Телега жизни

Телега жизни

Составители Дмитрий Быков, Наталия Догаева

Предисловие Дмитрия Быкова

Рисунки художника Александра Храмцова

© Антокольский П.Г., наследники, 2020

© Ахмадулина Б.А., наследники, 2020

© Быков Д.Л., стихотворения, предисловие, состав, 2020

© Ваншенкин К.Я, наследник, 2020

© Винокуров Е.М., наследник, 2020

© Вознесенский А.А., наследники, 2020

© Гандлевский С.М., 2020

© Гребенщиков Б.Б., 2020

© Догаева Н.В., состав, фото, 2020

© Евтушенко Е.А., наследник, 2020

© Искренко Н.Ю., наследники, 2020

© Кабыш И.А., 2020

© Капович Е.Ю., 2020

© Кушнер А.С., 2020

© Лосев Л.В., наследники, 2020

© Межиров А.П., наследник, 2020

© Окуджава Б.Ш., наследник, 2020

© Рождественский Р.И., наследники, 2020

© Рязанов Э.А., наследник, 2020

© Самойлов Д., наследники, 2020

© Соколов В.Н., наследник, 2020

© Слепакова Н.М., наследник, 2020

© Слуцкий Б.А., наследник, 2020

© Тарковский А.А., наследники, 2020

© Тушнова В.М., наследники, 2020

© Чуковский К.И., наследник, 2020

© Шпаликов Г.Ф., наследник, 2020

© Эренбург И.Г., наследники, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Один из парадоксов мировой лирики: больше всего стихов написано про старость. Вы думали, про молодость? Нет. Стихи ведь обычно и пишутся в юности: как сказал один из авторов этого сборника, Александр Межиров, – «Есть правило, оно бесповоротно, всем смертным надлежит его блюсти: до тридцати поэтом быть почетно и срам кромешный – после тридцати». В молодости о молодости не пишут, как здоровый не замечает здоровья: оно просто есть. Ну разве что, в порядке кокетства, когда исчерпаны прочие темы, поступают в духе Ленского: «Он пел увядший жизни цвет без малого в осьмнадцать лет».

Иное дело старость: это время сетований, во-первых, и честных признаний, во-вторых. Как сказал однажды Шкловский Лидии Гинзбург, «В старости вы перестанете бояться и напишете правду», что она и сделала (впрочем, писала ее и в молодости, но – в стол). Я как-то спросил об этом парадоксе Кушнера, его стихов в этой книжке тоже много: почему вдруг оказалось, что старение – самая поэтическая тема? Очень просто, сказал Кушнер, закуривая любимую свою крепкую сигариллу. Лучшие стихи пишут о том, чего боятся. Поэт же, в общем, как моллюск: попала к нему острая песчинка – он ее обволакивает перламутром, чтобы не кололась. Ну и получается жемчуг. А старость – сильно колется, причем всю жизнь. И прочел из нового:

Припадая к кустам, глядя вслед облакам,Помня все, что манило и грело,Поучись у Рембрандта любви к старикам —Это горькое, трудное дело.Хуже старости, кажется, нет ничего,Только смерть, да и та – не намного.Но похоже на подвиг искусство его,А старик пожалеет и сам хоть кого,Хоть тебя: не грусти, ради Бога!И когда отойдешь от того старика,Не забудь, обречен на разлуку,Как в венозных прожилках сжимает рукаЕго правая – левую руку.

Вот, кстати, хоть и написано это в 81 год, а очень хорошо. Есть немногие счастливцы, которые в старости испытали расцвет; есть и те, кто молодости стыдились, вообще не печатались, опубликовали первые подборки в почтенном, по меркам XIX века, возрасте – около сорока. Лев Лосев, скажем, известный молодым друзьям как Лифшиц и вошедший в литературу под псевдонимом. Лосев, которого Синявский назвал последним обэриутом, позволял себе такую дерзость, до какой молодым далеко, – а все почему? Бояться нечего. «И не пристало мне под старость лет собою подпирать милицанера» – кто еще рискнул бы наговорить коллегам столько дерзостей? А про Фуко как он высказался? И все потому, что был уже свободен от дежурного пиетета к «кому положено», свободен от любви и от плакатов, сказал другой поэт, всю жизнь дико боявшийся старости и, говорила его возлюбленная, покончивший с собой от этого страха.

