения увенчались успехом, в полном соответствии с ожиданиями, и что господин граф преуспел благодаря выказываемому им рвению и затраченному им времени, видно из того, что когда через два года он вернулся к родителям, по требованию последних он продемонстрировал похвальную способность изъясняться и писать не только на родном языке, но и, равно свободно, на трех вышеупомянутых языках, и более того, во всех прочих отношениях вел себя так, что [родители] не усомнились отпустить его в 1685 году в Лейден одного, без всякого присмотра со стороны наставника[1058].

Менее явно в этом пассаже отражены характерные элементы родовой идентичности, объясняющие пребывание в Польше как часть стратегии выстраивания семейных и аристократических связей, вероятно в связи с потенциальными возможностями получения должностей: одна из ветвей семьи уже находилась на службе королей Польши, и дед Отто Магнуса был воеводой в Пернау (Пярну) в Эстляндии[1059]. Однако нуждается в объяснении поразительное молчание автора касательно характера тех школ, которые покойный посещал в Торуни и Познани. В большинстве панегириков представителей элиты обучение в том или ином известном заведении или под руководством известных наставников и ученых обозначалось очень четко, как источник престижа и важного жизненного опыта (мы приведем соответствующий пример в заключении).

Возможно, биограф считал, что в случае дворянина столь высокого ранга именно ему должно быть посвящено все внимание, так что хвалебные ссылки на какие бы то ни было авторитеты, кроме королей и принцев, были в данном случае ненужными и бестактными. Этим могут объясняться последующие пассажи, касающиеся обучения в Лейдене, где автор упоминает только изучаемые предметы, но не конкретных профессоров. Но в случае с учебой в Польше автор, судя по всему, сознательно опустил некоторые элементы, наиболее неудобные для него как для протестантского проповедника[1060]. Дело в том, что большая часть польского дворянства вернулась в XVII веке к католицизму; польская ветвь Денхоффов также была католической. Однако дворяне-протестанты не стеснялись, к ужасу своих консисторий, помещать своих детей в католические учебные заведения, если они отличались высоким качеством образования и аристократическим составом учащихся. Торунь, конечно, была по большей части протестантским городом, и там была протестантская гимназия, которую начиная с 1677 года возглавлял довольно видный учитель и историк Кристоф Харткнох (Christoph Hartknoch, 1644–1687)[1061]; вместе с тем с началом Контрреформации ей приходилось конкурировать в городе с довольно нахрапистым иезуитским коллегиумом. Мы не знаем, таким образом, где именно учился Отто Магнус с 1679 по 1681 год. Но в Познани образовательный ландшафт был несомненно католическим. Хотя в городе был и иезуитский коллегиум, с 1681 по 1683 год юный граф, скорее всего, учился в Академии Любранского (Lubrański Academy), программа которой прекрасно подходила для аристократической аудитории и была менее конфессионально заостренной, чем у иезуитов. Дополнительным преимуществом было обучение на польском, что соответствовало пожеланиям родителей Отто Магнуса[1062]. В любом случае компенсировать наиболее проблемные элементы программы позволяло наличие частного наставника.

И действительно, обычай приставлять к отправляющемуся в университет молодому дворянину наставника был довольно распространен. Помимо помощи в учебе, такой наставник должен был также осуществлять и общий надзор и сообщать родителям о проблемах в поведении их сына[1063]. Поэтому готовность родителей отпустить молодого человека без такого присмотра означала очень высокую степень доверия и необычайную зрелость его поступков. Именно поэтому данное обстоятельство и заслужило особого упоминания в панегирике.

В знаменитом Лейденском университете он учился у знаменитых профессоров и с пользой посещал их лекции по географии, истории, политике, математике и праву, заслужив своим прилежанием всеобщее одобрение; но одновременно он не упускал и упражнения, соответствующие его [социальному] положению[1064].

Лейденский университет был бесспорным центром «Республики ученых»: он имел в XVII веке очень высокую репутацию и привлекал студентов со всей Европы[1065]. В годы Тридцатилетней войны он стал излюбленным зарубежным университетом для представителей немецкой элиты: его не затронули военные действия, здесь было немало известных преподавателей, а современная образовательная программа была привлекательной для дворянской аудитории. Перечисленные в панегирике предметы были типичными для молодых дворян: к моменту поступления в университет они уже получали достаточную подготовку в гуманитарных предметах и риторике в латинских школах и академиях и не интересовались изучением философии и теологии на профессиональном уровне.

Что же касается так называемых рыцарских упражнений, то в них молодые дворяне практиковались на протяжении всего времени обучения: высшей точкой здесь было посещение Парижа. В данном панегирике упражнения эти не удостоились специального перечисления, поскольку и так были всем известны: это были верховая езда, фехтование и танцы. Соответствующие учителя имелись в любом аристократическом коллегиуме, академии или университете или вблизи таких учебных заведений. В германских университетах имелись также специальные верховые манежи и фехтовальные залы[1066]. Для автора данного текста этот аспект образования служит скорее поводом для довольно общих рассуждений о том, как книжное знание и физическая подготовка дополняют друг друга и как они равно необходимы для поступления на службу монарху в одной из двух ролей, открытых для молодого дворянина, а именно в качестве советника или воина.

Науки взращивают самое благородное в человеке, они вручают его рассудку ключи к пониманию вещей и учат верно и мудро направлять свои мысли, слова и поступки. Рыцарские упражнения придают телу необходимую сноровку и учат, как использовать свою силу себе на пользу. Первые полезны в совете, вторые – в действии, и вместе взятые они составляют совершенное воспитание. Какую именно пользу может принести подобное благорасположенное сочетание различных частей [образования], впоследствии блестяще показал сам покойный господин граф[1067].

И действительно, после завершения своего путешествия Отто Магнус поступил на военную службу и в качестве капитана мушкетеров в прусской армии принял участие в войне 1688–1697 годов.

Однако наиболее пространно в биографии повествуется именно об образовательных путешествиях покойного и о его пребывании за границей.

Когда он начал взрослеть и опытом обогащать то, что было им изучено, и собственными наблюдениями укреплять знания, почерпнутые из книг, его похвальные желания побудили его в 1687 году покинуть Лейден, дабы посетить самые славные европейские королевства и страны[1068].

Здесь проповедник опять пользуется случаем, чтобы предаться восхвалению практики образовательных путешествий[1069]. Он подчеркивает, что опыт, основанный на личных наблюдениях, является незаменимым дополнением к теоретическим штудиям и что наблюдения – это не просто развлечение, но когнитивное действие (он пишет о «мысленном взоре» – «die Augen des Verstandes»), несущее большую пользу.

Голландия была первой страной, выбранной в качестве предмета наблюдений – не только с целью насладиться внешним ее видом, но и чтобы охватить ее, так сказать, мысленным взором, который проникает в самую суть вещей; он внимательно обозревал не только города и здания, но также людей и их поступки, их образ правления и религию, их пищу и ремесла, их наклонности и добродетели, их сильные и слабые стороны, короче говоря, все, что могло в будущем оказаться полезным для него самого и для его родины[1070].

Последующее обучение представлено как набор последовательно сменяющих друг друга этапов, соответствующих посещенным покойным географическим регионам и политическим единицам: Голландская республика (или Республика Соединенных Провинций), Испанские Нидерланды, Англия и Франция, плюс пропущенный им визит в Италию. Как и прежде, повествование Яблонского выглядит не слишком подробным по сравнению с другими аналогичными текстами: он не называет точно маршрут, за исключением указания на несколько городов (Кале, Париж), и не упоминает никого из встреченных покойным в поездке, за исключением королей Англии и Франции. Автор предлагает схематичные описания четырех посещенных стран так, как будто покойный посредством наблюдения и подражания сам усвоил отличительные качества каждой из них. Одновременно переходы от восхваления к слегка завуалированной критике и обратно в его описании показывают нам, как воспринимались те или иные страны среди немецких дворян – участников образовательных путешествий по крайней мере на момент произнесения данного панегирика.

