Октябрь, 2019 № 12. Сто лет минус пять (Юбилейный выпуск)

– Вообрази, что за наглость! Едва рассвело, является ко мне в «Пари-Мариотт» этот пошлый князь. Чавчавадзе! Ты помнишь? Mince alors, Il était pieds nus![6] Да, да, не смейся, именно босиком! Ну, конечно, в черкеске и брюках, таких оборванных, что видно штрипки от кальсон! Я спрашиваю, чем обязан эдакой чести, и слышу рассказ. Наш ротмистр ночью проиграл ему твои пятьдесят франков. Но не остановился, подлец, а играл еще и выдал расписок общим счетом сотни на три. Натурально, cet idiot est désespéré[7], идет и прыгает вниз головой с моста Каррузель. Пьяные, ищут тело, ну, понятно, ничего не нашли. Позвали жандармов…

– Какой ужас! – сказал я, пряча рот за салфеткой.

– Ужас? Какой, к чертям, ужас! Оказывается, он объявил, что мы его поручители и теперь должны по этим его бумажкам! Я, конечно, указываю на дверь! В ответ mot pour mot[8] повторяется вчерашняя сцена, только с князем. Все снова проиграно. Выгнали из гостиницы, некуда идти, ночует где попало, достоинство дворянина растоптано! Каштаны, гори они в преисподней, в цвету, но теперь под Тифлисом! Crois-tu?[9] А? Извольте, говорит, обратно, по крайней мере браунинг – застрелиться. А нет – примите вызов за несчастного ротмистра и прочий вздор о дуэлях.

– А ты?

– Parbleu![10] – смутился мой приятель. – Ты спрашиваешь? Он был так жалок, что я дал ему сто франков и велел забыть ко мне дорогу. Какой-то нелепый спектакль! Возьми теперь себе этот дурацкий браунинг, не могу на него смотреть. Так мы встретимся вечером в Opéra, как договорились? Bien! Я не прощаюсь… Каштаны! Вообрази, какой вздор! Каштаны! Помешательство!

Старина Аристарх, бормоча себе под нос и досадливо пожимая плечами, вышел.

Я взял браунинг, разрядил его и постучал пустой рукояткой по столешнице:

– А ну-ка, вылезайте! Ротмистр, он ушел, вылезайте же! И извольте объяснить, что все это значит?

Дмитрий ДАНИЛОВ

Самолет Можайского

Окаянные дни

Мне нравится умиротворенная атмосфера Благополучных подмосковных городов Таких как, например, Домодедово Особенно вечером Спокойно, уютно И в то же время оживленно Тихо кипит Скромная тихая жизнь Например, покидаешь стадион После матча Чемпионата Домодедовского района По футболу Между командами Юность-Авангард и Атлетик И оказываешься В Олимпийском сквере Аккуратные дорожки, кустики Впереди перекресток Высокий новый жилой дом И дома поменьше Яркий свет уличных фонарей Множество магазинов И магазинчиков Рестораны, какие-то еще заведения Идут люди, едут машины Можно зайти, например, в «Пятерочку» И купить, например, бутылку виски Или, как некоторые говорят «Чего-нибудь вкусненького» Какое дикое выражение «Чего-нибудь вкусненького» Прямо блевать хочется Но – да, чего-нибудь вкусненького Купить вот это вот всё Вызвать яндекс-такси И поехать на станцию Домодедово И поехать дальше, в Москву В светлой стремительной электричке Сейчас у нас все плохо Сейчас у нас все очень плохо Даже не надо объяснять, что именно Достаточно произнести (написать) Некоторые ключевые слова Которые настолько очевидны Что их даже не надо Ни произносить, ни писать У нас все плохо У нас все очень, очень плохо А ведь пройдет какое-то время Долгое ли, короткое время В любом случае оно будет коротким И будем рыдать, светло плакать Кручиниться, рвать на себе волосы И с воем кататься по земле Горевать будем по вот этому По «Пятерочке» и стадиону В Олимпийском сквере По виски в «Пятерочке» «Перекрестке» и «Азбуке вкуса» По яндекс-такси По светлым стремительным электричкам По возможности и необходимости Написать и опубликовать Вот это стихотворение Напишем книги Лето Господне, на берегах Невы Москвы-реки, Шпрее и Мансанареса И окаянные дни И снимем, конечно, фильм Эр-Эф, которую мы потеряли Но это будет потом А сейчас уже наступил вечер Тихий летний подмосковный вечер И я пишу этот текст В светлой пустой электричке Которая мчится сквозь темноту Из Подмосковья в Москву.

