Держи на Запад!

Утром я сразу после завтрака ушел в город — уточнить, когда будет следующий почтовый дилижанс в сторону Индейской территории, а заодно попросить, чтобы предупредили кондуктора, что на Пото-авеню надо подобрать пассажира. Почтовое сообщение вроде как начало налаживаться, но пока об ежедневных дилижансах и разговора не было, они проходили по маршруту от Типтона, Миссури, до Далласа, Техас, примерно раз в неделю. Вот и сейчас выяснилось, что дилижанс надо ждать сегодня вечером, а может быть, и даже завтра утром — точнее не скажешь.

На обратном пути я заскочил к Шиллеру и Джонсу, посмотреть, как они справляются с производством после недавней оптимизации, и завис там часа на три, обсуждая дальнейшую рационализацию производства. Мистер Квинта прислал отчет, в котором, помимо всего прочего, расписал, когда и сколько вентиляторов ему потребуется, а также ставил нас в известность, что в Новом Орлеане он завел контору по продаже вентиляторов, потому что солидной фирме ни к лицу, когда продажи ведутся прямо из гостиничного номера. Поэтому денег за уже совершенные продажи он не прислал, пустив их на аренду и оформление конторы. Отсутствие денег нас немного обеспокоило, но, тщательно изучив отчет, мы пришли к выводу, что для того, чтобы вписаться в наполеоновские планы Квинты, производство надо расширять еще быстрее, чем мы на днях запланировали. Вопрос только, на что. Шиллер и Джонс уже влезли в такие долги, что это грозило банкротством. Если б я знал, что так получится, я бы, ей-богу, постеснялся навязывать им свой вентилятор. Но, как ни странно, оптимизма мои компаньоны не теряли и вдумчиво обсуждали, где можно взять в кредит материалы. Вся экономика Форт-Смита находилась сейчас в такой дыре, что разоренными могли считать себя все подряд. Поэтому я не стал вносить нотку пессимизма и отправился домой собираться в дорогу.

Я был морально готов, что придется не спать ночь, чтобы караулить, не катит ли по Пото-авеню дилижанс, поэтому прибытие его еще задолго до вечерней зари оказалось приятной неожиданностью. «Едет!» — заорал откуда-то с крыши юный Шейн Келли, которого я попросил присматривать за дорогой.

Я подхватил свой саквояж, неловко попрощался с дамами и вышел на середину улицы, а то вдруг кондуктора не предупредили, что надо взять пассажира. Оно не принципиально — дилижанс и так притормозил бы у переправы через речку Пото, но приятнее же не догонять, а сесть в повозку прямо у крыльца, ведь правда?

Однако дилижанс уже и сам останавливался, и я тут же понял почему: открылась дверца и наружу выскочил тощий юноша, а кондуктор, сидящий на козлах рядом с кучером, показал ему рукой на нашу контору.

— Стоп! — моментом сообразив, кто это, сказал я и схватил юнца за рукав. — Кто такой?

— Дик Корби! — доложил юнец.

— Телеграфный оператор? — уточнил я.

— Да, а что?

— Лезь обратно, поедем дальше, — я развернул его и пихнул в сторону двери.

Кондуктор навис сверху, намекая, что неплохо бы заплатить вперед. Я сунул ему в ладонь свои монетки.

— Где-то за Скалливилем телеграфисты линию прокладывают.

— А за этого доплатить? — резонно возразил кондуктор.

Я обернулся к Дику Корби.

— А у м-меня денег больше нет, — признался тот. — Четвертак остался…

— Давай свой четвертак, — велел я, выгреб из кармана остатки мелочи и отдал кондуктору.

— Не хватит, — поставил он меня в известность.

— Два варианта, — предложил я. — Или высаживаешь нас обоих, когда деньги кончатся, или довозишь в долг до телеграфистов, а там я сколько надо у ребят возьму.

— Садитесь, — сказал свысока кондуктор. — Мы подумаем.

Залезая в экипаж, я оглянулся. Миссис Уильямс и мисс Мелори стояли на веранде и тревожно смотрели на нас. Я махнул рукой и улыбнулся. Мисс Мэлори строго качнула головой. Миссис Уильямс так и не шевельнулась.