Республика Соединенных Провинций, как и Испанские Нидерланды, представлены как наиболее современные страны с точки зрения политического устройства, технологий, военного дела и экономики.

Итак, он посетил наиболее видные города этого небольшого государства, небольшого, но заслуживающего восхищения благодаря его разумному устройству, достохвальному порядку, его внушительному могуществу и богатству; и далее он проследовал через города Брабанта и Фландрии, которые по своему внешнему виду, численности, размеру, богатству и мощи, по их почти неприступным укреплениям имеют мало равных во всем мире; и далее он проследовал через Кале в Англию[1071].

Английское королевство также описано во вполне стандартном ключе, с упором на его морское могущество и великолепный двор. Упоминаются и университеты, хотя их покойный, видимо, посетил лишь как турист. Главная его цель – произвести хорошее впечатление при дворе и быть представленным королю.

Здесь его взору предстал новый предмет для наблюдений: славные университеты; прекрасные гавани; запасы, более чем достаточные для вооружения грозной морской силы, занимали его внимание, пока не пришла пора познакомиться с королевским двором, с которым мало что может сравниться в блеске, роскоши и числе служителей; и благодаря своему похвальному умению держаться с достоинством он заслужил благосклонность короля и уважение знатнейших дворян высшей знати[1072].

Что касается Франции, то биограф рисует довольно неоднозначную картину, где смешались одновременно и восхищение, и осуждение. Заявление о могуществе короля уравновешивается намеком на злоупотребление этой силой и даже упоминанием «его хитроумия, источником которого были его общие заблуждения». Однако текст этот был написан в 1718 году, после почти полстолетия войн, которые коалиции различных европейских держав вели в попытках обуздать амбиции «короля-солнца». Поэтому подобные оценки не обязательно отражают настроения тех, кто подобно графу фон Денхоффу посещал версальский двор в 1685 году, на пике его великолепия.

Дальше в повествовании верх на время берет религиозно-моральная риторика. Париж и королевский двор представлены просто как какой-то вертеп и притон:

Это славное во всем мире место, которое считается столицей пристойности и высшей школой хороших манер, может также быть названо и садом погибели юношества, ловушкой для невинных и безрассудных; но, несмотря на все свои внешние соблазны, оно не смогло вскружить голову покойному господину графу настолько, чтобы он потерял из виду цель своего путешествия […][1073]

Оправдать посещение столь опасного места можно лишь, во-первых, указав, что герой повествования не поддался на его соблазны и не забыл о поставленных им перед собой целях, и использовать его как возможность подчеркнуть успехи героя в рыцарских искусствах[1074]:

[…] он продолжил, не поддаваясь на соблазны тщеславия и разврата, посвящать себя разумным и полезным занятиям; и он возобновил, помимо изучения языка, свои рыцарские упражнения, чтобы добиться в них большего совершенства, в них он отличился настолько, что заслужил особую похвалу от своих учителей перед лицом всех прочих, которым он был представлен как образец для подражания[1075].

Во-вторых, опыт «версальского вертепа» оправдывается указанием на ту пользу, которую граф извлек в смысле усвоения навыков придворного из пребывания при французском дворе, где он заслужил внимание и уважение со стороны знатных вельмож и даже самого короля:

Благодаря своему честному обхождению и усердным поступкам при дворе […] он произвел благоприятное впечатление своими манерами, заслужив любовь со стороны людей как высокого, так и низкого звания и добившись весьма выгодного впечатления в сравнении со многими другими. Даже Великий Король, в то время царствовавший […], не мог не отметить его умения держать себя, настолько, что он нашел его манеры приятными и в своих речах выразил заметную благосклонность к нему[1076].

Тем самым Яблонский признает также первенствующее положение французского двора как законодателя хорошего вкуса и светского обхождения, которые дворянин обязан усвоить, несмотря даже на некоторое сожаление о том, что граф должен был искать расположения того самого короля, который вскоре после того принес войну в германские земли. Несмотря на свое отвращение к королю и недоверие к французскому двору, проповедник напоминает в своем панегирике о ритуале взаимного признания, которым по сути и являлось представление иноземных аристократов королю Франции: этот этап образовательной траектории, хорошо освещенный в научной литературе, подводил ее итог и венчал ее[1077]. Социализация в самом изощренном и престижном аристократическом сообществе Европы того времени составляла необходимую часть идеального воспитания молодого дворянина.

Контрпримеры, исключения, компромиссы

Этот последний эпизод в рассматриваемом панегирике представляет нам другой способ выражения образовательного идеала, так сказать демонстрацию от противного. Действительно, в некоторых случаях биограф не может скрыть своего сожаления по поводу того или иного поворота сюжета и затем пытается объяснить или оправдать его. Подобные примеры мы встречаем даже в описании такого, казалось бы, безупречного образовательного путешествия, какое совершил Денхофф. В частности, и биографу, и его герою остается только сожалеть, что он пропустил традиционное посещение Италии:

Покойный граф, осмотрев и изучив все то, что показалось ему наиболее достойным интереса и внимания во Франции, намеревался продолжить свой путь в Италию, чтобы обозреть этот рай на земле, это вместилище столь многочисленных чудес природы и прекрасных и знаменитых памятников многовековой древности. Но вспыхнувшая война, которую Франция принесла в Германию, заставила его, по воле отца, отправиться домой, где, впрочем, его неудовольствие этим досадным обстоятельством вскоре рассеялось, поскольку Его Высочество правящий курфюрст подал ему первый знак признания его достоинств и назначил его капитаном вновь сформированного Корпуса мушкетеров[1078].

Этот эпизод дает повод для восхваления Италии как «рая на земле», как настоящей выставки чудес природы и легендарных древностей, подчеркивая одновременно обязательность ее посещения в рамках образовательного путешествия[1079]. Именно поэтому автор не может обойти молчанием эту сорвавшуюся поездку и прямо перейти к началу военной карьеры своего героя. Вместо этого он чувствует себя обязанным объяснить и оправдать такой досадный промах: Яблонский подчеркивает недовольство и раздражение молодого графа, но обосновывает отклонение от нормы высшими соображениями и чувством долга, ссылками на необходимость службы государю, защиты отечества и выполнения отцовской воли. В самом деле, если бы он вовсе обошел молчанием этот эпизод, он не смог бы объяснить такое отклонение от идеального маршрута. Но сам по себе тот факт, что даже десятилетия спустя, выступая перед лицом скорбящих слушателей, проповедник чувствует себя обязанным особо остановиться на этом, казалось бы, второстепенном эпизоде, подчеркивает его значимость и для усопшего, и для социальных практик высшей аристократии.

В текстах надгробных биографий мы находим множество других примеров такой риторической компенсации, призванных объяснить или оправдать отклонение от нормы и от идеала аристократического образования ссылками на те или иные ограничения или случайности или же, наоборот, подчеркнуть или приукрасить другие элементы образования, чтобы отвлечь внимание от постыдных пробелов. Ева Бендер рассматривает в этом ключе панегирик в честь Фридриха-Людвига (1681–1710), третьего сына принца Нассау-Дилленбургского, который, в отличие от своих братьев, так никогда и не совершил приличествующего его рангу образовательного путешествия из‐за преждевременной кончины обоих своих родителей; как-то восполнить этот пробел ему помешала его собственная ранняя гибель в ходе Войны за испанское наследство[1080]. На этом фоне проповедник всячески выпячивает обширное, приличествующее аристократу первоначальное образование, полученное принцем в Академии Херборна (Herborn): в 1700 году он получил (впрочем, как и другие представители его династии) титул почетного ректора (Rector magnificentissimus) этого учебного заведения по случаю начала обучения там своего младшего брата и показал себя достойным высокого звания, выступив с развернутой речью на латыни, которая произвела благоприятное впечатление на профессоров и студентов[1081]. Объясняя невозможность совершить образовательное путешествие, панегирик представляет в качестве альтернативы начало многообещающей военной карьеры: «Его брат еще и иным способом помог ему начать свой путь к славной цели», добившись для него командного поста сначала на прусской службе, а затем в армии пфальцграфов. Таким образом, оказывается, что, несмотря даже на пропущенное им образовательное путешествие, покойный все же соответствовал идеальному типу достойного принца, в равной степени искусного в области и arma, и litterae.