Самолет Можайского

Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел Помню, еще в школе Нам говорили Самый первый самолет в мире Это самолет Можайского Наш, русский Подразумевалось, советский Самолет Говорили: нет, не братья Райт А наш Александр Федорович Можайский Сделал первый самолет А братья Райт Уже потом Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел При первом взгляде На картинку в учебнике Где был изображен Самолет Можайского Было понятно Это устройство Не взлетело Это устройство Не могло взлететь Квадратные крылья Нелепые, в клеточку Три пропеллера Два паровых двигателя Две паровые машины Господи, что же это такое Как может такое быть Но вот так решил Военно-морской инженер Александр Федорович Можайский Он просил в военном ведомстве денег Ему что-то дали Испытания проходили В Красном Селе Под Петербургом Показания разнятся То ли самолет Можайского Все же оторвался от земли От поверхности земли Но тут же завалился И сломал свое крыло То ли просто подскочил Наткнувшись на кочку То ли и вовсе Не смог взлететь Оторваться от поверхности земли И просто тупо ездил По полю в Красном Селе Этого мы не знаем Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел Самолет Можайского Потом стоял на летном поле Вернее, это было не летное А просто поле И начальство потребовало Чтобы Можайский Убрал эту конструкцию Это сооружение Эту хрень С поля Чтобы она не мешала Текущей работе Военного ведомства Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел А потом взлетел Самолет братьев Райт Знаете, это и хорошо Что не взлетел Самолет Можайского Чтобы взлетели Другие самолеты Надо, чтобы Какой-то самолет Не взлетел Не смог взлететь В бесчисленных полетах Самолетов, которые смогли взлететь Кроется неполет Несчастного самолета Можайского Или так Самолета несчастного Можайского Самолетов, которые летают Боингов-737, 747 и 767 Эйрбасов-320, 340 и 380 Очень много А самолет Можайского Один И его даже выгнали с поля Которое не успело стать летным И осталось просто полем Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел Чтобы летали Красивые современные самолеты Мирные, толстенькие и дружелюбные Уже упомянутые Боинги и Эйрбасы И страшные, завораживающие, смертоносные Миги-29, Ту-95, В-52, F-16 и как там их еще Какой-то самолет Должен был Не полететь Не суметь взлететь Нелепо прокатиться по полю Нелепо подскочить на кочке Нелепо завалиться на крыло На одно из крыльев своих Огромных, квадратных, нелепых Нелепо остановиться И нелепо закончить Свой так и на начавшийся Полет Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел Тогда, в школе, мне было обидно Как же так, наш самолет И не первый А сейчас я думаю Что это очень здорово Очень классно Очень вообще офигенно Что наш вот этот самолет Самолет Можайского Был таким нелепым И не взлетел В основе любого Большого дела Должна лежать Какая-то неудача И чем она будет Более нелепой Тем лучше Сначала должен быть Оглушительный провал А потом все как-то пойдет Как-то все наладится Паровозы поедут Пароходы поплывут Электровозы, искря проводами Будут гудеть Оглушительно и мощно Ракеты взлетят После нелепых, кривых Экспериментов Циолковского Зажжется электрическая лампочка И заработает персональный компьютер И полетит самолет Например, братьев Райт Если бы не анекдотическая неудача Самолета Можайского Если бы не личная драма Морского офицера Александра Федоровича Можайского Пришлось бы Какому-то другому самолету Какому-то другому конструктору Брать на себя Это бремя неудачи Но его взял на себя Русский морской офицер Александр Федорович Можайский И сейчас, мне кажется Когда мы садимся в самолет Каких-нибудь авиалиний Например, Аэрофлота Russian Airlines Или Lufthansa Или Air France Или, там American Airlines И усаживаемся в кресло И пристегиваем ремни И готовимся к взлету Нам надо бы вспоминать Самолет Можайского Это нелепое устройство С огромными квадратными крыльями С тремя пропеллерами И с паровыми Вы слышите, с паровыми! Двигателями И когда самолет Наших современных авиалиний Начнет разгоняться По взлетной полосе Наберет скорость Задрожит всем телом Оторвется от земли И начнет набирать высоту Нам нужно вспомнить Просто из соображений Элементарной порядочности Тот самолет Уродливый, страшный Дикий и прекрасный В своей дикости Самолет Можайского Этот самолет Не взлетел Этот самолет Так никогда и не взлетел. 2019

