Яблочные дни. Часть I

— У генерала есть приказания? — как можно любезнее напомнил о себе полковник. Подполковник мысленно кивал другу, тот очень вовремя решил стать солдафоном.

— Есть. Возвращайтесь назад в Блаутур, Оссори, здесь и без вас проблем хватает.

Даже в неверном огне факелов Энтони видел, как напряглось лицо Берни. Отдёрнув руку от сабли, полковник Неистовых драгун скрестил руки на груди и не мигая уставился генералу Роксбуру в глаза.

— Поскольку приказаний нет, разрешите откланяться, мне ещё моих солдат размещать.

Роксбур несколько обречённо взглянул на уже спустившийся к лагерю драгунский полк:

— И только посмейте нарушить дисциплину, Оссори. Аддерли, отпустите вы свою саблю, не то я решу, вы перепутали меня с вороном. Оссори, мои слова ясны? Одно донесение о нарушениях в вашем полку, и отправитесь обратно на дворцовую цепь. Кажется, так содержат дрессированных медведей?

Энтони успел схватить за локоть зарычавшего и рванувшего к Роксбуру Берни, и в ту же минуту выскочили из темноты всадники. Генерал с видимым разочарованием обратил взгляд к группе патрульных. Запыхавшиеся молодцы, серые от эскарлотской пыли, спешно поспрыгивали со взмыленных лошадей. Рональд дёрнул локтём, рассеянно кивнул Энтони.

— Генерал Роксбур, на границе с Айруэлой нами была схвачена эскарлотская ночная стража! Четверо эскарлотцев преследовали другого и вылетели на наш патруль, всех удалось схватить.

Энтони одновременно с Берни повернулся к лошадям патрульных. Через сёдла четверых действительно были перекинуты слабо брыкающиеся тушки.

— Где именно? У ворот? Кого-то отправили к стенам Айруэлы? Пленных допрашивали? Пятого не пытались преследовать? Доложить подробнее! — Энтони не заметил, когда взбешённый Берни обратился полковником Оссори, но семеро патрульных разом вытянулись перед ним и даже пытались оправить мундиры. Смотреть на перекошенное от злости лицо генерала Роксбура можно было вечно.

— Полковник Оссори, вы забываетесь, нарушение подчине…

Берни раздражённо шикнул на генерала, махнул на него рукой, с нескрываемым азартом слушая рассказ разом вспомнившего как докладывать патрульного.

Из Айруэлы не просто выскочила городская стража в погоне за резвым соотечественником, в городе явно творилось что-то неладное. На стенах жгли сигнальные огни, как в знак тревоги. Да и что это за соотечественник, владеющий блаутурским и натравивший неприятеля на своих? Аддерли невольно проверил, как выходит из ножен сабля. Судя по докладу, следующим шагом должно стать немедленное наступление на город.

— Молодцы… молодцы! — Оссори рассмеялся и хлопнул докладчика по плечу. — Аддерли, найди мне капитанов, не рассиживаемся, ночка обещает быть весёлой. Сейчас допросим «воронят», и вперёд, осаждать гнёздышко!

Энтони уже приготовился повиноваться, но над самым ухом грянуло:

— Оссори!!! — слившийся с оттенком своих сапог, генерал Роксбур был близок к тому, чтобы схватить полковника за ухо. — Какого дьявола вы творите?! Кто дал приказ на осаду?!

— Генерал, вы же не станете отрицать, что лучшего шанса у нас не будет? — Берни снисходительно улыбнулся. — Ворота в город хлопают как калитка в трактире, у нас сразу четверо счастливо каркающих молодца, а мои ребята ещё не успели остудить боевой пыл. Возьмём штурмом, а утром позавтракаем вместе с пленной венценосной семейкой.

Берни стащил с седла одного из пленных, развязал верёвку, перетянутую тому вокруг рта.

— Си ла вердад кье су принсипе но сабе тенер ла эспада[1]?

Энтони не успел уловить почти ничего в эскарлот Берни, кроме насмешливого тона и слова «принц», но судя по негодованию на лице эскарлотца, тот понял вопрос прекрасно.

— Уд эн эль акэрдо сон эль принсипе Рэй[2]…… — ударил по ушам злобный эскарлотский треск.

— Тише, тише, мой хороший, потом поболтаем, а то ты пугаешь нашего генерала, смотри, аж щека дёргается. — Берни похлопал эскарлотца по щеке, не сводя глаз с трясущегося в приступе злости Роксбура.

— Ваша наглость, Оссори, перешла все границы! Это открытое неподчинение. Завтра же утром я отправляю вас назад.