И действительно, в глазах современников военная практика вполне могла быть допустимой альтернативой образовательному путешествию, и Файт Людвиг фон Зекендорф (von Seckendorf), автор наиболее известного «зерцала» XVII века, описывал военную службу как сравнимый с Grand Tour способ обрести необходимые известность и репутацию[1082]. Погребальные биографии показывают, что подобные компромиссы были особенно распространены среди среднего и низшего дворянства, просто в силу ограниченности финансовых возможностей. Но в любом случае принципиально важна была необходимость для молодого человека совершить путешествие в чужие края. Подобная мобильность рассматривалась как составная часть дворянского ars vivendi еще в Средние века[1083].

Случай Адама Готфрида фон Шарта (von Schart), небогатого дворянина из города Глайны (Gleina) в Саксонии (ок. 1625–1673), может служить примером того, как проповедник оправдывает недостатки в образовании дворянина стесненными обстоятельствами, одновременно показывая, как усопший возместил эти пробелы какими-то иными способами. Он потерял отца в очень юном возрасте и получил самое простое образование: учитель местной немецкой школы учил его грамоте (и здесь проповедник пользуется случаем, чтобы похвалить его красивый почерк), а затем священник был нанят давать ему частные уроки арифметики и основ латыни. Но даже и это обучение было вскоре прервано с началом Тридцатилетней войны. Его мать, бедная вдова, «хотя и предпочла бы, чтобы он остался с ней», позволила ему вступить в армию, поскольку видела его «горячее желание» получить военный опыт. Погребальная биография описывает его последующую карьеру как службу различным офицерам-аристократам, что можно рассматривать как разновидность обучения, соответствующего его социальному статусу[1084].

В другом похожем случае проповедник также вынужден оправдывать пробелы в образовании тяготами военного времени и обязанностью молодого дворянина помогать своей матери. Курт Людвиг фон Векстерн (Weckstern, 1627–1677), сын мекленбургского дворянина, потерял отца в возрасте четырех лет. Его мать «дала ему хороших гувернеров и отправила в школу». Однако «тяжкие времена и непрестанные денежные неурядицы не позволили ему покинуть отчий дом в поисках фортуны». Он принужден был остаться с матерью и помогать ей, пока не достиг 27 лет, после чего она попросила его взять на себя управление отцовским поместьем[1085]. В данном случае столь подробный рассказ звучит как попытка оправдаться.

Иногда образовательные траектории не вполне соответствовали идеалу и обычным практикам дворянского образования, и в панегириках такие случаи могут представать как отражение индивидуальных особенностей и склонностей. Панегирик Георга фон Шуленбурга (von der Schulenburg, 1535–1619), представителя старинного рода из Брауншвейг-Люнебурга, упоминает, что покойный учился в университете Виттенберга, где ему довелось посещать лекции Филиппа Меланхтона; проведя там всего лишь пару лет, он вернулся на службу Генриха «Младшего» Брауншвейг-Вольфенбюттельского в качестве оруженосца[1086]. Изучение теологии было не слишком распространено среди дворян, но посещение лекций одного из отцов Реформации можно рассматривать как признак приверженности лютеранству. Не принято было ожидать от дворянина в XVI веке, особенно от посвятившего себя военной карьере, и особых познаний в латыни[1087]. Проповедник, впрочем, мог оправдать чуть более глубокое, чем принято, изучение латыни как отражение социальных амбиций: «Он не тратил свое время [в Виттенберге] на пьянки и застолья, как сегодняшние студенты, но вернулся домой с познаниями в латыни, достаточными, чтобы понимать ее и перемежать свой разговор латинскими изречениями и поговорками, что немало служит к украшению беседы в достойной компании или при дворе[1088]».

И наоборот, проповедник мог извинить некоторые милые странности молодого дворянина в том, что касается учебы, подчеркнув его страсть к тому или иному виду полезного времяпровождения, которое в дальнейшем станет его профессией. Например, Кристоф фон Шонберг (von Schoenberg) из Саксонии (1554–1608) с самого детства интересовался горным делом и не хотел следовать воле своего отца, который предпочел бы, чтобы сын изучал более традиционный набор предметов[1089]. Проповедник слышал от самого усопшего рассказ о том, как его отец думал, что сын сидит в своей комнате, изучая грамматику, в то время как он на самом деле находился в шахте, практикуясь в горном деле вместе с подмастерьями. Из этого было видно, объяснял проповедник, что он станет экспертом в данной сфере. До этого, однако, молодой человек должен был получить некоторый опыт в чужих землях, проведя несколько лет во Франции у своего кузена Каспара Шонберга (отца будущего маршала Шонберга), служившего там полковником. После своего возвращения он провел некоторое время при дворе саксонских курфюрстов и в итоге был назначен управляющим горной отраслью (Berghauptman); он занимал эту должность 20 лет и добился таких успехов, что другие государи обращались к нему за советами.

Наконец, образовательный идеал мог быть выражен в своей крайней форме, не как отражение усредненной нормы, но как случай такого гипертрофированного проявления тех или иных качеств или настолько необычного жизненного опыта, каких невозможно было ожидать даже от наиболее высокопоставленных дворян. Это могла быть наследственная традиция образовательных достижений, как это представлено в посмертной биографии Петруса фон Вайе (von Weihe, 1543–1613)[1090]. Его отец Фридрих якобы не жалел никаких расходов на обучение своих сыновей. Он приставил к ним ученого наставника (Йохана Гландорпа, который был или позднее стал известным ректором латинской школы в Брауншвейге), в результате чего три старших брата смогли продолжить учебу в университетах Германии, Италии и Франции, «что в те времена было не таким обычным делом, как ныне» (т. е. в 1613 году)[1091]. Среди прочего, двое старших братьев на протяжении четырех лет учились у Меланхтона в Виттенберге. В итоге четверо сыновей Фридриха фон Вайе стали советниками или канцлерами при дворах различных курфюрстов, князей и графов, и «подобных примеров мало найдется в Германии». Сам Петрус отправился в peregrinatio academica во Францию, где он слушал лекции юриста Жака Кюжаса (Cujas, 1522–1590) и ритора и логика Петруса Рамуса (Petrus Ramus, или Pierre de la Ramée, 1515–1572). В 1573 году он совершил путешествие в Базель, Лозанну, Женеву и Италию с эрцгерцогами Фердинандом и Максимилианом, герцогом Фердинандом Баварским, маркграфом Карлом Баденским, герцогом Генрихом Брауншвейгским и «множеством других графов и благородных господ». Он получил степень доктора, «но скрывал ее» (поскольку дворянину не пристало принимать участие в подобных академических испытаниях).