Женя ДЕКИНА

Вышка

рассказ

В детстве Миша не верил, что дед мог покончить с собой. Наверняка он просто забыл, что уже выпил таблетку, поэтому выпил еще одну. И еще. Бабушка говорила, что столько раз подряд забыть невозможно, и корила себя. Она и правда часто на деда сердилась. Но Мишка все равно не верил. Как можно поверить в то, что его дед, смелый горнолыжник, дважды победивший на Всесоюзных соревнованиях «Трудовых резервов», захотел умереть? Ну и что, что после инсульта он почти не вставал и целыми днями колотил себя по отнявшейся ноге. На лыжах больше не побегаешь, конечно, но не умирать же из-за этого.

Зимой дед брал маленького Мишу на вышку. Они долго готовились: дед надевал свой коричневый свитер с толстым воротником, заносил с балкона лыжи и звал:

– Миха, тащи катушку!

Мишка приносил ему низкий стульчик. Тогда у всех были такие стульчики – крашеная деревянная катушка от провода. Дед натирал лыжи воском, поправлял крепления. Катался дед хорошо, и Мишка не успевал за ним, но не боялся потеряться: любая лыжня вела к вышке да и саму ее было видно за много километров. Тихий лес, залитый солнцем, и довольный дед, и особенно то, что дома все сейчас делают обычное: спят, пьют чай, смотрят телевизор, а они с дедом тут. Дед прыгал, а Мишка осваивал мелкие горочки и мечтал, что когда-нибудь тоже поднимется вместе с дедом. Но на лыжах прыгнуть так и не получилось: дед умер, а большую часть железных стоек от вышки в девяностые спилили и сдали на металлолом.

Уцелевшую площадку с лестницей Мишка еще на первом курсе показал своему сокурснику Борьке по кличке Чума. Чума занимался альпинизмом в институтском кружке и придумал, как можно на этом подзаработать. Он натянул между вышкой и стойкой линии электропередачи трос и устроил «тарзанку», чтобы катать желающих за деньги. Мишку он, конечно, прокатил бесплатно – надел на него альпинистскую обвязку и подвесил на тросу. Толкнул – и Миша поехал. Внизу его поймал Семен. Сам Семен никогда не катался: боялся высоты, но финансовые начинания друга всегда поддерживал.

Ехать было весело и страшно. Мишка смешно визжал, и Чума долго припоминал ему это. Когда желающие иссякли, Чума придумал с вышки прыгать. Он удлинил трос и заставил Мишу шагнуть. Просто шаг в бездну. В следующее мгновение уже случился спасительный рывок крепления, но вот этот шаг и мгновение полета – это и было настоящей смертью. Мишка будто бы пересилил себя, переломил в себе то, что заложено природой, – инстинкт выживания. Тогда он много думал про деда и начинал склоняться к тому, что бабушка, может, и права: что такое самоубийство для человека, который каждые выходные делал это – отталкивался от края и летел вниз?

Парни быстро поднялись и съехали на квартиру. Чума вечно где-то пропадал, а Семен устраивал веселые пьянки, куда звал местных студентов. Местные в общагу попасть не могли, а разгула им хотелось не меньше остальных. На одной из таких пьянок у Миши случился первый секс. Он мечтал о нем, как о великом таинстве, преображении, но на деле это оказался нелепый перепихон под старой хозяйской дубленкой. Остался ночевать у парней на надувном матраце, девушка пришла сама, видимо, назло. Она весь вечер вертелась около Чумы, но тот рассказывал про Эверест, куда мечтает подняться, ничего не замечал, чем и довел ее до отчаяния. Девушка ерзала, прижималась, Миша оробел и вспотел от напряжения, поглаживал ногу вроде бы или бок, но так несмело, что девушка не выдержала и поцеловала сама. И остальное тоже все сделала. Утром она ушла, и больше Миша ее никогда не видел. Потом были другие – там же и по той же схеме, – только теперь Миша подпаивал сам и действовал куда смелее. Через полгода все прекратилось: Чума ушел на Эверест, Семен вернулся в общагу, а Миша устроился сторожить библиотеку вместо своего одногруппника, завалившего сессию. А потом в его жизни появилась Дина.