— Генерал, это бред, осада и немедля! — Берни оттолкнул пленного под ноги Энтони, одним шагом оказался прямо напротив Роксбура. Мужчины были примерно одного роста и теперь разъярённо сопели, глядя друг другу в глаза. Энтони перехватил решившего уползти эскарлотца, поднял за шиворот, встряхнул так, что у того клацнули зубы.

— Нет, я сказал! — проревел Роксбур.

— Промедление стоит нам победы! — не уступил ему в громкости Оссори.

— Что за шум, военный куафер? — появился Хьюго, ущипнул себя за покоцанный ус.

— Пленные. — Энтони кивнул на вконец загрустивших эскарлотцев. — Возможна немедленная осада. Роксбур против.

— Мессир генерал, маршал мой папенька вам уши за такое надерёт, — набрал в худые щёка воздуха Хью.

— Насколько я знаю, его эта вялая, безтрофейная кампания весьма утомила! — негодование Хьюго Аргойла подхватил второй подоспевший капитан драгун Джон Да́лкетт, ещё один друг из круга Оссори, тучный и безобидный в мире и такой огромный и смертоносный на войне.

— Вот! Капитан Аргойл не обманет, кому как не ему знать мнение маршала? — оскалился Оссори. И тут же повернулся к лагерю, подняв вверх сжатый кулак: — Драгуны!

Кто идёт охотиться на воронов?!!

— Мы!!! — грянуло из надсаженных глоток.

— Кто выщиплет им хвосты?!!

— Мы!!! — грянуло ещё неистовее. На этот раз все три капитана драгун слили свои голоса с воинственным рыком.

— Оссори! Если вы сейчас нарушите мой приказ, я отправлю вас под военный суд! — генерал Роксбур схватил полковника за мундир, притянул к себе. — Помяни моё слово, драгунишко, я с тебя три шкуры спущу, отставкой не отделаешься. Ты не только войну забудешь, ты жизни больше не узнаешь. Или думаешь, я не знаю о вашем с королём договоре?

Берни вырвался, зубы сжались, на выступающих скулах заходили желваки. Энтони знал этот взгляд, когда голубые глаза друга наливались огнём и, казалось, темнели. О каком договоре говорил Роксбур? Энтони переглянулся с Хью, тот тоже не понимал.

Но Рональд, похоже, всё понял отлично:

— Вы не генерал, вы убожество, купившее чин и ни беса не смыслящее в войне. Отказавшись от осады сейчас, вы забираете у Блаутура победу. Мою победу. Будьте уверены, об этом король тоже узнает. — Оссори говорил сквозь зубы, отсветы факелов плясали на рыжих кудрях, окрашивая их красным, будто кровью после битвы.

— Никакой осады, полковник. Это будет вам уроком. Досидите до послезавтра, и тогда я пошлю драгунский полк на разведку в Лавеснорское ущелье, — Роксбур усмехнулся своей выходке.

— Весь полк? Разведка? Боевой элитный полк, на разведку для сотни солдат основной армии?!

— Драгунский полк уже три года входит в состав основной армии, но вашими стараниями его расформируют, и я первым буду убеждать короля в необходимости этого! Подчиняться, Оссори! Весь полк, тысяча, до последнего, на разведку в ущелье, и только попробуйте вступить в бой, это будет ваше последнее вольное решение.

Берни молча смотрел на ухмыляющегося генерала. У Энтони чесались руки, тут даже не сабля, здесь поможет только кулак. Взглянуть на Хьюго было страшно, как бедняга до сих пор сдерживался, чтобы не напасть на Роксбура, оставалось загадкой.

— Не слышу ответа, полковник.

— Слушаюсь, — прошипел Берни.

— Что-что? — гусь поднёс широкую, сильно выгнутую ладонь к уху. — Не слышу, Рыжий дьяволёнок.

— Слушаюсь и повинуюсь.

— Да неужели? Рыжий Дьявол спрятал рожки? Нас наконец посетит святой Прюмме, а то и сам Бог, и благословит на победу, раз сам Дьявол покорился генералу? Дракон драгун сложил крылья, огонь наконец потух, боже, я дожил до этого дня! — Роксбур засмеялся и, не дожидаясь ответа, повернулся к Оссори спиной.

Тот вдруг рванулся к Энтони, схватил пленного эскарлотца, швырнул в сторону шатра.

— Завести туда троих, живо!

