Сломанные вещи

Когда я вхожу обратно в дом, мне все-таки приходится зажечь свет в прихожей, включив один из тех немногих торшеров, которые еще не погребены под горами барахла, и при его свете я пробираюсь в глубь дома, стараясь ни на что не наткнуться в полутемной гостиной. Ветер стал еще сильнее. По гостиной со свистом летают старые газеты и словно перекати-поле катятся пустые раздутые пластиковые пакеты.

Косой проливной дождь начинается внезапно, стуча по противомоскитным сеткам на окнах и прогибая их внутрь, молотя по крыше и стенам, точно кулаки какого-то разгневанного сказочного существа. Небо раскалывает молния, и гремит гром, гремит так оглушительно, что я пугаюсь, и от моего невольного резкого движения опрокидывается корзина для грязной одежды, полная старых журналов, и рассыпаются две Кучи, в результате чего образуется лавина из тостеразонтовсвернутыххолстовкнигвбумажныхобложках.

– Класс, – произношу я, ни к кому не обращаясь.

Мама любит говорить, что собирает вещи, потому что не хочет ничего забывать. Однажды она пошутила, сказав, что Кучи – это персональный лес: по их размеру можно определить ее возраст. И действительно, они отражают историю нашей маленькой семьи из двух человек: покоробившиеся от воды открытки, надписи на которых уже невозможно разобрать и которые были получены нами примерно тогда же, когда мои родители разошлись; журналы, напечатанные пять лет назад; даже один из моих учебников по естественным наукам за седьмой класс – раньше я обучалась в стенах государственной школы.

Но это не просто история одной семьи – это история семьи, у которой все пошло не так. Это книга, состоящая из пауз, поскольку слова были заглушены, задавлены огромными грудами из картона и тряпок.

Я сажусь на корточки, чтобы продолжить разбирать и выкидывать весь этот хлам, отодвигаю пачку рассыпающейся бумаги для принтера – и мое сердце замирает.

На покрытом пятнами квадрате ковра лежит одна-единственная книга в мягком переплете. На испещренной пятнами плесени обложке изображены три девочки, стоящие, держась за руки, перед светящейся дверью, вырезанной в стволе дерева. И внезапно мои глаза почему-то начинает жечь, и я понимаю – эта маленькая стопка переплетенных вместе страниц и есть корень всего этого зла, его семя, та самая причина, по которой моя мать многие годы возводила стены, горы и башенки из вещей. Чтобы не выпустить ее из-под гнета. Чтобы заблокировать выход.

Как будто она живая и опасная и может когда-нибудь вновь ворваться в нашу жизнь.

Эта книга кажется одновременно притягательной и такой непрочной, словно она готова рассыпаться от одного моего прикосновения. На обороте передней стороны обложки по-прежнему видна аккуратная надпись, сделанная синей ручкой:

«Собственность Саммер Маркс».

А под нею слова, написанные красной ручкой, поскольку на этом настояла Бринн: «а также Мии и Бринн». Несмотря на то что Саммер даже не позволяла нам с Бринн читать эту книгу, если ее самой не было рядом, чтобы читать вместе с нами. Книга принадлежала ей – это был ее подарок нам и проклятие. Понятия не имею, как она оказалась в моем доме. Должно быть, здесь ее оставила Саммер.

Последняя строчка четко выведена моей собственной рукой:

«Лучшие подруги навсегда».

Я сижу долго, чувствуя головокружение, и меня захлестывает поток воспоминаний. Я вспоминаю все: сюжет, трех подруг, ландшафт самого Лавлорна. Те дни, которые мы провели в лесу, играя понарошку в воображаемый мир под резным пологом из солнечных лучей и листвы. Я вспоминаю, как вечерами мы возвращались домой, запыхавшиеся, покрытые царапинами и следами от укусов насекомых. И как в тот год все изменилось, как начало искажаться и принимать новые формы. И то, что мы видели, и то, чего не замечали. И как потом никто нам не верил.

Как Лавлорн перестал быть просто выдумкой и превратился в реальность.