Но эти исключительные примеры обычно представляются как отражение личных качеств усопшего, его стремления к учебе и знакомству с миром, как, например, в случае Вильгельма фон дер Вензе (von der Wense, Целле, 1559 – Люнебург, 1626)[1092]. Его образовательная биография представляет собой поразительный пример учебы и связанных с ней путешествий:

Он получил наилучшее образование из рук превосходных учителей и затем отправился вместе со своим братом и частным учителем в университет Хельмштедта (Helmstedt), где и пробыл некоторое время; а затем отправился в другие университеты, такие как Лейден, Страсбург, Женева и другие, где он продолжил свои штудии. После этого ему пришла охота путешествовать и увидеть чужие владения и страны. Он побывал во Франции и в Италии и выучил языки обеих этих стран. Затем ему захотелось путешествовать еще дальше, по суше и по воде, даже пускаясь иногда в тяжкие и продолжительные путешествия под видом пилигрима. Он побывал в Адрианополе, Константинополе, Сицилии, на Мальте, на Кипре, в Алеппо, Триполи, Дамаске, Иерусалиме у Гроба Господня, в Каире, Египте, на горе Синай и пересек пустыни в далекой Аравии.

После благополучного возвращения он отправился ко двору Фридриха II, короля Дании и Норвегии, где завоевал всеобщее благорасположение, после чего король направил его с посольствами к королеве Испании и королеве Елизавете Английской. Он был также назначен в 1589 году наставником и королевским посланцем, чтобы доставить принцессу Анну Датскую и Норвежскую к ее жениху, Якову VI, королю Шотландии и Англии. В 1608 году он сопровождал Августа, епископа Рацебурга (Ratzeburg) и герцога Брауншвейг-Люнебургского, в английское королевство, где он снискал королевскую милость. Он провел почти двенадцать лет в утомительных путешествиях и стал знатоком этого мира, разумным и сведущим как в языках, так и в прочих отношениях. Наконец, он вернулся в свою родную страну и осел в своем поместье[1093].

* * *

Лютеранские надгробные проповеди в их биографической части отражали образовательный идеал дворянства целым рядом способов. Они или описывали образовательную траекторию усопшего как иллюстрацию этого идеала, представляя ее как своего рода «зерцало» для данной социальной группы в целом, или корректировали ее с помощью риторических приемов, объясняя, оправдывая или опуская те или иные отклонения от идеального стандарта. Комментарии автора, выбор им тех или иных подробностей и анекдотов в качестве иллюстраций к надгробному слову давали слушателям понять, что было более (или менее) похвальным в образовательном опыте данного дворянина. Объясняя те или иные аномалии в его образовании, проповедники также указывали, как непросто было в некоторых ситуациях реализовать этот идеал и как образовательные планы иногда подвергались коррекции под влиянием тех или иных ограничений или случайностей, например войн или потери родителей.

Разумеется, чем ниже в социальной иерархии стоял рассматриваемый нами дворянин, тем реже его биография в полной мере соответствовала этому образовательному идеалу в силу отсутствия необходимых финансовых возможностей. Однако в более общем смысле идея, сформулированная канцлером Зекендорфом, состояла в том, что любой опыт, позволяющий молодому дворянину познакомиться с миром за пределами родного дома, будь то образовательное путешествие, учеба в отдаленном университете, пребывание при чужеземных дворах или военная служба, мог рассматриваться как взаимозаменяемый элемент этого этапа инициации. По сути, именно этот опыт отличал дворянство от других социальных групп и вместе с кровью, доблестью и древностью рода составлял основу его претензий на превосходство в обществе.

Разумеется, эти практики менялись со временем: дворяне все чаще учились в университетах; появлялись специальные рыцарские академии; бродячее школярство трансформировалось в путешествия с целью развлечения и знакомства с окружающим миром; в путешествия эти все больше включались представители буржуазного патрициата, претендующие на роль городского дворянства. Все эти тенденции отражаются в самых различных источниках, не только тех, которые использовались нами в этой статье. Нашей задачей, однако, было проиллюстрировать потенциал именно данного типа источников, одновременно показав, что собой представлял идеал образовательной траектории высокопоставленного дворянства в эпоху расцвета «старого режима», когда образовательные формулы Нового времени только еще вырабатывались и уточнялись, и до того, как в эпоху Просвещения начался новый пересмотр социальных и культурных моделей образования.

Альбрехт Буркардт

Истоки возникновения Grand Tour: путешествие в сочинениях о воспитании дворян в XVI – начале XVII века[1094]

К концу XVII столетия модель Grand Tour – образовательного путешествия для молодого поколения европейской аристократии – кажется уже вполне сформировавшейся. Не случайно, что самый значимый «роман о воспитании» этого периода (по крайней мере во Франции) – «Приключения Телемака» Франсуа Фенелона – принимает форму описания путешествия. Конечно, похожие приемы прослеживаются и в предшествующие произведению Фенелона десятилетия; впрочем, бесспорным также является и то, что в этих более ранних сочинениях типичным героем является не столько Телемак, сколько его отец Улисс. К примеру, в 1699 году появляется на немецком языке описание путешествия, озаглавленное «Улисс из Бранденбурга» (Der Brandenburgische Ulysses)[1095], а за 25 лет до этого увидело свет аналогичное французское сочинение – «Французский Улисс» (L’Ulysse françois, ou Le voyage de France, de Flandre et de Savoye. Paris, 1643)[1096].

Не следует делать поспешных выводов о французском Улиссе, исходя лишь из того, что он отъехал недалеко от своего родного края: описание путешествия охватывает лишь Францию и две соседние страны – Савойю и Фландрию. Однако утверждения, сделанные во вступительном слове произведения, выявляют программный характер целей данного путешествия: «Нет более прямого пути к познанию чего-либо, чем увидеть вещи в их первозданности, и ни одна книга не сравнится с книгой природы»[1097]. А затем автор добавляет: «Именно так мудрейшие мужи Античности проходили обучение; именно там была точка приложения усилий великих государственных мужей […]. И именно в подражание их примеру наш юный Улисс отправляется в свое путешествие по миру, дабы обрести возможности стать кем-то значимым и быть полезным тем, кто последует за ним или прочитает его приключения»[1098].

Подобные заявления, хотя и вводящие читателя в содержание отдельно взятого сочинения о путешествии, были бы невозможны без некоего более общего понимания явления, по крайней мере похожего на Grand Tour и уже принятого за идеал образования для высшего общества. Но когда же возник этот образец? Очевидно, что Grand Tour начали практиковать прежде, чем изобрели это название, что произошло, видимо, в конце XVII века[1099]. Однако его истоки остаются неизвестными.

Конечно, можно свести все версии о его появлении в нечто похожее на гипотетическую генеалогию. Согласно этой теории, Grand Tour можно рассматривать как результат слияния двух изначально различных образовательных моделей, соотносящихся с двумя также различными «предназначениями» дворянства в социальной структуре. С одной стороны, это была военная стезя, с другой – новая «работа» в качестве придворного. В прежней традиции опыт путешествий подразумевался сам собой – и не только потому, что война сама по себе практически всегда означала неизбежные передвижения. Разве не предполагалось, что предшественник молодого аристократа – молодой рыцарь – однажды покинет свой дом в поисках приключений?[1100] В более позднюю эпоху ситуация поменяется, но и тогда от него ожидали переезда ко двору, где он был обязан приобрести обязательные для дворянина навыки, в первую очередь – научиться владеть оружием[1101].

Новая идентичность «придворного» предполагала иную модель образования и воспитания, главное место в которой занимали манеры и знания, в особенности знания в области гуманитарных наук. Такое образование могло предусматривать и путешествие, но не было никаких причин рассматривать путешествие как самозначимый идеал. Вот почему Grand Tour получил развитие лишь позднее, как слияние двух традиций: в «дань уважения» своему рыцарскому происхождению молодой дворянин по-прежнему продолжал поиски приключений вдали от дома – он реализовывал это по крайней мере в культивировании дворянских «экзерсисов» во время всего путешествия. Теперь же в первую очередь он отправлялся в путешествие, вдохновленный идеалами гуманистического образования. Отныне он будет осуществлять это также и с целью подготовки к своим вероятным будущим обязанностям государственного деятеля, что включало и выполнение задач на дипломатическом поприще.