Джону и Хьюго не нужно было повторять дважды. Ещё двоих эскарлотцев стащили с коней и связанными кинули в шатёр. Энтони хотел подойти к Берни, успокоить, но тот зачем-то вырвал у порученцев сразу несколько факелов и закричал уже залезшему в седло Роксбуру:

— Эй, генерал! Хотите Дьявола? Драгунский огонь? Любуйтесь!

Факелы полетели в шатёр. Пламя занялось тотчас — пол в шатре был устелен соломой. Аддерли не сходу понял, чего добивается Оссори, но к шатру он не приблизился, позволяя пламени разгореться. Роксбур вытаращил на него глаза, раскрыл рот для ответной любезности, но пламя взвыло, и этот смешался с истошными криками оставленных в шатре эскарлотцев.

Хьюго вдруг расхохотался и пихнул Энтони в бок:

— Смотри-ка, а наш Рыжий Дьявол шалит.

Берни отвязал Витта. Взлетев седло и чуть отъехав, обратился лицом к успевшему разойтись по лагерю полку:

— Жив ли наш дракон?!

Рёв, сильнее прежнего. Энтони пробрало до мурашек, волна дикого восторга подхлестнула его и понесла. Он услышал, как рычит рядом Хьюго, услышал собственный рык.

— Живо ли наше пламя?!

Рёв тысячи глоток легко заглушил треск пылающего шатра. Огонь лизал зашедшееся рассветом небо, дарил ему свой смертельный, кровавый цвет, силился слиться с ним. Не слышно крика горящих заживо «воронов», только гул огня, только оглушающий рёв тьмы драгун, от которого за спиной действительно расправляются крылья. Лагерь зашёлся в огненных вспышках, это драгуны являли огонь подобно тому, как показывали нехитрый «огненный» фокус перед сражением, чтобы испугать врага.

— Мы правы!!! Враг не прав!!! — последние слова Берни утонули в волне ответного клича.

Воздух вокруг Энтони пошёл рябью, он и сам не боялся надорвать глотку. Жар ли это от шатра, или он горит изнутри? Небо пылало, стонало, выло, обливалось кровью, рыдала спрятавшаяся за скалами Эскарлота, рыдала стонами сгоревшего «воронья».

— Вам не убить их. — Берни снова обернулся к побелевшему генералу. Он говорил твёрдым, негромким, будто не своим голосом. Энтони вздрогнул от знакомой и уже забытой интонации, на лбу выступил пот. Такой знакомый, но забытый голос. Голос мёртвого. — Никому не убить. В них живёт дракон. Ими живёт Айрон-Кэдоган.

[1] Правда ли, что ваш принц не знает, как держать шпагу?

[2] Вы в сговоре с принцем Рай…(неро)?

Глава 6

Эскарлота

Айруэла

1

Сеза́р ви Котро́нэ изгнал из себя демона театра несколько лет назад, но его жизнь не перестала разыгрываться пьесами, лишь одна драма сменилась другой, превосходящей предшественницу стократно. Одна ночь, одна встреча, и обреченный возлюбленный перевоплотился в лжепринца. Оказалось, столько чувств Котронэ не вкладывал ни в одну из своих пьес. Вся Айруэла стала его сценой, луна — единственным зрителем на театроне ночного неба, а десяток конных королевских стражников — массовкой, которой полагалось оттенять исключительность главного героя и веселить публику. Каждый на славу справился со своей задачей. Лжепринц верхом на Лжемарсио изъездил и центральные, и злачные улицы этого забытого Девою города, заставляя людей короля хорошенько попотеть под своими панцирями, проклясть Райнеро Рекенья-и-Яльте и убояться гнева его величества, что был сравним лишь с гневом господним. Когда единственная зрительница сместилась на самый край театрона, когда актёр чуть было не угодил в ловушку между стражей короля и патрульными, над воротами в Нижнем городе забили тревогу. Пьеса ушла на антракт.

Лишь скрывшись в параскении, которым этой ночью выступал дом тётушки, стянув плащ и вывернув изнанкой наружу, Сезар вышел из роли и парой выдохов во славу Пречистой поздравил с успехом настоящего принца. Райнерито прорвался, он всегда был выше своей судьбы и никогда — ниже своей человечности. Всё образуется, Райнеро отсидится под спасительной тенью Амплиол, придержит кровь на ранах души, а утром объявится Клюв Ита и всё разрешит единым звонким щелчком…. Ведь так?

— Сезар, хороший мой, я могу присягнуть, что ты уехал часа полтора назад… — тётушка Оливия показалась со стороны кухонь, привычно держа в одной руке свечу, во второй — кувшин с узким горлышком. Вечером в него был залит отвар из череды и сельдерея, а чем отчаявшаяся мать напоит больную дочку под утро?