В дилижансе, кроме нас, оказались двое пассажиров: молодой офицер, который смерил меня полусонным взглядом и отвернулся к окну, и средних лет господин, очень похожий на карикатурного дядю Сэма, только что без козлиной бородки.

И поехали мы с Диком Корби вглубь Индейской территории. Дик, похоже, об этих краях ничего не знал, и кажется, как и я когда-то, полагал, что вот до реки Пото — условно цивилизованный Арканзас, а за рекой — дикие индейцы сидят за каждым кустом, готовые снять скальпы с подвернувшихся под руку бледнолицых. Поэтому он то и дело поглаживал карман с пистолетом и тревожно посматривал в окошко.

Я не стал говорить ему, что основная опасность в этом районе исходит не столько от индейцев, сколько от бывших вояк, без разницы, какой они расы, которые все никак не могли угомониться и вернуться в мирной жизни. Многим и возвращаться было некуда, а многие уже и помыслить не могли, что на пропитание и выпивку можно заработать трудом, а не разбоем. И что пистолетик Дику при такой встрече не поможет — тоже решил не говорить.

Дилижанс наш продвигался вперед не так чтобы быстро. До войны почта пролетала маршрут от Форт-Смита до Техаса за полтора дня, сейчас дай-то бог и в трое суток уложиться бы. И дороги стали хуже без постоянного надзора, и экипажи были ветхие, потрепанные жизнью, потому что новые дилижансы на такой маршрут было жалко ставить. И, похоже, кучер изыскивал любой предлог, чтобы поменьше ехать ночью: вот добрались мы около полуночи до Скалливиля и встали — вроде как ось ремонтировать, потому что на следующем перегоне она наверняка обломается. И стояли почти до рассвета, а чем там кучер с кондуктором занимались — неизвестно, разве что ремонтировали какую-то другую ось, не относящуюся к нашему экипажу. Пассажиры же так и сидели, подремывая, в дилижансе. Незадолго до рассвета заглянул кондуктор, спросил, не хочет ли кто кофею, но желающих не нашлось.

— Тогда через четверть часика и тронемся, — объявил кондуктор и скрылся в доме, который служил здесь почтовой станцией.

Тронулись мы в путь, положим, не через четверть, а не раньше чем через полчаса, когда небо над арканзасской границей слегка посерело. Когда стало совсем светло, я достал из кармана книжку и попробовал читать, но трясло так сильно, что удовольствия от этого было ни на грош. Любоваться в окошко на пейзажи было скучно — я на них еще летом насмотрелся. Дик Корби пялился в окно не отрываясь.

— О! — сказал он вдруг заинтересовано. — А это кто?

Поскольку несколько всадников, которые нас окружили, были не индейцы, а белые, он не испугался. Между тем дорогу нам эти граждане перекрыли и дилижансу волей неволей пришлось остановиться.

Я положил руку на свой револьвер и замер. Дилижанс был крайне плохим укрытием — тонкие стенки простреливались насквозь. Бандитам даже особо и целиться не надо, все равно любым выстрелом кого-нибудь из пассажиров зацепят. Самым оптимальным способом разрулить возникшую проблему было поднять руки и сдать ценности. В этом случае была опасность получить по зубам, потому что у меня никаких ценностей и не было. Но если у кого-то не выдержат нервы и начнется стрельба…

— Эй, вы слыхали? — заорал сверху кучер. — Недавно один парень застрелил в Форт-Смите двух янки и его оправдали.

— Да слыхали, — отозвался кто-то из бушвакеров. — Из бывших наших, Фокс Льюис.

— Ну да! — заорал кучер. — Он сейчас на телеграфе работает. Одной пулей трех мух убить может.

— Ага-ага, — насмешливо ответил кто-то.

— Ну так потом не жалуйтесь, что вас тут семеро, а патронов потрачено шесть! — закончил речь кучер.

И тут меня черт дернул высунуться в окно и вежливо попросить:

— Ребята, а может не будем портить друг другу такое прекрасное утро?

Ребята хмуро посмотрели на меня.

— Телеграфист, что ли? — спросил один.

— Ага.

Старшой сплюнул и сипло сказал своим ребятам:

— Ладно, пусть проезжают, — и когда дилижанс тронулся, добавил в сердцах: — Да эти телеграфисты совсем обнаглели! Кого они на работу берут? — и чувствовалось, что проблема кадров в «Вестерн Континентал» его проняла буквально до селезенки. Что-то там еще было помимо обиды за пропущенный дилижанс.

