Перунъ

— Какъ и думала: сидитъ въ старой бесѣдкѣ и мечтаетъ… — со своимъ обычнымъ смѣшкомъ проговорила Ксенія Федоровна, сѣла за самоваръ и спокойными, увѣренными движеніями стала наливать чай. — Вотъ сливки… Хотите клубники?

И всѣ тяжело чувствовали, что говорить не о чемъ, что все, что они скажутъ, будетъ притворствомъ, ложью, нужной только для того, чтобы скрыть то важное, что наростало между ними неудержимо.

— Что новаго въ газетахъ? — спросилъ Андрей только для того, чтобы не молчать.

— Ничего особеннаго… — отвѣчалъ спокойно Левъ Аполлоновичъ. — Все та же сѣрая, безвкусная прѣснятина…

— Я увѣрена, что нашъ отшельникъ мечталъ въ бесѣдкѣ о покинутой имъ въ Москвѣ дамѣ сердца… — сказала Ксенія Федоровна насмѣшливо. — Что? Угадала?

И она бросила на него боковой взглядъ. Она всегда задирала такъ его и старику это не нравилось: точно она на немъ свою силу пробовала…

— Вы ошибаетесь… — отвѣчалъ Андрей черезъ силу. — Никакой дамы сердца у меня нѣтъ…

И онъ густо покраснѣлъ.

— А можно узнать, о чемъ вы думаете въ вашемъ уединеніи?

— На этотъ разъ я думалъ о… — замялся Андрей. — Я получилъ вчера письмо отъ профессора Сорокопутова: онъ зоветъ меня въ Олонецкій край на изслѣдованіе…

— Вотъ не понимаю этой вашей страсти ко всей этой старой ветоши! — воскликнула она. — Пѣсенки какія-то, пословицы, косноязычныя сказанія, кому все это нужно, скажите, пожалуйста? Жило, было, умерло — ну, и конецъ. Я еще понимала бы, если бы цѣлью всѣхъ этихъ заботъ вашихъ было, напримѣръ, полученіе званія профессора московскаго университета, чина тайнаго совѣтника и пр., но именно этого-то и нѣтъ у васъ… А такъ, впустую, изъ любви къ искусству… не понимаю!

— Прошлое надо знать для пониманія настоящаго… — неохотно сказалъ Андрей. — Вотъ рядомъ съ «Угоромъ» двѣ деревни: Вошелово и Мещера. Ничѣмъ особеннымъ одна отъ другой онѣ не отличаются, — тѣ же постройки, тѣ же нравы, тотъ же типъ населенія, — а между ними слышна постоянная, давняя вражда, отчужденность. Воюютъ между собой даже ребятишки и, чуть что, вошеловскіе начинаютъ дразнить мещерскихъ:

Мещера, Нехрещена, Солодихой Причащена…

— Ну? — усмѣхнулась Ксенія Федоровна.

— Что же значитъ эта странная враждебность между двумя русскими деревнями? Что значитъ эта непонятная пѣсенка? И то, и другое напоминаетъ намъ о той борьбѣ, которая шла тутъ тысячу лѣтъ тому назадъ между христіанскими колонизаторами изъ Кіева и мѣстной языческой чудью бѣлоглазой: вѣдь Мещера это названіе одного изъ финскихъ племенъ, жившихъ «по Оцѣ-рѣкѣ». Ни единъ человѣкъ здѣсь во всей округѣ не помнитъ здѣсь ни о племени мешера, ни о старой борьбѣ, все это умерло, а старая вражда осталась…

— Да мнѣ-то что до этого?! И вообще, что изъ этого слѣдуетъ?

— По моему, очень многое… Для меня это прежде всего показываетъ, какія древнія силы живутъ въ человѣкѣ и управляютъ имъ…

Левъ Аполлоновичъ съ симпатіей посмотрѣлъ на Андрея: этотъ умѣлъ думать и понимать.

— И это мнѣ безразлично. Вотъ если тайный совѣтникъ…

Она всегда высмѣивала такъ все «идеальное». Ей точно нравилось бросать въ жизнь грязью, какъ нравится иногда дѣтямъ, такъ, низачѣмъ, сорвать и изуродовать цвѣтокъ или оборвать нарядныя крылья мотыльку. Рука Андрея, катавшаго нервно хлѣбный шарикъ, дрожала и въ сердцѣ поднималось недоброе чувство къ этой женщинѣ, которая вторглась въ милый «Угоръ» и внесла въ тихую, задумчивую атмосферу старой усадьбы, въ которой раньше такъ хорошо жилось и думалось, столько тяжелаго стѣсненія.

— Ну, вы справляйтесь теперь съ чаемъ одни… — проговорила она, вставая. — А мнѣ надо итти распорядиться о покупкахъ въ городѣ. А завтра мы поѣдемъ къ Спасу-на Крови — тамъ такъ хорошо всегда на Троицу. Наташа, подайте же клубники…

И она пошла въ домъ и солнечные зайчики бѣжали по ея стройному тѣлу и тепло тлѣли въ золотистыхъ волосахъ. И сердце Андрея вдругъ мучительно забилось: пусть мучаетъ еще и еще этой своей грубостью, жестокостью, пусть смѣется надъ нимъ, но, Боже мой, какъ она прекрасна и какое счастье было бы умереть за нее какъ-нибудь, отдать ей всего себя! И онъ поймалъ себя на этомъ мятежномъ чувствѣ и ужаснулся: вѣдь это жена человѣка, который былъ ему почти что отцомъ! И онъ поблѣднѣлъ и дрожащими пальцами каталъ и мялъ хлѣбный шарикъ и не слыхалъ Наташи, которая спрашивала его о чемъ-то своимъ тихимъ, нѣжнымъ голоскомъ.