— Решил остаться с сестрёнкой, чтобы ты сумела вздремнуть, — Котронэ на ходу взял у тёти дышащий чем-то едким кувшин, чмокнул её в лоб и устремился вверх по лестнице, не оставляя шанса продолжить расспросы. — Вижу, Рамиро так и не пришёл сменить тебя на посту… Уверен, нет повода для тревог, должно быть, военные дела вконец сморили его, и он заночевал в замке. Хлеб военного советника не многим слаще хлеба маршала…

Пытаться переболтать Сезара было делом заведомо проигрышным. Оглянувшись на лестничной площадке, Сезар различил, как тётушка махнула на него рукой и нарочито бодро двинулась в сторону уборной, распуская шнуры рокетти на девичьей талии. Мертворождённый первенец, три выкидыша и, наконец, живая, но приманивающая к себе всевозможные хвори дочь.… И новая отчаянная попытка, двухмесячная беременность. Нет, даже под страхом смерти Котронэ бы не сказал тётушке, насколько всё не хорошо этой ночью. Больше десяти лет назад чета Куэрво взяла на воспитание осиротевшего Сезара и его старшую сестру, чьи родители умерли друг за другом. Любовь опекунов не уменьшилась ни на осьмушку, когда в муках и боли появилась на свет Пенелопе. Для девочки Сезар был всё равно что родным старшим братом, а он в свою очередь очень любил свою младшую сестрёнку.

В этой детской не пахло сластями, в ней жил запах отваров, настоев, горьких целебных трав. Сезар тихо прикрыл за собой дверь, положил на кушетку плащ. В комнате не спали, на кровати, среди тряпичных кукол, спряталась под одеялом их маленькая хозяйка. Свечи вовсю освещали комнату, пожалуй, здесь было даже слишком душно, но открыть окно без дозволения Оливии Сезар бы не решился.

— Сестра моя донна Леона, где прячетесь вы этой ночью? — Донна Леона, персонаж многих пьес Котронэ, особенно полюбилась Пенелопе.

Сезар подкрался к затаившемуся холмику, отдёрнул одеяло, где лежала подушка… перед ним предстали две маленькие ножки. Из-под одеяла донеслось сдавленное хихиканье.

— Возлюбленный брат мой Родриго, зорко ль глядят ваши очи? — прохрипели в ответ. Пенелопе всегда с готовностью подхватывала игру, она чувствовала слово и без труда отвечала Сезару, на ходу подбирая рифмы.

Сезар пощекотал босую пяточку, Пенелопе взвизгнула, насколько позволяло больное горло, и откинула одеяло. Чёрные кудряшки спутались, щёки раскраснелись, глаза блестели, хорошо бы от веселья, но Сезар знал — это жар.

— Возлюбленный брат мой Сезарий… Зачем принесли мне отраву… — Пенелопе села и обиженно поморщилась на кувшин в руках брата. Этой ночью Сезар всем приносил пусть и горькое, но спасение. Райнерито прорвался за город, но что у него на душе сейчас…

— Будет тебе, пахнет не так и плохо. — Котронэ с трудом сдержал порыв закашляться, напрасно он вдохнул так глубоко.

— Тогда выпьем вместе, если там так вкусно. — Пенелопе хитро ухмыльнулась, карие глаза смеялись над попавшим в ловушку старшим братом. Он выпьет с сестрёнкой лекарство, он разделит со своим принцем его горе… попытается взять долю на себя.

Пенелопе исполнилось девять, но Сезар не сомневался, сестра мудра не по годам. Виной тому были частые болезни, не просто простуды, а хвори, при которых капризы могли стоить жизни. Сезар присел рядом с Пенелопе, разлил отвар по чашкам, одну протянул сестрёнке, вторую мужественно взял сам. Они выпили лекарство залпом, одновременно выдыхая от горечи. Если бы эту историю с бастардом можно было разрешить так же просто, выпив горечь разом, помаяться от послевкусия и забыть, ведь после станет легче.

— Сезарииина… — вдруг протянула Пенелопе, накручивая на пальчик локон Сезара. Котронэ не злился, девочка услышала это от Райнерито, но не вкладывала в прозвище издёвки. Недавно из-за болезни ей пришлось остричь волосы. Сезар тогда хотел поддержать малышку и избавиться от кудрей «Сезарины», но Пенелопе запретила, заявив, что причёсывать брата намного интереснее, чем кукол. Сейчас волосы Пенелопе отросли почти до плеч, но «Сезарина» осталась.