Я расслабился, сел поудобнее и увидел, что Дик Корби смотрит на меня округлевшими как пятаки глазами. А офицер, наш попутчик, глаза наоборот сузил. Как будто к стрельбе приготовился.

— Интересно, чем ему так досадили телеграфисты? — спросил я, как будто не заметил взгляда попутчика. — В этих краях и телеграфа-то еще нет, мы только начали работу.

Офицер тоже расслабился и улыбнулся:

— Возможно, они ему чем-то в войну насолили.

Я пожал плечами.

— Надеюсь, на остаток дороги мы свою долю приключений уже получили.

И в самом деле, дальше мы ехали без особых приключений, если не считать, что несколькими милями дальше нам с Диком включили счетчик.

Дилижанс наш, едва замочив колеса, перекатился через какой-то ручей, и кондуктор постучал по крыше:

— Эй, телеграфисты! От этого места едете в кредит!

— Спасибо! — крикнул в ответ я.

Не выкинули из транспорта, а везут дальше — уже счастье. И хотя, по моим расчетам, ехать оставалось уже совсем ничего, я помимо воли начал считать мили, прикидывая, сколько надо будет брать в долг у ребят.

Однако сначала мы остановились на почтовой станции, и кондуктор снова предложил нам позавтракать. К этому времени все уже достаточно проснулись, чтобы захотеть есть, но, похоже, воспользоваться услугами местного общепита никто не собирался, разве что наш второй попутчик сходил налил горячей воды, которая до звания кипятка не дотягивала, и растворил в ней немного припасенной с собой сгущенки. Заедать это он решил зачерствевшей булкой. Офицер достал кусок бекона и отмахнул несколько ломтей.

Дик Корби тоскливо посмотрел и на бекон и на сгущенку, но я уже тянул из своего саквояжа альраухметтвурст, который взял вчера в кредит у знакомого немца-колбасника, краюху хлеба и знаменитые персиковые пирожки миссис Макферсон.

Так, пожевывая кто во что горазд, мы и двинулись дальше.

И вот вы решите теперь такую задачу:

Из Форт-Смита отправилась команда телеграфистов со средней скоростью пять миль в день (потому что не просто на телегах ехала, а еще и работала). Несколько дней спустя вдогонку первой бригаде отправилась вторая, со скоростью две мили в час в светлое время суток (эти только ехали). И два дня спустя одинокий телеграфист (зачеркнуто) два одиноких телеграфиста пустились догонять своих на неторопливом дилижансе. Вопрос: успеют ли двое телеграфистов догнать вторую бригаду раньше, чем та догонит первую? Будете смеяться, но и Джейк, и я увидели Нормана практически одновременно.

Сначала наш кондуктор крикнул:

— Кажется, ваших догоняем!

Я высунулся из окошка насколько мог — и точно, впереди съезжали на обочину фургоны второй бригады, а на столбе над ними работал монтер. К этому столбу и подкатил с шиком наш дилижанс, и я выпрыгнул из него как раз тогда, когда Джейк подходил к Норману, который с недовольным видом, будто наш приезд чем-то нарушил его планы, отрывался от каких-то записей в своем блокноте.

— Норман, дай в долг три доллара! — крикнул я вместо приветствия.

— Два доллара сорок центов, — поправил кондуктор.

Норман все с тем же недовольным видом вынул из жилетного кармана небольшое портмоне и отсчитал мне требуемую сумму. Я с благодарностями вручил долг кондуктору и получил взамен Дика Корби и два наших саквояжа.

— Ну бывайте, телеграфисты! — крикнул кучер, и взмахнул кнутом. Дилижанс тронулся дальше.

— Это кто? — спросил Норман, оглядывая Дика с головы до ног.

— Это оператор, — объяснил я.

— Один? — уточнил Норман.

— О, так тут такая история вышла! — вмешался Джейк, который, не иначе, все время поездки готовился рассказать эту историю, а я тут ему бессовестно мешаю.

— И почему это ты дилижансом ехал? — продолжил расспросы Норман. — Хотя подождите. Пусть сперва вторая бригада едет вперед. Там столбы надо вкапывать, так вот пусть и начинают.

Джейк отошел распорядиться.