— Что? Клубники? — разсѣянно отвѣчалъ онъ. — Нѣтъ, спасибо, не хочу…

И онъ даже не взглянулъ на дѣвушку…

Наташа — тонкая, блѣдная, съ синими жилками на вискахъ, съ жидкими глазами, въ которыхъ то и дѣло наливались крупныя жемчужины слезъ, — тихонько вышла изъ столовой. Она давно уже любила Андрея тихой, восторженной любовью, о которой никто не догадывался, и теперь, чуя бѣду, страшно мучилась.

— Андрюша… — сдерживая привычное волненіе, проговорилъ старикъ. — Я вотъ уже нѣсколько дней все хотѣлъ переговорить съ тобой о… твоихъ отношеніяхъ къ Ксеніи Федоровнѣ… и вообще о нашихъ отношеніяхъ…

Онъ похолодѣлъ.

— Въ чемъ дѣло, папа? — спросилъ онъ, называя старика такъ по давней и когда-то милой ему привычкѣ.

— Что-то у насъ не налаживается, милый, и это тяжело… — сказалъ старикъ. — Я боюсь, у тебя къ Ксеніи Федоровнѣ недоброе чувство. И я долженъ прямо сказать тебѣ: если ты опасаешься, что ею будутъ нарушены такъ или иначе твои матеріальные интересы…

— Но… этого я не заслужилъ, кажется… — вспыхнулъ Андрей и даже со стула всталъ.

— Извини, мальчикъ… Благодарю… Извини… — съ волненіемъ проговорилъ Левъ Апполлоновичъ. — Очень радъ, что я ошибся. Но это — дѣло и, разъ я началъ говорить, я долженъ и кончить, хотя бы это и было непріятно. Я говорю, что…

— Но, папа, я не хочу говорить объ этомъ…

— А я хочу, милый. Дай мнѣ договорить… Это очень облегчитъ меня. Я хочу, чтобъ ты зналъ мои послѣднія распоряженія: все, что тебѣ было предназначено, твоимъ и останется. Объ этомъ предупреждена Ксенія Федоровна… еще до свадьбы. «Угоръ» — твой, небольшія сбереженія мои — ея. Но, конечно, если ты, ставъ со временемъ хозяиномъ «Угора», не откажешь ей въ гостепріимствѣ, я буду… признателенъ тебѣ. Вотъ и все, милый. А пока постарайся быть съ ней помягче, на сколько возможно, голубчикъ. И ей, и тебѣ, и мнѣ тяжела эта натянутость между нами. Что сдѣлано, то сдѣлано… — тихо прибавилъ старикъ и его прямые глаза стали печальны. — И совершившійся фактъ надо принять спокойно…

И онъ одно мгновеніе точно чего искалъ на смущенномъ лицѣ Андрея, того, о чемъ иногда задавалъ онъ себѣ вопросы, чего опасался, о чемъ не хотѣлъ думать. А Андрей мучительно каталъ дрожащей рукой хлѣбные шарики. А что, если старикъ догадывается?!

Нѣтъ, нѣтъ, надо скорѣе съ этимъ безуміемъ кончить, скорѣе, скорѣе!

— А особенно будь съ ней помягче въ мое отсутствіе… — тихо заключилъ Левъ Аполлоновичъ. — Я ѣду послѣ Троицы въ Москву на нѣсколько дней… А ты — будь поласковѣе…

— Тогда и я поѣду до Москвы вмѣстѣ съ вами… — сказалъ Андрей. А тамъ на сѣверъ… Надо работать…

Левъ Аполлоновичъ тяжело всталъ, слегка ласково пожалъ сверху лежавшую на столѣ руку Андрея и, захвативъ газеты, старчески поплелся въ свой кабинетъ. Тамъ — въ комнатѣ былъ полусумракъ отъ старыхъ липъ за окномъ — все было покойно и привычно. Надъ большимъ, не первой свѣжести столомъ висѣлъ въ тяжелой рамѣ прекрасный портретъ первой жены Льва Аполлоновича: лѣвой рукой она обнимала прелестнаго кудряваго мальчика, — того, что потомъ такъ безсмысленно погибъ на Кавказѣ, — и улыбалась мягкой, немножко разсѣянной улыбкой. Низкій, удобный диванъ и два большихъ книжныхъ шкапа дополняли меблировку. Все было простое, темное, спокойное…

Когда Андрей увидѣлъ его спину, его тяжелые шаги, ему вдругъ стало страшно жаль милаго старика, въ немъ шевельнулось раскаяніе въ чемъ-то, и особенно тяжелой показалась ему та стѣна, что встала между ними въ послѣднее время. Нѣтъ, надо бѣжать, бѣжать, и скорѣе!

Задумчивый, онъ сошелъ съ лѣстницы въ паркъ. Навстрѣчу ему шла красно-пестрая толпа бабъ-пололокъ и, чтобы не встрѣчаться съ ними, онъ свернулъ на боковую дорожку и ушелъ въ густой малинникъ, и сѣлъ машинально старенькую, сѣрую скамейку, которую онъ помнилъ еще ребенкомъ. Вѣтерокъ ласково обдувалъ его голову, и солнце грѣло его, и щебетали надъ ягодникомъ ласточки, и изнемогали подъ обильнымъ цвѣтомъ яблони — зеленая земля томилась «въ яру» и торжествовала. И вновь зароились въ душѣ его прекрасные образы и картины его поэмы.