Молодость, что и говорить, поэтическое время – но лишь в том отношении, что сил много, все кипит от избытка чувств, любовь на каждом шагу (в этом, кстати, есть некоторая проблема – гормоны заслоняют мир, в стихах молодых тесно от авторской личности, туда с трудом впихивается еще любимый/любимая, но посторонним места нет: молодость близорука, людей не видит, видит себя. Автор этих строк самокритично описал это состояние еще в относительной юности: «Юность смотрит в телескоп. Ей смешон разбор детальный. Бьет восторженный озноб от тотальности фатальной, и поскольку бытие постигается впервые, то проблемы у нее большей части мировые. Так что как ни назови – получается в итоге все о дружбе и любви, одиночестве и Боге… Юность пробует парить и от этого чумеет, любит много говорить, потому что – не умеет… Зрелость смотрит в микроскоп, мимо Бога, мимо черта, ибо это – между строк. В объективе – мелочовка. Со стиральным порошком, черным хлебом, черствым бытом, и не кистью, а мелком, не гуашью, а графитом. Побеждая тяжесть век, приопущенных устало, зрелость смотрит снизу вверх, словно из полуподвала, и вмешает свой итог – взгляд прицельный, микроскопный, – в беглый штрих, короткий вздох и хорей четырехстопный». Собственным четырехстопным хореем автор желал подчеркнуть, что созрел, хотя было ему лет, что ли, 25.

Зрелость – самое непоэтическое и, сказал бы я, даже антипоэтическое время. Многие поэты после тридцати-сорока умолкают и переживают новый взлет уже в «третьем возрасте»: лета к суровой прозе клонят, как-то стыдно становится баловаться рифмой, трезвость заставляет все чаще смотреть на вещи с отвращением, а это стало востребованной поэтической эмоцией лишь у Некрасова и Бодлера, почти одновременно. Не самая популярная тема, прямо скажем. Зрелость как-то чурается публичности, о чем Пастернак в том самом возрасте – ставшем для него и порогом самого серьезного кризиса, – сказал честно: «Мне по душе строптивый норов артиста в силе. Он отвык от фраз, и прячется от взоров, и собственных стыдится книг». Зрелость – возраст промежуточный, подлинно переломный, о чем лучше всех – у Нонны Слепаковой: «Я вся еще наполовинная, и между двух своих времен иду, колеблясь и лавируя, как на ходу через вагон». Иногда именно зрелость создает шедевры, но шедевры эти скупы и малочисленны – как, вероятно, и быть надлежит: может быть, потому, что человек, достигнув своего плато, предпочитает об этом не распространяться. Поэты ведь говорят о дискомфорте, тогда как акмэ – период относительного равновесия.

Старость – это и есть, если вдуматься, идеальное время для стихов, но беда русских поэтов в том, что они до нее не доживали. А если доживали, как Вяземский, – какой тут начинался пир откровенности, как высказывалось все наболевшее, как отбрасывалось всякое кокетство (хотя иные продолжали кокетничать и тогда, и в этом появлялся своеобразный надрыв)! Старость может облагородить почти все, даже любовь, – оно конечно, «смешон и ветреный старик», но в этой смехотворности есть особая трогательность и боль. Писать стихи должны «старый да малый» – у той же Слепаковой об этом замечательные стихи: «Ребенок входит, озираясь, старик уходит, разбираясь… И в робкой, шаткой их судьбе пыльца мерцает золотая – их неприкаянность святая, их неуверенность в себе». И Лосев, друг ее и ровесник, ей вторит:

Ребенку жалко собственного теласлезинок, глазок, пальчиков, ногтей.Он чувствует природу беспределаприроды, зачищающей людей.Проходят годы. В полном камуфляжеприходит Август кончить старика,но бывший мальчик не дрожит и дажечему-то улыбается слегка.

Это бесстрашие старости – тема множества превосходных стихов, и потому третий раздел этой книги представляется мне самым сильным. Вообще образ молодого поэта, «юноша бледный со взором горящим», – по нашим временам анахронизм. Поэт позже созревает, дольше живет («срок жизни увеличился, и может быть, концы поэтов отодвинулись на время», – предупредил Высоцкий, который был рассчитан надолго и к старости готовился всерьез), да и вообще подлинная мудрость редко посещает молодую бесшабашную голову. Блажен, кто вовремя созрел – а не мучился от преждевременной зрелости и даже «охладелости», как Лермонтов. Гармоничная и мудрая старость прекрасна, ибо, как написал Юлий Ким, – «Ну, а с чем уже ничего не поделаешь, с тем уж точно не поделаешь ничего». Но чрезвычайно интересна – и в каком-то смысле более привлекательна – старость непримиренная, неудовлетворенная, не играющая в патриаршество, неравнодушная, озлобленная даже: есть свое мужество в том, чтобы и в старости ругаться, и даже ругаться больше. В конце концов, облагораживаются же старостью всякие антикварные предметы, служившие образчиками кича: фарфоровые балерины, пионеры, котики, эстампы с усачами и полуобнаженными красавицами… Даже старый автомобиль перестает быть рухлядью и становится музейным экспонатом, за который убиваются коллекционеры. Так что «Старый поэт» из стихотворения Новеллы Матвеевой, при всех его ошибках, интересней себя молодого.