В библиотеке Дина пряталась от злой бабки – мать жила в другом городе. Миша сразу ее заметил. И она его. Долго и сосредоточенно поводила плечиком так, чтобы широкая серая кофта, видимо бабушкина, сползла, соблазнительно оголив плечо и лямку лифчика, – не вышло. Быстрым движением дернула за рукав и снова напустила на себя рассеянности. Бросила взгляд – смотрит? И тут же поняла, что смотрит он давно и видел все с самого начала. Тут же натянула кофту и покраснела. Миша почувствовал себя таким взрослым и раскованным рядом с ней, что первым заговорил. Она сразу же к нему прониклась – жаловалась на бабку, рассказывала про тупых одноклассников-малолеток, про то, как станет архитектором. Они слишком быстро сближались, и Миша не знал, как это прекратить. Ей оказалось шестнадцать – он посмотрел в карточке.

Хотел намекнуть, заговорил с ней про Лолиту, она не просто все поняла, она рассердилась и ответила, что ненавидит Онегина, потому что он трус. Трусом в ее глазах быть не хотелось. Потом он как-то не уследил и привык. Ждал вечера, скучал, радовался ей. Семен говорил, что это хорошо даже – никаких тебе инфекций, бывших парней и больших запросов, но Миша злился в ответ: он же не какой-нибудь там педофил в самом-то деле.

Дина призналась ему в любви в хранилище, под тусклой лампой, сделавшей ее смуглой и постаревшей. Он подумал, что лучше бы на улице, потому что сейчас она побежит прочь, хлопая дверьми, рыдая и задыхаясь, а он пойдет запирать, шаркая, как старик, по стертому линолеуму. И почему-то поцеловал. Сначала они просто целовались, потом ласкали друг друга, потом она начала оставаться в библиотеке на ночь, когда у ее подруги Юльки были дома родители. Юлька Мишу ненавидела, не одобряла их отношений, но покрывала из духа противоречия: родители не имеют права ничего запрещать, а уж злые бабки, которые внучке даже телефон нормальный купить не могут, – тем более. На сексе Дина настояла сама, уверяла, что давно хочет и что все ее подруги уже успели. И что возраст – предрассудки и что они ведь все равно навсегда теперь. Миша пытался возражать, но он хотел ее и дал себя уговорить.

Попались они с Диной глупо – диспансеризация. Одноклассницы оказались невинны, а гинеколог никаких врачебных тайн хранить не собиралась – тут же рассказала классной руководительнице, а та позвонила бабушке. Бабушка напридумывала себе плохих компаний, наркотиков и уговорила мать забрать Дину к себе: здесь она точно плохо кончит.

Они прощались под тусклым фонарем, в парке. Моросил дождь. Миша хотел идти к ее бабушке и признаться. Сказать, что готов жениться. Но Дина уверяла, что бабушка безумна и обязательно его посадит. И тогда ждать действительно долго. А так – всего-то дотерпеть до лета, а там он к ней обязательно приедет, или она к бабушке. А потом ей восемнадцать, и всё, свобода. Ее странно потряхивало, Миша обнимал ее и чувствовал, что если сейчас не пойдет, то потеряет ее навсегда. Что ему нужен подвиг во имя, может быть, даже тюрьма, скандал во искупление и тогда их любовь останется высокой, героической. А если смолчать, то все это превращается в пьяный перепихон под старой дубленкой. Но в тюрьму было страшно, и Дина плакала, и Миша опять дал себя уговорить. Решил, что поедет с ближайшей зарплаты. Но зарплату задержали, потом началась сессия, которую он чуть не завалил, потому что вместо подготовки бесконечно болтал с Диной по телефону. У мамы ей было лучше: та наряжала ее, кормила, отпускала гулять, и Дина расцвела – подводила глаза и говорила с кокетливыми придыханиями. Они стали созваниваться все реже и реже. Миша паниковал и чувствовал, что она отдаляется и это только распаляет его. В общаге появилась новая интересная девочка, но Миша старался не приближаться – берег любовь. Ему нравилось это страдание, и он подумывал о том, чтобы и вправду жениться. К ее приезду купил тонкое колечко с камешком и собирался подарить. Приятно потряхивало от нетерпения, но, когда он увидел ее, нервную, похудевшую, и этот мгновенный растерянный взгляд, Миша с удивлением обнаружил, что больше ничего не чувствует. Выгорело. Он пересилил себя, по привычке изображал страсть и любовь, но Дина уже и сама зажималась, болтала о пустяках, обсуждала погоду и дорогу. Они пошли в библиотеку и переспали на широком столе читального зала. Лучше не стало. Кольцо он ей так и не подарил. Потом что-то было еще, какие-то переписки, неловкие созвоны, но, кажется, оба чувствовали облегчение, когда связь пропадала и поговорить не удавалось.