…Нѣтъ, не медвѣди… Пусть вдругъ изъ бѣлаго, тихаго городка зазвучитъ ему навстрѣчу одинокій колоколъ, полный тоски и призыва. Онъ, задыхаясь, вбѣгаетъ на колокольню, отворяетъ заржавѣвшую дверь и передъ нимъ не семья играющихъ медвѣжатъ, а она, златокудрая, стройная, истомившаяся въ страшномъ одиночествѣ опустошенной земли…

…И надъ развалинами жизни человѣческой, надъ милліонами могилъ, надъ милліонами скелетовъ, уже опутанныхъ свѣжей травой и милыми цвѣтами, загорается свѣтлая любовь и солнечная, цвѣтущая земля снова превращается въ свѣтлый Эдемъ, гдѣ среди кроткихъ животныхъ и милыхъ цвѣтовъ бродитъ счастливая чета влюбленныхъ. И онъ говоритъ ей о своей любви старыя, вѣчно новыя слова, которыя чуть было не угасли на землѣ совсѣмъ, навсегда, онъ изступленно цѣлуетъ ея колѣни, ея свѣтлыя одежды, золото ея волосъ и, не умирая, умираетъ отъ блаженства въ ея улыбкѣ…

И героиня его поэмы — опять эта страшная, недоступная женщина, которая живетъ теперь рядомъ съ нимъ и отъ которой онъ долженъ бѣжать на край земли!

— Нѣтъ, видно времячко наше прошло, Варварушка… — раздался за густой, зеленой стѣной малинника недовольный, старческій голосъ Корнѣя, кучера Льва Аполлоновича. — Пора, знать, намъ и въ отставку подавать…

— И то пора, Корнѣй Иванычъ… — отозвалась Варвара. — Теперь мы, старики, не ко двору стали. Залетѣла ворона въ чужіе хоромы и давай все на свой ладъ вертѣть: я ли, не я ли… А спросить: кто ты такая? Нишуха, — рубашки смѣнной не было, какъ тебя въ «Угоръ» то привезли. А теперь замѣсто благодарности — тутъ голосъ Варвары зловѣще понизился, — за пріемышемъ все бѣгаетъ: хи-хи-хи да ха-ха-ха — глаза бы мои не глядѣли! Давеча по утру, смотрю, идутъ оба изъ бесѣдки старой и хоть бы тебѣ что… О-хо-хо-хо…

— На ето у ихава брата не смотрютъ… — проговорилъ Корнѣй и слышно было, какъ засипѣла его вѣчная трубка. — Возьми вонъ предводителя нашего: открыто живетъ съ двумя и хоть бы что тебѣ…

— О-хо-хо-хо… Послѣднія времена, знать, подходятъ, Корнѣй Иванычъ… Ну-ка, дай-ка мнѣ мочалочки еще — вотъ этотъ рядъ еще подвязать надо… А быть тутъ бѣдѣ, большой бѣдѣ!..

Андрей, какъ воръ, украдкой выбрался изъ малинника…

III. — УТРО НА УЖВИНСКОЙ СТРАЖѢ

По застрѣхамъ завозились голуби и воробьи, пѣтухи усиленно хлопали крыльями и кричали на птичникѣ, послышалось первое, точно сонное щебетанье ласточекъ — значитъ, утро пришло, а такъ какъ во всѣхъ этихъ звукахъ была какая-то особенно бодрая, веселая нотка, то Иванъ Степановичъ, видный писатель, но человѣкъ деревенскій, сразу понялъ, что утро занимается тоже солнечное, веселое. Лежать старику уже надоѣло да и вообще онъ привыкъ вставать съ солнышкомъ: онъ очень любилъ эти утренніе часы, эту золотистую, залитую золотомъ восхода землю, эту особенную тишину во всемъ, это серьозное, чистое, немножко умиленное одиночество… Онъ всталъ, привычнымъ движеніемъ сразу попалъ въ свои теплые и мягкіе «шлепанцы» и, накинувъ легкій, бѣличій халатъ, подарокъ сына, подошелъ къ широкому итальянскому окну. Онъ не ошибся: все въ веселыхъ, золотыхъ, розовыхъ, нѣжно-лиловыхъ, сѣренькихъ кудряшкахъ облаковъ, занималось, дѣйствительно, радостное лѣтнее утро, — точно жаръ-птица, выпорхнувъ изъ-за граней земли, распустила свой пестрый хвостъ по небу, по лѣсамъ, по лугамъ, по полямъ… Онъ распахнулъ окно и нѣсколько мгновеній съ наслажденіемъ вдыхалъ свѣжій воздухъ, полный аромата хвойныхъ лѣсовъ, росы и влажной съ ночи земли, любуясь прекрасной, дикой картиной, которую онъ такъ любилъ. Домъ лѣсничаго стоялъ довольно высоко и изъ него была видна чуть не вся Ужвинская казенная дача, это безбрежное синее море лѣсовъ, эта привольная пустыня съ рѣдкими, одинокими домиками лѣсной стражи и стариннымъ монастыремъ Спаса-на-Крови въ ея дальнемъ углу. «Журавлиный Долъ» былъ погруженъ еще въ утренній сумракъ, Ужва дымилась золотисто-розовымъ туманомъ, а кресты обители и высокія сосны на дальнемъ «Вартцѣ» уже рдѣли подъ первыми лучами еще невиднаго солнца. И изъ-за лѣсовъ, торжественный и чистый, прилетѣлъ первый звукъ колокола…