Почему мы с Натальей Розман, любимым моим редактором, собрали эту книгу? Потому что время и то, что оно делает с человеком, – важнейшая тема искусства, и то, как поэт защищается от соблазнов молодости, разочарований зрелости и прямых угроз старости, – замечательный пример творческого преображения жизни. Поскольку вовсе не задумываться о возрасте и о том, что после тебя останется, способен лишь безнадежный оптимист или врожденный дебил (что в сущности почти синонимы), люди вынуждены оглядываться на свой путь и – если у них есть разум – почти всегда разочаровываться. Поэзия существует не для того, чтобы эту эмоцию отменить, но чтобы ее перевести в иной регистр, чтобы извлечь из нее музыку. Тот, кто купит эту книгу, перестанет тяготиться своим возрастом и станет им наслаждаться. Потому и цена ее установлена издательством в расчете на то, чтобы стихи были одинаково доступны пионеру и пенсионеру – главным потребителям и производителям шедевров.

Дмитрий Быков

Четыре возраста

Гавриил Державин

1743–1816

Четыре возраста

Как светятся блескиНа розе росы, —Так милы усмешкиНевинной красы.Младенческий образ —Вид в капле зари.А быстро журчащийМеж роз и лилей,Как перлом блестящийПо лугу ручей, —Так юности утро,Играя, течет.Река ж или взморьеПолдневной поройКак в дол иль на взгорьеНесется волной, —Так мужество бурноСтрастями блестит.Но озеро сткляно,Утихнув от бурь,Как тихо и важноЧуть кажет лазурь, —Так старость под вечерСтоит на клюке.Сколь счастлив, кто в жизниВсе возрасты вёл,Страшась укоризныВнутрь совести, зол!На запад свой ясныйОн весело зрит.

1805

Александр Пушкин

1799–1837

Телега жизни

Хоть тяжело подчас в ней бремя,Телега на ходу легка;Ямщик лихой, седое время,Везет, не слезет с облучка.С утра садимся мы в телегу;Мы рады голову сломатьИ, презирая лень и негу,Кричим: пошел! …[1] мать!Но в полдень нет уж той отваги;Порастрясло нас; нам страшнейИ косогоры и овраги;Кричим: полегче, дуралей!Катит по-прежнему телега;Под вечер мы привыкли к нейИ, дремля, едем до ночлега —А время гонит лошадей.

1813?

Три ключа

В степи мирской, печальной и безбрежнойТаинственно пробились три ключа:Ключ Юности, ключ быстрый и мятежный,Кипит, бежит, сверкая и журча.Кастальский ключ волною вдохновеньяВ степи мирской изгнанников поит.Последний ключ – холодный ключ Забвенья,Он слаще всех жар сердца утолит.

1826

Вильгельм Кюхельбекер

1797–1846

Жизнь

Юноша с свежей душой выступаетна поприще жизни,Полный пылающих дум, дерзостный в гордыхмечтах;С миром бороться готов и сразить и судьбу ипечали!Но, безмолвные, ждут скука и время его;Сушат сердце, хладят его ум и вяжут паренье.Гаснет любовь! и одна дружба от самой зариДо полуночи сопутница избранных неба любимцев,Чистых, высоких умов, пламенно любящих душ.

1820

Дмитрий Веневитинов

1805–1827

Жизнь

Сначала жизнь пленяет нас:В ней все тепло, все сердце греетИ, как заманчивый рассказ,Наш ум причудливый лелеет.Кой-что страшит издалека, —Но в этом страхе наслажденье:Он веселит воображенье,Как о волшебном приключеньеНочная повесть старика.Но кончится обман игривой!Мы привыкаем к чудесам.Потом – на все глядим лениво,Потом – и жизнь постыла нам:Ее загадка и развязкаУже длинна, стара, скучна,Как пересказанная сказкаУсталому пред часом сна.