Сезар глянул в окно, за ним занимался рассвет. Маленькая девочка должна спать в обнимку с куклой, наследный принц вместе с отцом и младшим братом должен оплакивать умершую мать. Но этой ночью всё разыгралось по исключительно дурной пьесе, мечущейся между бездарной комедией и горчайшей трагедией.

Котронэ взял сестрёнку на колени, поцеловал в макушку. Горячие пальчики сжали его запястье, будто ободряюще. Девочка чувствовала чужую боль, пока не понимая этого.

— А не вознаградить ли нам себя чем-нибудь повкуснее? Как ты на это смотришь?

— Принесёшь мне имбирное печенье? — Пенелопе прокашлялась, оживлённо подняла к Сезару личико. — Или нет, медовый персик! Или орешки в сахарной скорлупке?

— Устроим пир, — подмигнул Котронэ улыбающейся сестрёнке.

2

Кажется, пьеса вернулась с антракта. Но из параскения дом тётушки сделался сценой, Сезар же из ключевого действующего лица стал зрителем. Он дошёл до лестничной площадки, когда уловил разнобой двух голосов. Служба у принца научила дружить с темнотой, использовать себе на благо каждое её преимущество. Невесомый шаг в сторону — мозаика под подошвами и не вспомнит о нём, и лишь раскидистое деревце в кадке внимает, развесив листья, актёрам в холле, круглом, как яма орхестры.

— … Винья, не пугайся, Винья, верь же мне! Я уговорю его, и он не тронет вас. Не обидит. Я сам уплачу эту цену. Виновный да ответит.

— Святые лучики, как он узнал?…

Оливия и Рамиро стояли у подножия лестницы трагическим изваянием. Она поторопилась навстречу мужу без рокетти, а он вернулся домой без плаща. Его шпага кончиком ножен поддевала лохмотья утренней мглы, тускло мерцало серебряное шитьё колета.

— Уловка. Гнусная и грешная. Но лучше тебе не знать. — Рамиро молча обнимал Оливию, которая и не ждала ответа — только силилась не разрыдаться, сжимая губы и трясь лбом о его плечо. Супруги немного походили друг на друга: оба худые, порывистые, с резковатой красотой хищных птиц и равно хриплыми голосами. Рамиро, конечно же, был куда выше, да и размахом плеч Всевечный его не обидел.

— Она была дурной женщиной, — до времени придержав рыдания, Оливия отстранилась от мужа и принялась собирать к затылку массу тяжелых тёмных волос. Вода стекала с них, пропитывая сорочку, скапливаясь у босых ступней, придавая женщине образ русалки… Чей возлюбленный одумался и принял её любовь, но поздно, и разлука ждёт у ворот. — Она лишила тебя покоя при жизни, не отпустит и в смерти. Такие тайны уносит в могилу, а Бог о них и так знает.

Сезара прожгло огнём, как если бы у него поднялся жар, лихорадка, но мысли с отрезвляющими щелчками вставали стёклышками в витраж тайны семьи Рекенья. Сезар застал чету Куэрво до рождения Пенелопе, и для него не было тайной, что приёмный отец позволял себе знаться с другими женщинами. До того, как родилась Пенелопе, Оливия заправляла герцогским двором, держась неунывающей, отзывчивой и набожной сеньорой. Но стоило ей оказаться одной — лилось много слёз от неверности горячо любимого мужа и от несчастливых беременностей. С появлением на свет болезненной Пенелопе чета Куэрво распустила двор, сколь бы неприлично для герцогов это ни было, а Рамиро превратился из ходока в примерного семьянина. И всё же Сезар держался с ним настороже долгие годы. Однако этим летом маршал ушёл в отставку и сократил свой мир до двора, где король не отпускал от себя нового советника, и дома, где ступка для толчения трав легла в его руку так же ровно, как некогда лежала шпага. Но самый заядлый клеветник не смог бы выдумать, что крупнейшее своё похождение Рамиро ви Куэрво совершил до брака.

— А может, мы… Мы могли бы.… Бежать… Если бы только Пенелопе… Ох. — Оливия разжала руки, Рамиро успел подставить ладони волнам волос и поднял обратно, будто боялся, что, распустившись, они поторопят беду. — Вспомни. Вспомни, что Франциско сказал тебе. Почему отпустил? Проститься?

— Чем бы это ни было, я не побегу, — отчётливо вышептал Рамиро и прижался губами к волосам жены.

Сезар саданул кулаком по перилам. Побег казался не худшей затеей из тех, с какими он хотел подступиться к приёмному отцу… Отцу Райнерито. Вот ведь, Котронэ, впервые в своей близости с принцем вы зашли так далеко.