Иванъ Степановичъ тихонько умылся, одѣлся, сунулъ ноги въ мягкіе, резиновые ботинки — по случаю росы, — и, накинувъ старое, выцвѣтшее, широкое лѣтнее пальто, тихонько, чтобы никого не безпокоить, вышелъ безъ шапки на крыльцо. Легкій, душистый вѣтерокъ заигралъ совсѣмъ бѣлыми, пушистыми волосами старика, обласкалъ морщинистое лицо съ усталыми голубыми глазами, запутался въ бѣлой бородѣ и пріятной свѣжестью наполнилъ старую грудь. Раньше, въ прожитой, отлетѣвшей жизни, сколько было напряженныхъ поисковъ за ея жгучими, ѣдкими наслажденіями, а теперь вотъ ничего не зналъ старикъ выше этого наслажденія просто дышать свѣжимъ и чистымъ утреннимъ воздухомъ… Старый Рэксъ, тяжелый санбернаръ, увидавъ хозяина, громко зѣвнулъ, неторопливо всталъ, потянулся и, стуча ногтями по лосчатому полу терраски, подошелъ кѣ старику и мокрымъ, холоднымъ носомъ ткнулъ его въ руку, требуя ласки.

— Ну, что, старикъ? Выспался? — ласково потрепалъ его по массивной, умной головѣ Иванъ Степановичъ. — Ну, пойдемъ наводить порядки…

И, какъ всегда, въ сопровожденіи Рэкса онъ спустился, не торопясь, во дворъ и мелкими старческими шагами пошелъ росистой луговиной къ службамъ. Завидѣвъ старика, куры, утки, индѣйки, выпущенныя уже вставшей, но еще невидимой Марьей Семеновной, домоправительницей, на волю, со всѣхъ ногъ бросились къ нему, ожидая обычнаго угощенія. И онъ остановился посреди двора и, погрузивъ руку въ глубокій карманъ пальто, бросилъ птицѣ заготовленныя еще съ вечера крошки и кусочки. И всѣ эти Пеструшки, Хохлатки, Цыганки, Косолапки жадно ловили кормъ, и лѣзли одна черезъ другую, и дрались, и, схвативъ корочку покрупнѣе, во всѣ лопатки неслись прочь, преслѣдуемыя менѣе счастливыми товарками. Тутъ же между ними вертѣлся давній знакомый Ивана Степановича, старый воробей Васька, пестрый, крикливый и жадный: онъ всегда старался утянуть что покрупнѣе и часто на лету едва справлялся со своей добычей. Изъ пріотворенной двери темной кладовки со снисходительной улыбкой на кругломъ, полномъ, съ двумя подбородками лицѣ, смотрѣла домоправительница, Марья Семеновна, пожилая, степенная женщина, въ темномъ платкѣ и съ тяжелой связкой ключей въ рукахъ.

— Съ добрымъ утромъ, Иванъ Степановичъ… — сказала она. — И что вы все балуете ихъ? Вѣдь я ужъ ихъ кормила…

— Съ добрымъ утромъ, Марья Семеновна… — отвѣчалъ старикъ. — Ну, такъ что же, что кормили? Пусть полакомятся…

— Да вѣдь не хорошо закармливать птицу… Нестись не будетъ…

— Ну, не будутъ… Будутъ!.. А если на одно яйцо и будетъ меньше, такъ какая же въ этомъ бѣда? Ну, ты… — строго обратился онъ къ старой палевой индюшкѣ. — Ты что клюешься? Я тебѣ дамъ молодежь обижать!.. Ну, больше ничего нѣтъ, все, не взыщите. А то и Марья Семеновна вонъ бранить насъ будетъ… Идемъ, старина, дальше…

Рэксъ тяжело качнулся и пошелъ за Иваномъ Степановичемъ. Марья Семеновна, звеня ключами, озабоченно переходила изъ одной кладовки въ другую, а оттуда на погребъ, изъ погреба въ теплый, пахучій коровникъ, гдѣ уже слышно было аппетитное цырканье молока въ подойникѣ: то доила двухъ чудесныхъ, блѣдно-рыжихъ симменталокъ ловкая, оборотистая Дуняша, ея помощница. Иванъ Степановичъ всегда удивлялся той массѣ какихъ-то невидимыхъ дѣлъ, которыя Марья Семеновна озабоченно продѣлывала въ теченіе дня, но она не позволяла легкаго отношенія къ этимъ своимъ никогда не кончающимся мистеріямъ.

— Вы пишете и пишите себѣ, а въ бабьи дѣла не суйтесь… — резонно говорила она. — Вѣдь, сливочки топленыя къ кофею вы любите? И булочки чтобы тепленькія были? И чтобы окрошка была похолоднѣе? Ну, такъ и надо все это обдумать и заготовить… Вы думаете, что такъ все готовое вамъ съ неба валится?..