Сегодня трудно установить, когда и каким образом произошло слияние двух традиций[1102]. Я постараюсь ответить на этот вопрос, проанализировав в настоящей статье три вероятных источника. Прежде всего, логично предположить, что новый образец должен был проявиться в трудах, посвященных дворянскому образованию. Эта же гипотеза должна быть верна применительно к литературе о новой «науке о государстве» (raison d’Etat), появляющейся в XVI веке: следует предположить, что выбранная авторами тематика в обязательном порядке включала в себя то образование, которое правители должны были ожидать от своих представителей[1103]. И, наконец, кажется небесполезным изучить также и ранние свидетельства о такой практике, тем более что Grand Tour вошел в обиход гораздо раньше, чем получил «прописку» в нормативной литературе.

Эта точка зрения находит многочисленные подтверждения в источниках. Насколько я могу судить на данном этапе своего исследования, которое еще не закончено и которое основано – за редкими исключениями – на французских и итальянских источниках, для обоих типов нормативной литературы, упомянутых выше, характерна поразительная эволюция. Несмотря на то что мы находим очень мало свидетельств XVI века по нашей теме, общие принципы Grand Tour (определяемого как некая форма аристократического образования, существование которого обосновывается необходимостью подтвердить посредством личного опыта путешественника то, что было до этого изучено в теории) четко вырисовываются в нескольких трудах начиная примерно с 1600 года (I). И наоборот: начиная со второй половины XVI столетия можно наблюдать появление многочисленных примеров описаний частных путешествий, основные элементы которых схожи с теми, что составят в XVII веке Grand Tour, включая заявления почти программного характера о целях путешествий (II). Практический опыт явно шел впереди теории, что заставляет задаться итоговым вопросом: почему теория появляется так поздно? (III).

I

Если выстроенная нами «генеалогия» Grand Tour верна, то логично начать наше исследование трудов об аристократическом воспитании с трактата Бальдассаре Кастильоне «О придворном», вышедшего в свет в 1528 году и традиционно принимаемого за итоговое сочинение итальянского Возрождения о новом типе идеального дворянина[1104]. В своих диалогах Кастильоне не обходит вниманием увлечение дворянства физическими и военными тренировками, но настаивает на необходимости углублять знания, которые требуются, в частности, в области искусств и гуманитарных дисциплин. Придворный – это не только знаток изысканных манер, не только отличный наездник, прекрасно владеющий шпагой и умеющий танцевать. Он также должен уметь хорошо рисовать, слагать стихи и играть на музыкальных инструментах. Он говорит на древних и современных языках, его образование охватывает основные отрасли знания, начиная с наставлений мыслителей античного периода[1105]. В несколько упрощенном представлении современного читателя еще одна характеристика естественным образом вписывается в это описание совершенного представителя высшего общества: обладание личным опытом познания мира, приобретенным посредством путешествия. Но в книге «О придворном» об этом не говорится ни слова. Все, что касается путешествий, практически полностью отсутствует в этом тексте, и единственное исключение, которое я смог отыскать в нем, носит отнюдь не комплиментарный характер. В этом отрывке Кастильоне восхваляет силу музыки, силу, доступную даже простым смертным: «Она [музыка] приносит успокоение всем паломникам в их трудных и долгих странствиях. А зачастую и узникам, закованным в цепи и оковы»[1106].

В этом отрывке путешествие представлено неким изначально неприятным предприятием, сравнимым с кандалами арестанта. Однако подобное отношение к путешествию не является исключительным ни для трактатов того времени вообще, ни для текстов, написанных на итальянском языке в частности. Действительно, существует старая традиция, уравнивающая путешествия с болью, что проявляется даже на уровне этимологии: «Англо-французский глагол travailler означает и „путешествовать“, и „пытать“»[1107]. Поэтому неудивительно, что негативная коннотация понятия путешествия может встречаться также и в других работах. На протяжении длительного периода она является единственным вариантом упоминания об этом виде деятельности в том смысле, в каком она интересует нас в данном случае. К примеру, в Трактате об истинном дворянине, впервые опубликованном в 1529 году, Йосс Клихтове в полной мере разделяет взгляды Кастильоне, осуждая повсеместное невежество дворянской среды и восхваляя достоинства гуманистического образования[1108]. Однако и на его страницах путешествия и все с ними связанное удостаиваются редких упоминаний, а если и появляются, то скорее как препятствие, которое необходимо преодолеть, чем как путь к получению образования. Приводя в пример Плиния Старшего, автор выдвигает предположение, что даже во время путешествия не исчезает возможность учиться, «поскольку и в дороге он [Плиний] постоянно находился в размышлениях и планировал что-нибудь полезное»[1109].

Примерно 40 лет спустя положение вещей оставалось приблизительно таким же, если судить по содержанию Наставлений дворянину во всех добродетелях и совершенствах, необходимых благородному человеку, выпущенных в Париже в 1578 году[1110]. И вновь автор является горячим сторонником гуманистического образования аристократа, не принижая при этом его призвания к военному делу. Как и многие другие трактаты той эпохи, текст построен в виде описания дворянских добродетелей, которые поочередно подвергаются анализу. При том что текст насыщен восторженным отношением к гуманистическому образованию и ценностям, путешествия в нем упоминаются лишь однажды, когда автор рассуждает о «прилежании и заботе». Это те добродетели, которые подводят автора к прославлению человеческой «жажды к познанию»: «Все люди естественным образом стремятся к познанию и пониманию вещей […]. И это естественное стремление приводит нас к тому, что мы достаточно легко переносим все виды тяжелого труда […] и совершаем длительные и значительные путешествия»[1111].

Это верно, что путешествие впервые здесь упомянуто как признанное средство обретения знаний, однако это еще далеко до чего-то похожего на восхваление Grand Tour. Еще более удивляет отсутствие этой темы на страницах итальянских трактатов, появившихся после труда Кастильоне: например, О дворянине Фаусто да Лонгиано (1542) или Трактат о дворянских принципах (Venetia, 1551). В них я не нашел ни одного упоминания об опыте путешествий[1112]. Автор Благородного человека (1575) без колебаний представил Улисса как выдающийся пример гуманистического знания, ни словом не обмолвясь о его похождениях[1113].

Поэтому неудивительно, что тема, которую мы исследуем, нечасто возникает и на страницах литературы, посвященной искусству управления странами, которая во второй половине XVI столетия испытала на себе сильное влияние нового понятия raison d’Etat[1114]. В многочисленных трактатах обсуждаются требования к будущим слугам государства, соблюдение которых необходимо для принятия на службу. В них, однако, описываются по большей части качества, которыми должны обладать такие личности, а последующие рассуждения исследуют способы их приобретения. Образование, которое они должны были получить, напротив, редко привлекает внимание авторов. Можно легко предположить, что это значит в плане частоты упоминания нашей темы в текстах такого рода. В самом знаменитом итальянском трактате – Государственном благе Джованни Ботеро – опыт путешествий вновь упомянут лишь в том же ключе, что и в Трактате об истинном дворянине Йосса Клихтове, – то есть как препятствие, которое надо преодолеть. Однако, как мы увидим далее, не случайно Ботеро подчеркивает важность такой особой отрасли знаний, как история, которая направляет некоторые личности к совершенству даже во время путешествий: «История является настолько полезной, что, не имея кроме нее никакого наставника, а лишь изучая события прошлого во время своего путешествия, Лукулл […] стал одним из ведущих полководцев своего времени»[1115].