— Ты не беспокойся, мне мистер Миллер все и расскажет, — в спину ему крикнул Норман.

— Эх, — разочарованно махнул рукой Джейк. Все-таки он вечером с живописными подробностями расписал прибытие телеграфисток Фоксу. А я с не менее живописными подробностями рассказал Фоксу, почему Дик Корби так истерически захихикал, когда услыхал его имя. Очень ему смешно показалось, что Фокс Льюис — это не я, такой наглый в общении с бушвакерами, а вот этот тонкокостый юнец, похожий на переодетую девушку.

Фоксу и Норману, как оказалось, тоже нашлось что нам рассказать. Не далее как вчера Норман обнаружил, что провод в одном месте ветром сорвало, и надо было вернуться на четверть мили назад, чтобы починить. Фокс уверял, что он и один справится, но Норман поехал вместе с ним, потому что монтер на столбе — это очень хорошая мишень. Лучше уж подстраховать.

И как в воду глядел, потому что эти семеро как раз на них и выскочили. Норман завел было переговоры, но Фокс — это ж Фокс, его возмутило, как это отдавать невесть кому часы, и хрен с ним, что они из «падалия», все равно жалко: часы ж! И стрельнул разок, а Норман как раз в это время толкнул его на землю, так что Фокс промахнулся: попал не по главарю, а по сигарке, что тот курил. Отстрелил по самые усы.

Главарь стоит, только глазами лупает от потрясения, а Норман тем временем из кустов ведет разъяснительную беседу, что, мол, монтер у него сам бывший бушвакер, малость нервный после того, как его чуть не повесили, а стреляет так, что у удирающей мыши хвостик отстрелить может, — и не разойтись ли нам, господа, по-хорошему? Война кончилась, с боевыми действиями надо бы завязывать.

Господа рассудили, что, пожалуй, лучше разойтись. Кажется, с этими телеграфистами больше убытку будет, чем прибытку, тем более, что позиция у Нормана с Фоксом лучше оказалась, хрен их в тех кустах разглядишь.

— Хороший стрелок ваш монтер, — сдержанно похвалил главарь, выплюнув искалеченную сигарку.

— Других не держим, — ответил Норман.

На том и расстались.

— Ты промахиваться совсем не умеешь? — спросил я Фокса, выслушав этот рассказ.

— Промахнулся ж… — нехотя возразил он. — А в сигару нечаянно попало. Зря только патрон потратил, баловство это, а не стрельба.

— Фокси, — сказал я ласково. — Душегуб ты малолетний. Тебе что — людей совсем не жалко?

— Люди работают, — возразил Фокс. — А которые ищут, чего б пограбить — те барахло, а не люди.

И начали мы работу… ну, Фокс-то с Норманом уже более-менее впряглись уже в процесс, а нам еще пришлось втягиваться. Ирландцы наши работали как звери: ямы копали, столбы ставили, провода натягивали — чем быстрее маршрут пройдем, тем быстрее деньги получим. И так ведь от графика отстаем: линия Форт-Смит — Техас должна была еще в сентябре заработать. Поэтому производительность труда мы подымали как могли, в основном на возможностях схитрить и столбы не ставить: порой мы прикидывали, что быстрее — столб вкопать или с удобно стоящего дерева пару веток спилить и на него провода перекинуть. Норман грозился, что если что — заставит вернуться и переделать, и бдел, чтобы скорость — скоростью, а качество линии не страдало.

Дика Корби получил под свою команду Джейк и усердно дрессировал его, стараясь побороть в юном операторе страх высоты: на столбы Дик лазать пока боялся. У Фокса была своя команда: четверо молодых индейцев, из которых тоже следовало сделать операторов и монтеров. Высоты индейцы не боялись, работали как все, схватывая телеграфные премудрости на лету, а вечерами осваивали работу на ключе, соревнуясь на скорость. Меня и Джейка индейцы игнорировали, с Норманом были вежливы, но и только, а вот Фокса уважали. Что с того, что Фокс был на голову ниже любого из них и был белым? Ну, положим, и сами-то они не были чистокровными — так, примерно половинка на половинку, а у одного и вовсе одна восьмая индейской крови, так что веснушками и рыжиной в волосах он вполне мог с Фоксом сравниться. Но Фокс был конфедератом, как и они, наездником из Пони-Релай, известным своей лихостью, и метким стрелком — а это на Западе уважали не только индейцы.