Изъ дверей конюшни послышалось тихое, ласковое ржаніе: то Буланчикъ привѣтствовалъ стараго хозяина. Иванъ Степановичъ подошелъ, приласкалъ умненькую буланую головку и поднесъ своему любимцу на ладони кусокъ сахару и тотъ бархатными губами осторожно взялъ его и, кланяясь, сочно захрустѣлъ своимъ любимымъ лакомствомъ и умнымъ, темнымъ глазкомъ покашивалъ все на хозяина. Буланчикъ былъ разумыая, но чрезвычайно самолюбивая лошадка. Въ дѣлѣ былъ онъ чрезвычайно старателенъ безъ всякаго понуканія, но любилъ, чтобы его стараніе видѣли и замѣчали. И не только кнута, даже грубаго окрика онъ не выносилъ…

— Съ добрымъ утромъ, Иванъ Степановичъ!.. — послышался ласковый голосъ. — Какъ почивали?

— А, Гаврила, здравствуй… Все слава Богу?

— Все какъ нельзя лучше, Иванъ Степановичъ… — отвѣчалъ Гаврила, невысокій, складный въ своемъ сѣромъ казакинѣ съ зелеными выпушками лѣсникъ съ рыжеватой бородкой вкругъ блѣднаго лица и глазами тихими и какъ будто немножко тоскливыми, какъ лѣсныя озера.

Онъ былъ большимъ пріятелемъ Ивана Степановича, котораго онъ уважалъ за знаніе лѣса и за любовь къ нему, за толкъ въ оружіи, въ собакахъ и въ охотничьемъ дѣлѣ. Иногда онъ пробовалъ для разгулки читать книги Ивана Степановича, но не понималъ въ нихъ ничего и не понималъ, для чего это нужно описывать разныхъ людей и все, что они тамъ выдумываютъ и дѣлаютъ — и живые-то они до смерти надоѣдаютъ!.. Оттого и ушелъ онъ отъ нихъ въ лѣса… Изъ сарая между тѣмъ слышалось нетерпѣливое царапанье и жалобный визгъ.

— Васъ зачуяли… — улыбнулся лѣсникъ. — Прикажете выпустить?

— Выпусти, выпусти…

Щелкнула задвижка и пестрымъ клубкомъ, нетерпѣливо визжа и перескакивая для скорости одинъ черезъ другого, на солнечный дворъ вылетѣли любимцы Ивана Степановича: рослый и гибкій, весь точно резиновый, красный ирландецъ сына «Гленкаръ», его собственный желтопѣгій, крупный пойнтеръ «Иракъ III» и молодые наслѣдники его славы «Стопъ II» и «Леди II». Они визжали, лаяли, прыгали, чтобы лизнуть Ивана Степановича непремѣнно въ губы, носились, какъ бѣшеные, по двору, валялись въ росистой травѣ, съ удовольствіемъ чихали, опять съ радостнымъ восторгомъ лаяли На Ивана Степановича и лизали его руки горячими, шершавыми языками. Кракъ, зная, что Иванъ Степановичъ принадлежитъ, собственно, ему, ревниво косился на другихъ, съ достоинствомъ рычалъ, старался стать между Иваномъ Степановичемъ и осаждающими и всячески оттиралъ ихъ. Тогда они начинали теребить массивнаго Рэкса, который терпѣливо сносилъ это тяжелое испытаніе, — только лицо его дѣлалось особенно серьозно и печально…

— А теперь и покормить можно… — сказалъ Иванъ Степановичъ.

— Слушаюсь…

Старикъ, въ сопровожденіи Рэкса, заглянулъ и къ гончимъ, которыя содержались сзади сарая, въ загонѣ, въ которомъ раньше жилъ молодой лось. Восемь багряно-черныхъ костромичей съ волчьими загривками, махая крутыми гонами, лизали руки хозяина сквозь частоколъ и, просясь на волю умильно визжали.

— Ну, ну… — говорилъ онъ, лаская ихъ. — Посидите, посидите, теперь ужъ недолго… Потерпите… У-у, шельмы…

Высокій, сильный, франтоватый Петро, недавно только освободившійся отъ военной службы, второй лѣсникъ Ужвинской стражи, вошелъ въ загонъ съ овсянкой и широко улыбнулся Ивану Степановичу.

— А, Петро, здравствуй… — улыбнулся старикъ. — Постой: что это я хотѣлъ сказать тебѣ? Да, да, да… Вчера намъ изъ Москвы какой-то толстый прейскурантъ прислали, такъ зайди за нимъ, возьми…

— Вотъ благодарю покорно, Иванъ Степановичъ… — широко осклабился Петро. — Вотъ дай вамъ Богъ здоровьица…

У Петро въ жизни были двѣ страсти: охота звѣровая — ради которой онъ въ лѣсникахъ тутъ, на сѣверѣ остался, — и прейскуранты, которые онъ собиралъ всюду, гдѣ только могъ. Онъ проводилъ надъ ними безконечные часы, съ трудомъ — онъ былъ малограмотенъ — читая и перечитывая ихъ, обсуждая цѣны, разсматривая всѣ эти грамофоны, оружіе, будильники, дамское бѣлье, столярные инструменты, антикварныя изданія, письменныя принадлежности, мебель, велосипеды, галстухи, огородныя сѣмена и пр. Его скромное жалованье лѣсника не давало ему возможности купить что-нибудь, но это обстоятельство ни въ малѣйшей степени не мѣшало его блаженству среди всѣхъ этихъ богатствъ, о которыхъ говорилось въ прейскурантахъ. А если въ руки ему долго не попадалось новыхъ прейскурантовъ, онъ начиналъ скучать и, выбравѣ удобную минуту, — больше всего послѣ хорошей охоты, — онъ начиналъ подмазываться къ Ивану Степановичу.