Наконец рассмотрим еще один жанр сочинений, который сочетает в себе основные элементы двух других. Это трактаты, посвященные непосредственно образованию будущего правителя, образованию, которое не только прививает юному наследнику добродетель, но и посвящает его в искусство управления государством, что также находит отражение в тексте. Не этот ли жанр предвосхитил практику Grand Tour? Именно в этих сочинениях представлены довольно ранние упоминания о необходимости изучать иностранные языки и посылать при необходимости юного правителя в те страны, где говорят на этих языках. К примеру, автор Золотой буллы император Карл IV повелевает сыновьям курфюрстов изучать латинский, чешский и итальянский языки, поскольку именно они, наряду с немецким, широко использовались в различных областях Священной Римской империи даже во время политических переговоров. Следовательно, «они должны посылать своих сыновей […] в те регионы, где они могут выучить эти языки, или приставить к ним знающих языки домашних воспитателей, учителей и ровесников, чтобы они получали языковую практику через общение и обучение»[1116].

Однако кажется, что этот призыв не нашел отражения в учебниках по воспитанию высочайших особ. В этом корпусе источников, судя по всему, находим лишь подтверждения тому, что мы уже видели в двух других. Некоторые из уже ранее замеченных приемов здесь иногда более четко прописаны. В одном из самых знаменитых текстов, впервые изданном в начале XVI века (1516 год) и выдержавшем несколько переизданий на протяжении всего столетия, – «Воспитании христианского государя» – ценность опыта, основанного на путешествиях, упоминается не чаще, чем в рассмотренных выше трактатах[1117]. Однако его автор Эразм Роттердамский имел по крайней мере «мужество» дать разъяснения, которые включил в рассуждения о том, какие знания о соседних странах государю следует приобрести, чтобы сосуществовать с ними в мире. Тем не менее ничего не говорится о необходимости лично посетить эти страны: «Следовательно, это будет проявлением высочайшей мудрости суверена – знать нравы и обычаи всех народов, а знания эти он [государь] почерпнет частью из книг, а частью – из отчетов ученых и знатоков; ему нет нужды путешествовать по всем морям и странам наподобие Улисса»[1118].

Подобные взгляды, судя по всему, не входили в противоречие с другими подобными трактатами, по крайней мере в последующие десятилетия, о чем свидетельствуют Наставления принцу Гийома Бюде (1547 год) или Часы государевы Антонио де Гевары (1555 год)[1119]. Бюде, к примеру, подчеркнуто восхваляет гуманистическое образование («[…] гуманитарные науки – это превосходная и ценнейшая вещь, это практически вдохновение, дарованное Господом человечеству, с целью совершенствования нашего знания о человеческой природе»); однако опыт путешествий здесь не упомянут вовсе[1120].

Подводя итоги, отметим, что для всех трактатов XVI века, как посвященных аристократическому или королевскому воспитанию, так и анализирующих raison d’Etat, более или менее характерно отсутствие интереса к теме, которая интересует нас. Однако как это ни покажется странным, когда мы приближаемся к грани XVI–XVII веков и в начале XVII века, свидетельства, которые нам требуются, отыскиваются с легкостью: «приглашение к путешествию» в полной мере разработано, иногда этой теме посвящены целые главы. Самый известный пример – конечно, «Of Travaile» («О путешествиях») Фрэнсиса Бэкона, часть его «Опытов», впервые опубликованных в 1597 году[1121]. Однако это не тот тип сочинений, который мы рассматривали выше.

Если перейти к французским источникам, аналогичный сюжет встречается в книге Томаса Пеллетье Воспитание дворянина, впервые опубликованной в 1604 году[1122]. Будто бы ничего не изменилось с тех времен, когда Клихтове жаловался на невежество аристократов, поскольку автор жестко критикует тот же самый недостаток: «[…] сейчас большей части дворян кажется, что неотъемлемым признаком элегантного благородного человека должно являться полное отсутствие знаний. Читать хорошие книги, изучать латынь и греческий – это значит, по их мнению, что от тебя разит за версту иным происхождением – сыном врача или адвоката»[1123].

И, конечно, автор акцентирует ценность гуманистического знания: «Ибо невежество – это могила для живого человека»[1124]. Ничего нового на данном этапе. Однако Пеллетье вводит в свой трактат целую главу, посвященную путешествиям, в которой он разъясняет, что молодой дворянин, «наподобие второго Улисса», должен путешествовать, «чтобы в книге природы прочесть все мудрость и опыт, полезные не только ему, но и его стране, и его королю, которому он служит»[1125].

Лишь несколько лет спустя выходит трактат, на этот раз в Италии, посвященный raison d’Etat и демонстрирующий те же подходы, – «Введение в политику» (1621 год) Пьетро Андреа Каноньеро[1126]. Вся книга II посвящена тем двум темам, сочетание которых мы уже наблюдали в сочинении Ботеро: история и путешествие. Если, однако, «Государственное благо» лишь вскользь, более-менее случайно, упоминает о последнем, то Каноньеро разворачивает целый трактат о назначении и пользе «pelegrinaggio», в то время как история, хотя и является единственной «наукой», по своим полезным свойствам сравнимой с путешествием, занимает лишь второе место в градации автора (эта тема разбирается в последней из восьми глав книги). Кстати, автор очень хорошо осведомлен о том, что предмет его рассуждений довольно новый: по его словам, отсутствующее определение в сочинениях авторов, писавших о путешествии до этого, в его понимании соотносится с тем, что он называет «pelegrinaggio politico»[1127]. Автор мимоходом отдает должное Улиссу-путешественнику: Каноньеро считает, что его одиссеи должны рассматриваться не как наказание, но как символ необходимых усилий: их следует приложить, чтобы взамен приобрести огромный опыт, который можно получить только путешествуя[1128].

Разница между тем пристальным вниманием, которое уделяется путешествию с конца XVI века и далее, и практически его полным отсутствием в предыдущие десятилетия поражает и вызывает у историка подозрения. Не похоже, чтобы существовали какие-либо промежуточные этапы, «подготавливающие» Бэкона, Пеллетье или Каноньеро, в особенности в последние десятилетия XVI столетия. Я отнюдь не исключаю такой возможности, но хотелось бы надеяться, что в этих промежуточных сочинениях мы когда-нибудь обнаружим ключ к пониманию или даже некий поворот, который приведет нас от полного пренебрежения к абсолютному признанию ценности опыта путешествий для аристократического образования.

II

Вероятно, последующие исследования расскажут об этом. В любом случае представляется небесполезным рассмотреть и другие источники информации о Grand Tour, в том числе описания путешественников, – источники, которые берут свое начало в самой практике путешествий. Ограниченный объем данной статьи не позволяет подробно развить эту тему. Однако ясно, что со второй половины XVI века есть многочисленные примеры индивидуальных поездок, предпринятых молодыми дворянами и во многом совпадающих с тем, что в XVII веке оформится в «программу» Grand Tour. Об этой программе иногда вполне открыто объявляли (либо ее осуждали) не столько сами путешественники, сколько чаще всего их отцы.

Примеры такого рода встречаются уже в первой половине столетия, однако, видимо, они вписывались главным образом в контекст peregrinatio academica. Например, в 1515 году Виллибальд Пиркгеймер, патриций из Нюрнберга, посылает трех своих племянников в Италию, в первую очередь для прохождения обучения в Болонском университете. Хотя их mentor Иоанн Кохлеус, известный впоследствии своей полемикой с Лютером, рекомендовал учиться в родной стране, Пиркгеймер настоял на своем выборе, «поскольку Ваши ученики посланы в Италию не только на обучение, но также чтобы увидеть обычаи и богатства мира, [а] также выучить иностранные языки» (в то время как в Германии, добавляет он, учатся лишь «пьянству и обжорству»[1129]).