1826

Алексей Апухтин

1840–1893

Жизнь

О жизнь! ты миг, но миг прекрасный,Мне невозвратный, дорогой;Равно счастливый и несчастныйРасстаться не хотят с тобой.Ты миг, но данный нам от БогаНе для того, чтобы роптатьНа свой удел, свою дорогуИ дар бесценный проклинать.Но чтобы жизнью наслаждаться,Но чтобы ею дорожить,Перед судьбой не преклоняться,Молиться, веровать, любить.

10 августа 1853

Марина Цветаева

1892–1941

«Через снега, снега…»

Через снега, снега —Слышишь голос, звучавший еще в Эдеме?Это твой слугаС тобой говорит, Господин мой – Время.Черных твоих конейСлышу топот.Нет у тебя вернейСлуги – и понятливей ученицы.Рву за цветком цветок,И целует, целует мой рот поющий.– О бытие! ГлотокГорячего грога на сон грядущий!

15 ноября 1916

Хвала времени

Вере Аренской

Беженская мостовая!Гикнуло – и понеслосьОпрометями колес.Время! Я не поспеваю.В летописях и в лобзаньяхПойманное… но пескаСтруечкою шелестя…Время, ты меня обманешь!Стрелками часов, морщинРытвинами – и АмерикНовшествами… – Пуст кувшин! —Время, ты меня обмеришь!Время, ты меня предашь!Блудною женой – обновуВыронишь… – «Хоть час да наш!»– Поезда с тобой иногоСледования!.. —Ибо мимо родиласьВремени! Вотще и всуеРатуешь! Калиф на час:Время! Я тебя миную.

10 мая 1923

Георгий Иванов

1894–1958

«Зеленою кровью дубов и могильной травы…»

Зеленою кровью дубов и могильной травыКогда-нибудь станет любовников томная кровь.И ветер, что им шелестел при разлуке: «Увы»,«Увы» прошумит над другими влюбленными вновь.Прекрасное тело смешается с горстью песка,И слезы в родной океан возвратятся назад…– Моя дорогая, над нами бегут облака,Звезда зеленеет и черные ветки шумят!Зачем же тогда веселее играет виноИ женские губы целуют хмельней и нежнейПри мысли, что вскоре рассеяться нам сужденоЛетучею пылью, дождем, колыханьем ветвей…

1921

Александр Межиров

1923–2009

«Всю жизнь запомнил я и миг единый…»

Всю жизнь запомнил я и миг единыйИ жизнь прошла, – но будет ли другая?..Метался свет моей ночной машины,Глаза московских кошек зажигая.В ответ – зеленым – вспыхивали дикоГлаза кошачьи возле подворотен,Где на последней улице великой,Как при Батые, мрак полночный плотен.Клаксонов несерийных чижик-пыжик,И в длинном свете, в двухполоске белой,Кошачий отсвет мимолетных вспышек,Гул времени всего и жизни целой.

Константин Ваншенкин

1925–2012

«Бабушка умерла…»

Бабушка умерла —Кончилось детство.Умер отец —Кончилась юность.Мать умерла —Началась старость.

1985

Борис Слуцкий

1919–1986

Молодость и старость

Рубахи из чертовой кожи!Штаны, как у сатаны! —Ежели вы помоложе,необходимы, нужны.Сквозь проволоку, колючку!По азимуту, напрямик!И каждая закорючказа то, что не любишь кривых,цепляет, не пускает:сиди на месте, не лезь!По ниточке растаскает,по щепочке вырубит лес.А старость любит шубы,построенные навсегда,и чтоб никакого шума,если горе-беда.Надеялись, а не ждали!Теперь без надежды ждем.Приблизились наши дали:они под косым дождем.Он косит, косит, косит.Он яр, усерден, лихи новостей не приносит,кроме самых плохих.

Евгений Винокуров

1925–1993

Время хлещет

Ты задумался. Или ты болен.Или замер с котлетой у рта…Время хлещет, – вот так из пробоинХлещет в трюм что есть силы вода.Ты балетом любуешься. ИлиСпишь, укрыт одеялом по грудь…Время хлещет, как будто забылиВ кухне кран до конца завернуть.

1967

Евгений Евтушенко

1932–2017

Метаморфозы

Детство – это село Краснощеково,Несмышленово, Всеизлазово,Скок-Поскоково, чуть Жестоково,но Беззлобнино, но Чистоглазово.Юность – это село Надеждино,Нараспашкино, Обольщаньино,ну а если немножко Невеждино, —все равно оно Обещаньино.Зрелость – это село Разделово:либо Схваткино, либо Пряткино,либо Трусово, либо Смелово,либо Кривдино, либо Правдино.Старость – это село Усталово,Понимаево, Неупреково,Забывалово, Зарасталовои – не дай нам Бог – Одиноково.