— Иванъ Степановичъ, сдѣлайте милость, выпишите мнѣ вотъ этотъ прискуринтикъ… — и онъ указывалъ на какое-нибудь объявленіе въ газетѣ, которую онъ бралъ у Марьи Семеновны на курево. — Ужъ очень любопытно…

Иванъ Степановичъ писалъ куда слѣдуетъ открытку и скоро почта приносила желанный прейскурантъ — на автомобили, на церковныя облаченія, на лѣсопильные станки — и Петро долго, внимательно и любовно сидѣлъ надъ своимъ новымъ пріобрѣтеніемъ…

Поговоривъ немножко съ Петро, старикъ съ Рэксомъ пошли въ садъ. Легаши тоже увязались было за нимъ, но должны были вернуться на повелительный свистокъ Гаврилы, въ рукахъ котораго они проходили превосходную школу. Рэксъ на свистокъ не обратилъ никакого вниманія: онъ зналъ, что къ нему это относиться не можетъ. Бѣгать, скакать, ластиться, — думалъ онъ грустно о легашахъ, — опять скакать, что за нелѣпая жизнь! А тѣ увивались уже около Гаврилы: онъ подвязывалъ грубый холщевой передникъ — значитъ, сейчасъ овсянка…

Иванъ Степановичъ, все наслаждаясь свѣжимъ, ароматнымъ утромъ, ходилъ между рядами малины, обходилъ яблони, гдѣ въ междурядьяхъ пышно стояли здоровые, хорошо одѣтые кусты крыжовника и всякой смородины: черной, бѣлой, красной, золотистой… Иногда онъ тихонько обламывалъ сухую вѣтку, тамъ снималъ гусеницу, завернувшуюся въ листокъ, тамъ любовался обильнымъ плодоношеніемъ какой-нибудь яблони. И, когда изъ-за лѣсовъ, точно купаясь въ солнечномъ блескѣ, снова долетѣли до него звуки стараго монастырскаго колокола, онъ остановился, оглядѣлъ прекрасный вольный міръ вокругъ себя, эту, всегда его сердцу милую, лѣсную пустыню к большая свѣтлая любовь затеплилась вдругъ въ старомъ сердцѣ и къ этимъ, обвѣшаннымъ еще мелкими яблоками, яблонькамъ, и къ золотымъ лютикамъ, и къ этой парочкѣ нарядныхъ мотыльковъ, къ этимъ зябликамъ, пѣночкамъ, ласточкамъ, малиновкамъ, къ этимъ кучевымъ, въ крутыхъ завиткахъ, облакамъ, которыя великолѣпно громоздились въ лазури надъ синью лѣсной пустыни, ко всему и ко всѣмъ…

Тихо задумчивый, онъ прошелъ въ пышный огородъ, обѣщавшій чудесный урожай. Тамъ густо и пріятно пахло влажной землей, навозомъ и укропомъ. Рѣдиска была почти вся уже выбрана, стройными рядами стояли сочные и широкіе султаны капусты, пріятно для глазъ курчавилась морковь, рѣдька уже начинала распирать землю, буйно поднимался горохъ, зеленѣлъ блѣдно — салатъ и темно — шпинатъ и золотыми звѣздочками уже зацвѣтали ранніе огурцы, и гладкіе муромцы, и въ бородавкахъ — нѣжинцы, о которыхъ Марья Семеновна говорила: «нашъ, муромскій, огурецъ и душистѣе, и нѣжнѣе, а нѣжинскій тотъ ядренѣе, съ хрустомъ и въ солкѣ пріятнѣе, а особенно ежели пустить его помоложе…». И тутъ Иванъ Степановичъ навелъ порядокъ: тамъ оборвалъ желтый, прѣлый листокъ, тамъ поправилъ тычку, тамъ замѣтилъ яички капустницы и уничтожилъ ихъ. А потомъ молодымъ соснячкомъ, гдѣ, на пригрѣвѣ, такъ густо и упоительно пахло сосной, по плотно убитой тропкѣ спустился онъ къ берегу сверкающей на солнцѣ Ужвы, полноводной, но не широкой и тихой лѣсной рѣки. У каждой рѣки есть свое лицо — лицо Ужвы было задумчиво и немножко точно печально всегда, даже въ самые веселые солнечные дни, даже въ дни буйныхъ весеннихъ разливовъ, когда другія рѣки въ бѣшеномъ весельи «играютъ»… Въ послѣднее время, когда ноги иногда просто отказывались итти на охоту, Иванъ Степановичъ пристрастился къ удочкѣ и часто тихимъ, солнечнымъ утромъ или золотымъ вечеромъ, когда воздухъ звенитъ отъ пляски комариныхъ полчищъ, сидѣлъ онъ тутъ тихонько на бережку, глядя на свои задремавшіе поплавки и ожидая солиднаго клева ребристо-пестраго окуня съ красными перьями, простой, лѣнивой поклевки мраморнаго налима или веселаго озорства стаи ершей въ то время, какъ надъ темнымъ омутомъ, въ ожиданіи жадной щуки или тяжелаго соменка, дремотно согнулись его жерлицы…

Онъ еще и еще полюбовался дышавшей утренней свѣжестью рѣкой, которая красивою излучиной уходила у «Журавлинаго Дола» въ лѣса:, дальними маленькими, сѣрыми деревеньками, надъ которыми стояли теперь кудрявые, золотистые столбики дымковъ, послушалъ осторожную возню дикихъ утокъ въ камышахъ глухой заводи, звонкое пересвистываніе куличковъ по песчанымъ отмелямъ, и красивой, цвѣтущей луговиной, вдоль опушки стараго лѣса, направился къ дому, то и дѣло останавливаясь, чтобы полюбоваться цвѣтами, нѣжная прелесть которыхъ такъ теперь трогала его. Онъ хорошо зналъ эту нарядную гамму улыбокъ счастливой земли: съ весны тутъ золотится первоцвѣтъ и безчисленныя созвѣздія одуванчиковъ, и нѣжный лютикъ, и тяжелая купальница.