Перемены наступают во второй половине столетия. Самый знаменитый, наверное, пример являет собой лорд-канцлер Англии Уильям Сесил, который провел подготовку путешествия своего сына во Францию посредством длительной переписки с послом в Париже, в которой ясно высказал свои родительские пожелания. Во время поездки «целью должны быть не научные занятия наподобие великих ученых, а приобретение придворных манер и языковой практики – на французском или итальянском, – до того уровня, чтобы можно было поддержать разговор»[1130]. Путешествие продлится с июня 1561 по март 1563 года. Удивительно, что Италия не является страной назначения этого путешествия – это решение продиктовано, видимо, отчасти конфессиональными соображениями: лорд-канцлер не испытывал симпатии к папскому престолу и католической вере в целом[1131]. Неудивительно, что католические правители следовали противоположным тенденциям, как, к примеру, Вильгельм V, герцог Баварии и один из основных деятелей Контрреформации на территории Священной Римской империи: в 1590‐х годах он, конечно, не испытывал сомнений, организовав для сыновей «турне» в Рим[1132].

Предыдущие примеры основаны на частных случаях. Что касается Франции, то здесь мы тоже располагаем свидетельствами, в том числе теми, где приводятся «статистические данные», даже удостоенные публикации. В Рассуждениях о политических и военных делах, изданных в 1587 году, Франсуа де Лану подчеркивает, что «каждый год сотни молодых французских дворян путешествуют по разным странам с целью посмотреть и узнать, что проистекает от сердечной доброты и страстного стремления к знаниям»[1133]. Италия не единственно возможное направление, но, вероятно, самое главное. Тем не менее было бы ошибочным предполагать, что трактат де Лану является тем самым «связующим звеном», которое ведет к высокой оценке Grand Tour, появившейся ближе к 1600 году. Собственно говоря, де Лану был яростным противником того явления, о котором он упоминает, начиная с убежденности путешественников в том, что «товары, произведенные в иных местах, лучше произведенных на родине»[1134].

На частном уровне то же отношение встречается и в случае с Этьеном Паскье, чей сын Пьер совершил в 1584 году путешествие в Рим против воли своего отца. Очень быстро у Пьера кончились деньги, и Этьен, совершенно не желающий оставлять без помощи свое непослушное дитя, старается организовать как можно лучше поездку сына, которую он не одобряет. В своей переписке с послом в Риме Паскье высказывает свои соображения:

И раз уж судьба забросила его туда, то я бы очень хотел, чтобы он увидел не античные развалины Рима, которые, на мой взгляд, не представляют какой-либо особой поучительной ценности, кроме наглядной бренности человеческих предприятий, но чтобы он больше наблюдал живую реальность, из которой он мог бы перенять образцы для подражания своему хорошему поведению в будущем.

И заканчивает Паскье просьбой к послу принять Пьера к себе на службу[1135]. Увидеть античное наследие Рима, быть принятым на службу к посольскому двору, усвоить модели «хорошего поведения в будущем» – одобряет Паскье все это или нет, но он перечисляет все те классические черты, которые позднее составят Grand Tour. И нам остается лишь посмотреть на некоторые дополнительные примеры молодых французских дворян, отправляющихся в Италию в этот период, чтобы отыскать другие типичные элементы. В 1593 году, например, некий Алоиз Гроссетьер (Aloyse Grossetierre) пересек Апеннинский полуостров, проведя несколько недель в Падуе и около месяца в Риме[1136]. В Падуе он, видимо, прослушал некоторые курсы в университете, в обоих городах занимался дворянскими упражнениями, а в Риме нанял себе учителя иностранных языков (испанского и итальянского) – к своему несчастью, поскольку после нескольких ссор по догматическим вопросам веры его наставник донес на него римской инквизиции[1137].

На основе подобных примеров мы приходим к очевидным выводам. Все выглядит так, как если бы практическое воплощение Grand Tour совершенно явно предшествовало его теоретическому наполнению. В этой парадигме вполне вероятным представляется, что англичане, долгое время считавшиеся главными проводниками Grand Tour, действительно были первыми, кто сформулировал программу это вида путешествий. От частных высказываний лорд-канцлера Сесила к труду лорд-канцлера Бэкона ясно прослеживается преемственность, в то же время нельзя исключать того, что по крайней мере Пеллетье был знаком с текстом Бэкона[1138].

Как бы там ни было, ясно, что первые рекомендации по поводу Grand Tour в виде программы путешествий – с определением его целей и содержания как неотъемлемой части аристократического образования – берут свое начало в частной практике и в советах отцов сыновьям, как мы это видели в случае с лордом Сесилом, или профессоров (или наставников) своим ученикам, как в случае знаменитого письма Юста Липсия Филиппу де Лануа (1578 год)[1139]. Такой совет мог охватить более широкую аудиторию через публикацию для «ограниченного круга лиц» коллекций писем и таким образом проложить им дорогу в литературные очерки: мы уже упоминали Бэкона, но важность путешествия как метода образования подчеркивал также и Монтень[1140]. В то же время могли выйти в свет какие‐то первые путеводители, которые могли быть в той или иной мере специально предназначены для юных аристократов-путешественников[1141]. Как только эта тема приобрела определенную популярность в описанных источниках, она, наконец, начала проникать в литературу, специально посвященную моделям дворянского образования.

Это развитие шло параллельно с «ars apodemica», искусством «путешествия с пользой», с тем родом «изданий, которые давали советы, что посмотреть и как себя правильно вести в поездке, и которые содержали размышления о предмете также и с точки зрения истории, теории и методологии»[1142]. Эти книги, написанные с опорой на предыдущую литературу, начиная с классических античных текстов, множились во второй половине XVI века. Этот жанр, созданный гуманистами, был обращен к этой же аудитории[1143]. Тем не менее нельзя исключать того, что он имел некоторое влияние на учебники по воспитанию дворянских детей, в нем в систематизированном виде появляются рассуждения о смысле путешествий. Однако не похоже, что модель Grand Tour родилась именно здесь. Скорее наоборот: как только этот идеал воспитания появился на страницах учебников, Grand Tour стал затмевать собой «ars apodemica» (что происходит начиная с 1650‐х годов)[1144].

Как бы то ни было, все эти трансформации не объясняют, как у первых путешественников возникла мысль совершить такого рода поездку, и не помогают нам понять, почему теория появилась так поздно. В этой связи в первую очередь стоит заметить, что нет ничего необычного в том, что теория следует за практикой. В нашем случае это означает, что путешественникам не были нужны опубликованные предписания, чтобы отправиться за границу. Если мысль о путешествии приходила им в голову, то это потому, что референтная для них модель образования происходила из страны, в которой они не жили, – если только они жили не в Италии. Если в XVI веке такое число молодых дворян отправлялись в Италию, то это происходило, конечно, также по обычным причинам: паломничество, peregrinatio academica, желание увидеть столицу христианского мира и античные развалины – эти причины приводили путешественников в Италию, особенно в Рим, на протяжении всего периода Средних веков[1145]. Путешественники продолжали это делать и в эпоху Возрождения, некоторые из них, как известно, более, чем раньше[1146]. Однако в этот же период другой мощный стимул стал привлекать молодых дворян на Апеннины, поскольку Италия становится родиной – в теории (Кастильоне) и на практике (придворная жизнь) – всего передового, что в XVI веке появится в поведении аристократического класса. Не было никакой необходимости в письменных предписаниях для того, чтобы ехать туда, чтобы увидеть Италию и получать там знания, тем более что значительная часть европейской знати уже познакомилась как с чудесами Апеннинского полуострова во время Итальянских войн, так и с роскошью итальянских дворов, что и стало – наряду со стремлением обладать ими – одной из главных причин этих войн.