Интересная девочка из общаги оказалась еще и веселой – они часами хохотали в курилке. Уже на пятом курсе, когда интересная девочка его бросила и он ушел в загул, он встретил у Семена на дне рождения Юльку, ту самую подружку Дины. Подсел к ней с улыбкой и хотел посмеяться над тем, как она его ненавидела, но подружка попросила отсесть. Это услышали, и Мише пришлось выяснять, что он ей такого сделал. Все притихли.

– Да Юль, ты чего? Он нормальный, – подскочила грудастая блондинка, которую Миша про себя звал болонкой и собирался сегодня ею заняться.

– Нормальный? – Юлька аж вскочила от возмущения. – Да он девчонку пятнадцатилетнюю трахнул! Мою подругу лучшую! Скандал на всю школу был, ее все опускали, все! А она молчала, выгораживала этого урода!

Все пораженно посмотрели на Мишу. Он так растерялся, что чувствовал только необходимость что-то сказать:

– Ей шестнадцать было, вообще-то.

Блондинка ахнула, кто-то хохотнул, и Миша только в этот момент понял, как жалко это прозвучало.

– Она сама хотела. – Он попытался поправить ситуацию, но только испортил.

– Это Дина которая? Она же умерла вроде, не? – спросила девчонка с банкой пива в руке.

– Ее к матери сослали, в Киров! Мать ее чморила, она сюда приехала, думала, он ее заберет, а он… Он ее на столе трахнул. В библиотеке.

– Да ну на фиг, ты гонишь! – усмехнулся Толян, но посмотрел на Мишу и осекся.

– Да правда это! – вмешалась девчонка с пивом. – Я ее страницу палила, она в Кирове по рукам пошла, сдолбилась и умерла. Там пусто у нее теперь.

Все смотрели на Мишу.

– Во ты гад, – удивился Толик, но Миша даже отвечать не стал. Просто выскочил.

Он понимал, что надо ответить, оправдаться, но на все это не было сил. Дина мертва. Он был уверен, что она нашла себе какого-нибудь красавчика на красной усаженной бэхе, ей такие всегда нравились, и колесит с ним по Кирову, а ее нет больше. Просто нет. Этих ключиц нет, ручек и капризного изгиба верхней губы. Выходит, он убил ее, из-за него она по наклонной – и умерла… Как он мог это допустить? Почему не предвидел? Хотя вот Семен уверен, что предчувствия не существует – каждый живет в своей консервной банке и познает мир через узкий прокол в оболочке. А когда что-то происходит страшное и банку встряхивает, человек чувствует себя настолько ничтожным, что начинает внушать себе, будто бы можно было это предвидеть и сам-то он подозревал, но вот дал слабину. Слабину. А так-то он сильный, конечно.

И мало того, что перед собой было невыносимо, об этом еще и узнали. Он вдруг предстал пред собой во всей оголяющей простоте, во всем животном своем и отвратительном. Ужас от стыда жить, быть собой и странного, алогичного желания жизни. Будто пустота смотрела в него, и то, что она там видела, было не Мишей, а жалкими стыдливыми комочками слизи. Трепещущими, жмущимися друг к другу в страхе и умоляющими сохранить их с такой силой, которая даже унизительнее унижения. Смерть правильнее сейчас. Спасать нечего. Жить дальше нечему. Все, что есть в тебе, – несколько уродливых комочков слизи, бактериальная масса, плесень, наросшая на чем-то тоже не твоем. Не от боли люди выходят из окна. От омерзения. От брезгливости.