Потомъ, когда въ палисадникѣ, у дома, одѣнется своими пышными и нѣжными гроздьями сирень, тутъ, по опушкамъ, благоухаетъ бѣленькій и скромный, какъ чистая дѣвушка, ландышъ; потомъ появятся на лугу колокольчики, засіяютъ весело звѣздочки поповника, выглянетъ синяя, скромная вероника, круглыя, лиловыя подушечки скабіозы, пунцовые султаны липкой смолевки, а по сырникамъ, въ тѣни, распустятся рѣзныя, благоухающія кадильницы любки бѣлой и голубеьькія незабудки. Потомъ въ садикѣ раскроется дурманящій своимъ сильнымъ и сладкимъ ароматомъ жасминъ, а по полянамъ и вырубкамъ поднимутся малиновые, рѣзные конусы Иванъ-чая, зазолотится звѣробой, пышно одѣнется въ поймѣ своими нѣжными цвѣтами шиповникъ. Это время цвѣтенія, а потомъ и налива ржи, въ тѣни которой уже желтѣетъ жесткій погремокъ и прячется сладко-душистый василекъ и алая гвоздика, а за ними идутъ нѣжносѣрыя «хлопушки» съ бѣлымъ кружевцомъ, которыя такъ нравятся дѣтямъ. Къ этому времени жаворонки уже допоютъ свои послѣднія пѣсни, тетеревиные и глухариные выводки выровняются, заведутъ свои оркестры кузнечики и зазолотится по межамъ нарядная пижма, эта послѣдняя улыбка сѣвернаго лѣта…

И Иванъ Степановичъ медленно шелъ къ дому, блаженно дышалъ и всему радовался…

Постепенно, къ концу жизни, у него выработалась — не онъ выработалъ, а она какъ-то сама выработалась, — обычная для умныхъ стариковъ, немного печальная философія тихой покорности жизни, не головного, а какого-то внутренняго непротивленія… И въ послѣднее время въ душѣ своей онъ подмѣтилъ нѣчто совершенно новое: человѣческая мысль все болѣе и болѣе теряла для него значеніе, а съ другой стороны его внѣшнія чувства какъ-то сами собой изумительно утончались и становились источникомъ безконечнаго радованія. И какъ-то стирались рѣзкія грани между добромъ и зломъ, раньше неважное стало важнымъ, а важное — совершенно неважнымъ и міръ точно просвѣтлялся, дѣлался воздушнѣе и легче, превращался въ какую-то волшебную сказку. Для него все становилось источникомъ очарованія и радости: и звенящій въ вышинѣ боръ, и улыбка человѣка, и опаловое облако въ небѣ, и студеная вода ключа. И съ каждымъ мѣсяцемъ красота и чары жизни и міра росли — казалось бы, ужъ некуда больше, а все дѣлалось лучше и лучше, нѣжнѣе, воздушнѣе, радостнѣе, — точно въ душу его спустился, точно осѣнилъ ее своею благодатью великій Сварогъ, Отецъ всѣхъ боговъ, Отецъ свѣта вѣчнаго, который свѣтитъ и добрымъ и злымъ. И только одно печалило иногда старика: то, что онъ раньше не зналъ этого блаженнаго состоянія, то, что не знаютъ этого люди теперь, не понимаютъ, что это всѣмъ доступное счастье — вотъ, подъ руками. И онъ, всю жизнь думавшій надъ жизнью, изучавшій людей, написавшій о нихъ столько книгъ, не зналъ, что это такое. Если это старость, то да будетъ благословенна старость, ибо это было лучшее, что онъ въ жизни обрѣлъ!

И степенно, и важно, думая какую-то большую, но неторопливую думу, выступалъ за нимъ всегда покорный Рэксъ. Ему было жарко, надоѣдала уже муха, онъ считалъ, что лучше было бы дремать гдѣ-нибудь въ холодкѣ, дома, пока добрая Марья Семеновна не позоветъ завтракать, но дѣло это дѣло и у всякаго своя судьба, отъ которой не уйдешь и которую лучше поэтому принимать покорно…

— Что это вы такъ сегодня загулялись? — встрѣтила Ивана Степановича на крыльцѣ Марья Семеновна, уже надѣвшая въ знакъ того, что день начался, чистый, бѣлый передникъ и степенную наколку. — Пирожки остынутъ…

— Сію минуту, Марья Семеновна, сію минуту… — отвѣчалъ проголодавшійся Иванъ Степановичъ. — Вотъ только чуточку приведу себя въ порядокъ…