Когда появилось теоретическое обоснование, Италия уже перестала быть главным направлением в рекомендациях авторов: Бэкон, например, хотя и не уточняет маршрут, но ясно дает понять, что в его понимании Италия не является приоритетом, Пеллетье же явно предпочитает страны к северу от Франции[1147]. Однако оба автора – кальвинисты, а на дворе – конец XVI века, когда Италия теряет свой авторитет законодателя придворной жизни, когда центр европейского могущества начинает смещаться к северным странам, когда во Франции появляется интерес к собственным национальным традициям. Не стоит забывать также и о создании во Франции академий (высших учебных заведений) для дворянства. Неприятие де Лану привычки молодых дворян отправляться в Италию легко понять в этом контексте, поскольку автор был горячим сторонником создания таких высших учебных заведений в своей стране, а до этого они существовали только в Италии[1148]. Пеллетье, хотя и в большей степени настаивал на положительном эффекте путешествий, чем де Лану (которому они представлялись полезными только потому, что те учебные заведения, на создании которых он настаивал, не существовали во Франции), все же, как и де Лану, критиковал предпочтение итальянских образовательных моделей: «Нам надо воспитывать не итальянца. Мы хотим видеть французского дворянина – нравы, манеры и изящество истинного француза, а не иностранца»[1149].

Но почему же теория появляется так поздно? Следует подчеркнуть, что даже после 1600 года тема путешествий в том типе трактатов, которые мы рассматриваем, представлена не систематически и только детальное изучение поможет дать более точный анализ тех причин, которые могут объяснить наличие или отсутствие этой тематики в различных текстах. Как это ни парадоксально, она отсутствует в Дворянине Николя Паскье, впервые опубликованном в Париже в 1611 году[1150]. Николя – это брат Пьера Паскье, который, как мы видели, отправился в Италию против воли своего отца.

Нельзя исключать того, что это «приключение» оставило настолько неприятный след в семейной памяти, что Николя избегал любых советов по поводу путешествий, когда ему представилась возможность написать учебник по дворянскому воспитанию. На самом деле этому также есть более основательные причины. О Grand Tour всегда существовали критические мнения, ставившие под сомнение его пользу, и до первых десятилетий XVII века книги, посвященные ars apodemica, содержали в основном рассуждения о значении путешествия и заявления в его защиту[1151]. Легко догадаться, что во многих случаях учебники, игнорировавшие Grand Tour, будут написаны авторами, которые разделяли скептические мнения таких критиков.

Однако это не дает ответа на наш исходный вопрос: почему вообще теория появилась так поздно? Вероятно, объяснения этому связаны с рядом доводов, безусловно относящихся к эволюции литературных жанров, которым посвящено наше исследование, но при этом довольно далеко отстоят от целей образования и во многом смыкаются с вопросами политической этики и легитимности знания. Подробное рассмотрение этих аргументов в данной работе невозможно, но все же позволим себе некоторые замечания, только лишь чтобы еще раз вернуться к судьбе героя и сюжету, с которыми мы уже не раз встречались: Улисс и сосуществование истории и путешествия. Это также послужит поводом к встрече с enfant terrible политической философии эпохи Возрождения – Макиавелли. Мы покажем, что оценка опыта путешествий станет частью теории воспитания в тот момент, когда дискуссии об искусстве управления государством будут в меньшей степени концентрироваться на добродетелях правителя (и его должностных лиц) и когда одновременно опыт – как того и требовал Бэкон – станет основой научного исследования. Однако сначала подведем итоги.

III

Мы постарались проследить развитие модели образования, руководствуясь которой несколько поколений юных аристократов покидали свои страны в XVII и XVIII столетиях. Образование молодого дворянина не считалось законченным – это уже стало убеждением, – если он не совершил Grand Tour. Это не значит, что у каждого юноши была такая возможность. И отнюдь не все принимали эту модель – модель, которая даже еще не установилась. Исторические исследования в значительной степени пренебрегали вопросом о том, как и когда Grand Tour превратился в образовательный стандарт, а те немногие историки, которые им занимались, ограничивались общими рассуждениями, более скрывающими суть проблемы, чем вскрывающими ее. К примеру, Норберт Конрадс полностью разделяет мысль о том – и нам теперь это известно, – что Grand Tour развивался параллельно с новым аристократическим идеалом придворного как значительная составляющая образования, удовлетворявшего потребностям дворянина. Однако модель, по мнению автора, уже в полной мере оформилась с середины XV века, как и идеал придворного. В то же самое время Конрадс полностью отдает себе отчет в том, что дворянские учебные заведения («академии»), которые принимали аристократов, совершавших заграничное путешествие, появились только во второй половине XVI века. Кроме того, все приводимые им примеры сочинений, которые обращают внимание на ценность путешествия как такового, относятся к XVII веку[1152]. Та же ситуация и с Луиджи Монгой, который считает, что «для писателей эпохи Возрождения значение путешествия было основополагающим как в institutio principis, так и в воспитании honneste homme», однако создается впечатление, что он распространяет это утверждение на все Возрождение[1153]. И снова автор приводит примеры, относящиеся исключительно к концу XVI и XVII веку.

Это, безусловно, неудивительно. Как мы уже видели, первые прописанные «программы» Grand Tour, возникшие под пером частных лиц, начали появляться с 1550 года, как и более или менее систематизированные положительные оценки значения путешествия. Нет никаких сомнений, что Grand Tour не всегда непременно связывали с фигурой придворного после того, как она появилась; очевидно, что здесь произошли изменения. Возможно ли объяснить их только лишь трансформацией моделей путешествий? Этот довод отстаивает Норман Дуарон. По его мнению, идеал придворного полностью противостоит идеалу его предшественника – рыцаря, включая и манеру путешествовать: рыцарь был бесцельным странником, чьим прекрасным воплощением стал Улисс. Придворный противопоставляет этому организованное путешествие: «Рыцари, блуждая, перемещаются в пространствах загадочной природы, в то время как путешественники следуют четко намеченному маршруту. Методы […], которые предписывает искусство путешествовать, в первую очередь являются ответом на рыцарские поиски приключений»[1154]. В результате получился Grand Tour.

Представленное Дуароном объяснение заслуживает внимания. С нашей точки зрения, автор разрешил по крайней мере часть проблемы, поскольку он осведомлен о негативном восприятии путешествия в конце Средних веков, отождествлявших его, как мы видели, лишь с мучениями, которые соглашались принимать только паломники, либо с бессмысленным скитанием – синонимом безделья, которое начиная с позднего Средневековья подвергалось жесткой критике как главный порок бедняков, способных работать, но не желающих этого делать[1155]. Принимая во внимание подобные оценки, становится ясным, что старый рыцарский идеал путешествия уже не мог более существовать. И может показаться вполне убедительным, что придворным пришлось противопоставить этому идеалу хорошо организованную модель путешествия. Однако зачем придворному вообще путешествовать? Есть ли какая‐то причина полагать, что он должен был воспринять какую-либо модель путешествия? Как мы сейчас уже знаем, это не произошло до второй половины XVI столетия, а теория – опубликованные предписания по воспитанию аристократа – появилась еще позже. Очевидно также, что Дуарон ошибается, когда пишет, что «искусство путешествий» было изобретено для дворянства. Мы видели, что это совсем не соответствует действительности. Лишь начиная со второй половины XVII века, говоря об ars apodemica, мы имеем в виду дворянство и Grand Tour.

Определенно можно сказать, что Дуарон представляет нам подкупающее описание смены моделей путешествий, принятых рыцарем и придворным, но не объясняет, как последняя модель появилась на свет. В поисках объяснений давайте сначала обратимся к нормативной литературе, изученной в рамках данной работы. Трактаты XVI века – посвященные как аристократическому образованию, так и «науке о государстве» – главным образом рассматривали «добродетели» государя, его должностных лиц и дворянства в целом и гораздо меньше внимания уделяли вопросу о том, как в реальной жизни приобрести не только эти добродетели, но и навыки, необходимые для ответственного и эффективного выполнения их функций.