Кроме решимости это прекратить, он ничего больше не испытывал. Была слабая надежда, что не дойдет, что как-то остановится. Что Семен за ним прибежит и задержит, но вышка приближалась с каждым шагом, а ничего не происходило. Когда он полез наверх, скользя по ржавым перекладинам, он надеялся, что сорвется, сломает ногу и это станет для него наказанием и искуплением, но сам чувствовал, что это ложь и что не сорвется он.

Внезапно Миша начал молиться. Первый раз в жизни. Горячо, истово, вслух. Умоляя Бога, чтобы Он подал ему знак, указал, нужен ли он еще в этом мире, стоит ли ему остаться или все уже – он не человек больше, а просто комок слизи, и честнее умереть и не позорить мир своим существованием.

Но знака не было. Уже наверху, когда он подошел к краю, он заметил внизу, прямо на том месте, куда собирался прыгать, подростков. Трех девочек и двух мальчиков. Они не видели его, курили, спрятавшись за кустами.

Подростки никак не уходили. Сил стоять больше не было, хотелось упасть, свернуться калачиком и рыдать. Или прыгнуть, чтобы прекратить это все, но он уже и так сделал слишком много зла этому миру – упадет на подростков, убьет кого-то еще. Он стоял и выл куда-то вверх, раскрыв рот, продолжая молиться и понимая, что уже спасен и что не станет прыгать, остыл, уже плачет. Смирился и хочет жить даже таким. Подростки, как назло, заметили его и поняли, зачем он там стоит. Две девочки с визгом отбежали в сторону, боясь, что он на них прыгнет, и в визге этом слышались нотки веселья. Еще одна девочка поговорила с мальчиками и сначала полезла наверх, но потом передумала. Когда Миша начал спускаться, подростки ушли.

Позже выяснилось, что это было не наркомания, а неизлечимая наследственная болезнь Гентингтона, о которой Дина и ее мать знали. Мама все время плакала и жалела Дину, поэтому та переехала к ничего не подозревавшей бабушке. Как только нарушения координации стали слишком явными, Дина не выдержала и покончила с собой.

Это сильно его изменило. Он посчитал подростков знаком, прощением, доказательством того, что он тут еще нужен. Работал много, занимался благотворительностью, котята там всякие, дома престарелых, бездомных кормил. Перевез к себе маму, долго ни с кем не встречался, не пил, курить бросил. После третьего повышения открыл свою фирму и ушел в работу. Планировал доплатить ипотеку и жениться на какой-нибудь хорошей девушке из волонтеров.

А потом умерла мама. И это было такое новое странное чувство, будто бы он больше никому ничего не должен. Будто бы всё в мире держалось на маме. И что все законы, нравственные и вообще, – все это надо было соблюдать из стыда перед мамой. И тогда он умереть хотел только потому, что боялся, что мама узнает про Дину. А теперь мамы нет и смысла быть хорошим нет. И как выйти из этого – непонятно. Тогда хоть можно было узнавать правду, искать маму Дины в Кирове, писать ей, говорить с теми, кто Дину знал и тоже любил. Радоваться, что она про него рассказывала. И только хорошее. «Правда, тюфяк немного, но не злой». А тут что? Просто боль. Просто прими. Миша перестал спать. Не мог. Вспоминал маму и скучал. Ее нет. Просто нет. Нигде.

Когда стало совсем невмоготу, он вспомнил про вышку. Умирать на этот раз не хотел, просто от усталости. Надоела боль. Хотел чуда. Хотел, чтобы снова знак.

Пока Миша лез наверх, ему казалось, что его уже не существует и воздух выходит из груди таким же ледяным, каким он был на вдохе. Хотелось запомнить пуговицу, вытянувшую синий кашемир пальто, крупинки грязи на ладонях, луч, внезапно пробившийся сквозь тучу и высветивший пятно на клубящейся поверхности леса, неровный овал озера. Это было красиво – готовиться к смерти: стоять вот так, на ветру, в распахнутом пальто, смотреть на заходящее солнце и чувствовать, как ржавая вышка под тобой еле заметно покачивается. Листья еще не опали, и оттого кажется, что мир перевернулся – обычно светлее небо, а сейчас желтые пышные кроны куда ярче, чем серые, нависшие над ними облака.