IV. — ЗОЛОТЫЯ СЛОВА

Иванъ Степановичъ вошелъ въ свою комнату, трудами Марьи Семеновны уже прибранную и полную солнечнаго свѣта, запаха цвѣтовъ изъ росистаго цвѣтника подъ окномъ и щебетанія ласточекъ. Налѣво стояла кровать подъ темнымъ, мягкимъ одѣяломъ, съ вытертой уже шкурой матерого волка на полу и блокнотомъ для записыванія ночныхъ думъ на стѣнкѣ, умывальникъ, а направо большой, почтенный диванъ и круглый столъ съ букетомъ свѣжихъ полевыхъ цвѣтовъ, которые онъ самъ вчера набралъ. У окна помѣщался большой рабочій столъ съ книгами и папками и уже поблекшимъ портретомъ рано, въ дѣтствѣ, умершей любимицы-дочки, Маруси, которая улыбалась ему изо ржи. Въ одномъ углу помѣщалась этажерка съ разными книгами и, большею частью, нечитанными журналами, которые изъ уваженія къ старому писателю высылались ему редакціями, а въ другомъ — стеклянный шкафчикъ съ его любимыми ружьями. На полкахъ, сзади его кресла, пестрѣли корешки его любимыхъ книгъ, немногихъ, которыя были его друзьями всю жизнь и въ которыя онъ и теперь любилъ иногда заглянуть, а подъ ними, на полу, стоялъ старый, очень потертый сундукъ, сундукъ-другъ, который всю жизнь путешествовалъ съ Иваномъ Степановичемъ изъ края въ край. Онъ вообще любилъ старыя вещи, которыя долго служили ему, и только въ крайнемъ случаѣ разставался съ ними… По стѣнамъ висѣли портреты близкихъ, писателей и его любимыхъ собакъ, нѣсколько чучелъ, а надъ диваномъ — хорошая копія съ прелестнаго левитановскаго «Вечерняго Звона».

Не успѣлъ онъ, прифрантившись немного передъ старымъ зеркаломъ, надѣть свои шлепанцы, какъ въ дверь легонько постучали и вошла Марья Семеновна съ подносомъ.

— Готовы?.. Ну, кушайте… — сказала она, ставя подносъ на столъ у дивана и подвигая потертое, хорошо обсиженное кресло.

Въ домѣ былъ заведенъ хорошій порядокъ завтракать утромъ у себя — такъ дольше продолжалось утреннее уединеніе и покой.

На подносѣ былъ душистый кофе, топленыя сливки съ черно-золотистыми пѣнками, горячіе, аппетитно пахнущіе пирожки, тарелочка красной, душистой клубники и два послѣдніе номера «Русскихъ Вѣдомостей» — другія газеты Марья Семеновна сразу же брала въ свое распоряженіе и безпокойными, сердитыми листами ихъ аккуратно выстилала свои комоды, сундуки и полочки и въ знакъ особаго благоволенія раздавала лѣсникамъ и крестьянамъ на курево и на оклейку избъ. Да и «Русскія Вѣдомости» развертывалъ теперь затихшій Иванъ Степановичъ только изрѣдка: непріятно было ему нарушать свой ясный покой и вмѣшиваться въ то, что отъ него въ концѣ концовъ не зависѣло. Онъ помалкивалъ обыкновенно объ этомъ, но, Господи, какъ звонко расхохоталась Лиза, его меньшая, когда онъ какъ-то разъ нечаянно высказалъ эти мысли! Какъ никто ничего не знаетъ?! Какъ никто ничего не можетъ?! Вотъ оригиналъ этотъ старый папка!.. Да она только на четвертомъ курсѣ, а и то все понимаетъ. А что это будетъ, когда потомъ поѣдетъ она доучиваться заграницу! Нѣтъ, наука… И она разразилась горячимъ символомъ вѣры, въ которомъ профессора съ громкими именами играли роль деміурговъ «новой жизни».

— Ты бы послушалъ, что говорила недавно на одномъ рефератѣ на эту тему Евдокія Ивановна Кукшина! — воскликнула она.

— Какая Кукшина? — разсѣянно спросилъ старикъ.

— Какъ? — поднялся кверху задорный, хорошенькій носикъ. — Ты не знаешь Евдокіи Ивановны Кукшиной?! Это извѣстная общественная дѣятельница, которая…

И пошла, и пошла!.. И Иванъ Степановичъ долженъ былъ смириться подъ этой стремительной аттакой église militante, но за то теперь, когда никого строгаго рядомъ не было, онъ сказалъ Марьѣ Семеновнѣ спокойно:

— Нѣтъ, Марья Семеновна, вы и «Русскія Вѣдомости» возьмите себѣ…

— И хорошо дѣлаете, что не читаете… — сказала Марья Семеновна степенно. — Что зря глаза-то тупить?

Но сама она съ тѣхъ поръ, какъ побывала въ 1905 г. съ семьей Ивана Степановича заграницей — старику-гуманисту былъ противенъ кровавый разгулъ бездарнаго правительства, которымъ оно отвѣтило на народныя волненія, и онъ уѣхалъ заграницу, — очень пристрастилась къ газетамъ — она говорила не «пристрастилась», а «набаловалась», считая такое увлеченіе все-таки слабостью, баловствомъ, дѣломъ несерьознымъ, — и любила посмотрѣть иногда, какъ идутъ тамъ дѣла, причемъ особенно пріятны ей были извѣстія изъ тѣхъ странъ, гдѣ она побывала: она считала себя компетентною въ ихъ дѣлахъ.