Репутация человека в этих диких краях складывалась большей частью из покойников, которые числились на счету человека, и у Фокса таки было чем похвастаться: как минимум три убийства из самозащиты (об убийстве самого первого Такмана и ликвидации банды Дана вряд ли кто был в курсе, а что там было во время войны, Фокс нам не рассказывал). Поскольку мы с Джейком о своих покойниках предпочитали помалкивать, да и Норман тоже не любил распространяться о своих военных подвигах, никакой особенной репутации нам не полагалось. Оно и к лучшему. Не будут надоедать безбашенные идиоты, которым хочется упрочить свое реноме за счет дуэли с крутым стрелком.

Впрочем, вернусь к индейцам. Вожди, похоже, направили на ответственную работу наиболее грамотных ребят, и ученостью эти парни Фокса явно превосходили и порой беззлобно над ним посмеивались. А может, и не так уж беззлобно: скоростью работы на ключе они с ним сравниться пока не могли, и пытались затруднить работавшего на приеме Фокса то латинским текстом, то французским, а иной раз и на языке чокто. Не тут-то было. Фокс никогда не смущался, если принимаемые точки и тире складывались в белиберду, и скорости приема никогда не снижал. Вот закончится передача — тогда и будем разбираться, что там за текст. Латынь и французский разберет Норман, а текст на языке чокто Фокс собирался показать смотрителю ближайшей почтовой станции. Смотрителями обычно были люди не простые, если там что не так написано, шутникам не поздоровится.

* * *

В 1809 году будущий преподобный Эдвин У. Дуайт увидел сидящего на ступенях Йельского колледжа смуглого юношу, расстроенного тем, что ему не дано здесь учиться. Это был Генри Опукахайа (в те времена писали Obookia), которого два года назад увезли с Гавайев на корабле «Триумф» в качестве юнги. С тех пор Генри научился говорить по-английски — и хотел учиться еще.

Будущий преподобный проникся состраданием и отвел юного гавайца к своему родственнику — президенту Йельского университета Тимоти Дуайту IV.

В доме этого достойного господина Опукахайа провел несколько лет, изучая английскую грамматику и программу американских государственных школ того времени. В 1815 году, в возрасте двадцати трех лет Опукахайя принял христианство, что было неудивительно, ибо его наставник был сторонником активного миссионерского движения и стал одним из основателей American Board of Commissioners for Foreign Missions (ABCFM, Американский совет уполномоченных по иностранным миссиям) — первой в США организации, созданной для распространения христианства во всем мире.

Опукахайа не только принял христианство, но и проникся мыслью, что свет христианства надо принести и на погрязшую во тьме язычества далекую родину. Однако не было еще переводов священного писания на гавайский язык, да собственно, и письменного гавайского языка еще не было.

Эдвин Дуайт в 1818 году записал, что Опукахайа начал составлять словарь гавайского языка и систематизировать грамматику и орфографию, переводить Книгу Бытия. Его заметки оказали большую помощь американским миссионерам, которые отправились в 1819 году на Гавайи. Там работа Опукахайи была продолжена, и уже в 1834 году появилась первая гавайская газета.

Однако сам Опукахайя на родину не вернулся. Он хотел, да — но в 1818 году заболел лихорадкой и умер в возрасте 26 лет. Он был похоронен около школы в городе Корнуолл, которая была основана в немалой степени благодаря его усилиям.

В 1817 году ABCFM основал семинарию, где юноши из языческих народов могли получить образование и стать переводчиками, учителями, лекарями, а заодно миссионерами и проповедниками христианства. Местом для школы выл выбран небольшой городок Корнуолл в Коннектикуте — из-за набожности жителей и готовности пожертвовать своими усилиями, деньгами и имуществом на благочестивые цели, а также трудолюбивых людей доброго характера.

Чтобы найти деньги на школу, Опукахайа собрал своих соотечественников: Томас Хоопу, Джордж Тамори, Уильям Теноу и Джон Онори; они записали свои биографии и издали брошюрку о четырех юношах, которые хотят учиться на благо своего народа.

Портреты для брошюрки рисовал двадцатишестилетний Сэмуэл Морзе, будущий отец американского телеграфа и автор «азбуки Морзе».