Шагнуть к краю и посмотреть вниз. Организм осознает угрозу – кожа над висками немеет, а уши оттопыриваются назад, как у кота, и резкий кислый вкус во рту. Разжать пальцы, и всё. Мозг начнет подсовывать спасительные мысли, маневрировать, чтобы отвлечь от пугающего. Пугает, что тело порвется от удара. Что внутренности вывалятся и он станет отвратительным. Замереть так.

Этого животного страха, который пронзает, как электрический гвоздь в затылок, вполне достаточно, чтобы жить дальше. Работать, жениться, заводить детей. Просто постоять у края, ощущая, что можно выйти сейчас из своей жизни, в одну секунду прекратить все. Почувствовать точку пустоты. И все наполняется смыслом, и ходы какие-то, решения проблем находятся. А если и не находятся, то и черт с ним, мелочи это. И не такое переживал.

Жена говорила, что он псих и нельзя играть со смертью, Бог этого не простит. Миша знал, что простит, Бог уже спасал его в трудный момент, и каждый раз на вышке Миша чувствовал особую близость к нему. Не из-за высоты, а из-за того воспоминания, про подростков. И спускаться всегда странно: весь ты отяжелевший и опустошенный, заторможенный, как после сильной боли, а потом становится весело, и обратно – уже насвистывая.

Сколько раз он сюда приходил?

Борис МИНАЕВ

Прекрасный летний день

рассказ

Однажды мы с Колупаевым решили писать роман про поручика Мертвецкого.

Колупаеву кто-то в счет долга отдал толстую тетрадь за сорок шесть копеек, в коричневой обложке, совершенно чистую и пустую. Больше всего меня поразила ее чистота и пустота. Она была точно как книга, только в ней еще ничего не было написано. Я листал ее страницы в задумчивости и вдруг сказал:

– Слушай, а давай напишем тут что-нибудь?

Колупаев поначалу совсем не заинтересовался моей идеей.

– Да нет… – сказал он скучно. – Это ведь… понимаешь ли, Лева, это тетрадь, которую мне вместо денег отдали. Мне один парень был пятнадцать копеек должен, но не отдавал. Ну а я ему сказал, что́ за такие вещи бывает, и он мне тогда эту тетрадь отдал. Я ему долг как бы простил. А потом я ему эту тетрадь верну и скажу, что она мне не нужна. Он испугается и денег мне отдаст, сколько я попрошу.

– А почему он испугается? – не понял я.

– Лева, вообще тебе лучше таких вещей не знать, – подумав, сказал Колупаев. – Вот ты, когда деньги даешь, ты их почему-то назад не забираешь. Но тебя за это все уважают. А если я не буду забирать, меня уважать не будут. Так устроен наш мир.

– Да ладно тебе, – пожалел я парня. – Подумаешь, пятнадцать копеек. А мы тут целый роман, может, напишем.

– Чего напишем? – не понял Колупаев.

– Роман! – сказал я.

Вот так бывает. Так устроен наш мир: живешь-живешь и вообще ничего. Никаких происшествий. Ходишь, ждешь, надеешься. А они – нет. Не хотят происходить. Лень им.

Ты уже весь изнемог. Ты прямо уже готов. Ну пусть, думаешь ты, ладно, я заболею ангиной. У меня вырежут гланды. Зато мама будет очень добрая. Она будет сидеть на твоей кровати. Она будет читать тебе книгу вслух. Желательно интересную. Или пусть на тебя наедет машина, но так, не очень сильно, чтобы ты только испугался. И водитель будет бледный, и довезет тебя до дома с ветерком, и даст тебе пятнадцать копеек на мороженое. Или еще что-нибудь. Но ничего не происходит. Жизнь одинаковая и пустая. Много-много страниц. Ничем не заполненных, как в этой общей тетради с коричневой обложкой.

И вдруг что-то начинает происходить. Да! Но ты еще не понял этого. Что оно начало происходить. Все быстрее и быстрее. Ты так же равнодушно на все это взираешь, как какой-нибудь Онегин на Татьяну, а оно уже происходит, уже вся твоя жизнь полетела вверх тормашками.

– Ну а про что роман? – спросил меня Колупаев. – Про ковбоев? Или про фашистов?..

– Я даже не знаю, – задумался я. – А ты сам-то про что хочешь написать?

Колупаев пожал плечами.

– Да черт его знает, – сказал он лениво. – Может, про оленей?

Мне даже стало как-то неприятно. Книжку про оленей под названием «Бемби» я читал уже давно, мне кажется, во втором классе. Или в третьем. Ну, короче, очень давно. И как-то быстро ее забыл. Даже не мог вспомнить, в чем там было дело. А вот роман Ник. Шпанова «Поджигатели» произвел на меня очень сильное впечатление. Потому что там было интересно, там были американские шпионы, всякие происки, интриги, в общем, жизнь.

– А олени-то тут при чем?

– Да хрен с ними, с оленями, – согласился Колупаев. – Давай про что хочешь. Только быстрей. А то у меня дела… – Он неопределенно махнул рукой. – Ну там возле школы. С одним человеком встреча. Он мне немного денег должен. Ну, небольшую сумму.

– Да что ж такое, – сказал я. – А ты кому-нибудь что-нибудь должен, Колупаев?

– Не умничай, Лева… – строго сказал Колупаев. – Это тебе не идет.

И я не стал умничать. Я взял ручку и вывел на первой странице: «Поручик и смерть».

– Что? – вскричал Колупаев. – Какой еще поручик? Это что значит, ты по школьной программе решил роман завернуть? Типа «Онегин, я была моложе»? Знаешь, Лева, я от тебя такого не ожидал! Ну вообще! Ну это надо! Я в школе от всего этого знаешь как устал! Шел, понимаешь, в комнату, попал в другую! Ты в другую комнату попал, Лева! Здесь тебе не путешествие из Петербурга в Москву!

…Что меня так повело на этого поручика, я даже не знаю. Был у меня когда-то случай в третьем классе. У нас во дворе открыли библиотеку, такие две бабульки-общественницы, ну я пришел, записался, а книжек хороших-то у них и нет. Все время какие-нибудь стихи. Ни Жюль Верна, ни Майн Рида, ни Луи Буссенара. Ну я тогда взял «Анну Каренину» и решил ее читать. Читал долго, три дня. Мне нравилось главным образом то, что книга была очень толстая. Такой толстой книги я еще никогда в жизни не видел. Я все время думал, сколько же нужно всего придумать, чтобы написать такую книгу. Это приводило меня буквально в восхищение. Я сидел и листал страницу за страницей, не особенно вдумываясь в их смысл. А на третий день мама заставила меня книгу сдать обратно.

– Рано тебе еще читать такие вещи! – сказала она. – Вот читай своих «Поджигателей», ты еще первый том не осилил, а там их целых два. Или «Севастопольскую страду», там даже четыре тома.

– А почему мне рано? – не понял я.

– Ну потому что, – уклончиво ответила она. – Потому что нет там ни сражений, ни битв. Хотя, в принципе, это одно и то же, ну ладно, сейчас не об этом… Сплошные измены в этой книге. Мужа она не любила, а любила совсем другого человека. Ну зачем это тебе?

– Не знаю, – угрюмо сказал я. – Я же не виноват, что там про это.

Я зачеркнул название и вывел новое: «Лейтенант Володин».

– А почему Володин-то? – удивился Колупаев. – Он твой родственник, что ли? Володин этот.

– Да нет! При чем тут родственник? Простая русская фамилия.

– Лейтенант еще какой-то, – сказал Колупаев. – Мусор? В милиции работает? Тогда это нам не подходит.

– Да нет, ну почему, просто он офицер, в армии служит или, там, в разведке…

Мне уже не хотелось ничего писать, а хотелось пойти домой, лечь в кровать и долго переживать свою неудачу. Мы сидели на корточках, облокотившись спинами о серую кирпичную стену трансформаторной будки.

– Нет. Давай так. – Он взял у меня ручку и тетрадь, опять все зачеркнул и написал: «Поручик Мертвецкий».

Я даже не знал, что сказать.

– Ты шутишь или серьезно? – только и сумел промолвить я.

– А ты? – вдруг спросил меня Колупаев.

– Какие уж тут шутки! – горько усмехнулся я. – Я-то серьезно!

– Ну и я серьезно, – сурово сказал Колупаев. – Учти, Лева, теперь мы с тобой соавторы. Пиши первую главу, потом мне покажешь. Только как следует пиши, не торопись. От первой главы очень много зависит. Ферштейн?

– Яволь, – послушно ответил я.