Медленно, осторожно, как будто, если действовать слишком быстро, я каким-то образом выпущу эту историю со страниц книги на волю, я начинаю листать ее, замечая, что у некоторых страниц загнуты углы, что некоторые пассажи обведены розовыми и фиолетовыми угловатыми линиями. Бумага покоробилась от сырости и от того, что книга стара. Я успеваю отметить про себя знакомые куски текста и слова – Река Справедливости, Гном Грегор, Красная Война – и разрываюсь между желанием плюхнуться на ковер и начать снова читать эту книгу от корки до корки, как мы, должно быть, сделали раз восемьдесят, и желанием выбежать из дома и швырнуть ее в контейнер для мусора или же просто поджечь и посмотреть, как она будет гореть. Поразительно, что даже после стольких лет я помню некоторые отрывки почти наизусть – так, я до сих помню, что происходит после того как Эшли падает в каньон и попадает в плен к завистливым Ничтожествам и что случается после того, как Эйва своим пением заставляет Фантома поддаться искушению. Я помню, как мы часами спорили о последней строчке книги и о том, что она все-таки может значить, ища в Интернете других фанатов Лавлорна, строя различные теории о том, почему Джорджия Уэллс не закончила свою книгу и почему ее все равно опубликовали.

Между обложкой и последней страницей засунута узкая полоска бумаги. Когда я разворачиваю ее, оказывается, что это обертка от жевательной резинки «Стиморол» со вкусом персика и манго – любимой жвачки Саммер, – которая выпадает из моей руки и медленно опускается на пол. На секунду я даже ощущаю запах Саммер – смесь аромата жвачки и яблочного шампуня, который ее патронатная мать покупала огромными бутылями в магазине, где все товары продавались по цене в девяносто девять центов. В упаковке этот шампунь пах ужасно, но на волосах Саммер почему-то приобретал вполне пристойный аромат.

Мое сердце лихорадочно бьется. Быть может, я рассчитываю найти в этой книге какую-нибудь старую записку, написанную Саммер и адресованную одной из нас; быть может, надеюсь, что она захочет связаться с нами из могилы, чтобы напугать. И я не знаю, что чувствовать: разочарование или облегчение – когда оказывается, что листок, который я обнаруживаю в книге, – это всего лишь состоящая из трех вопросов внеплановая контрольная работа по предмету «навыки безопасной жизнедеятельности», должно быть, написанная Саммер, когда мы учились в шестом классе. Листок испещрен красными учительскими пометками, указывающими на ошибки в ответах, орфографии и еще каких-то вещах. Внизу страницы учительница даже вызывает Саммер к себе: «Пожалуйста, зайди ко мне после урока. – Мисс Грей».

Мисс Грей. Я уже сто лет о ней не вспоминала. Она была одной из по-настоящему серьезно настроенных училок и, похоже, считала, что изучение ее предмета должно в самом деле улучшить качество жизни всех учеников. Как будто умение надеть презерватив на банан или найти на анатомической таблице нёбный язычок могли помочь нам успешно отучиться в средней школе.

Я уже собираюсь положить проваленную контрольную обратно в книгу, а книгу окончательно выбросить, когда у меня вдруг возникает смутное ощущение, что здесь что-то не так – что-то вроде камешка, вдруг попавшего в туфлю или комариного укуса на коленке, нечто такое, на что никак нельзя не обратить внимания. Здесь точно есть какая-то нестыковка.

Я хватаю книгу и контрольную Саммер и возвращаюсь в прихожую, где освещение лучше. Температура упала по меньшей мере градусов на пятнадцать[4], и когда мои ноги ступают на линолеум, от холода пробирает дрожь. Дождь все еще барабанит по окнам, словно пытаясь пробраться внутрь.

Саммер никогда не была хорошей ученицей – написание «Возвращения в Лавлорн» было ей куда интереснее, чем выполнение домашних заданий, и патронатный отец мистер Болл вечно грозился начать запирать ее после школы в комнате, пока она не улучшит свои оценки. Ей было просто не до школы. Она до последнего верила, что ее ждет нечто большее, чем окончание старшей школы, нечто большее, чем колледж, и намного, намного большее, чем какой-то Твин-Лейкс.

Но она была писательницей. Настоящим талантом. Это она настояла на том, чтобы мы собирались вместе по меньшей мере два раза в неделю, чтобы работать над «Возвращением в Лавлорн», фанфиком, который мы сочиняли вместе, продолжением книги «Путь в Лавлорн», которое разрешит все вопросы, возникающие из-за ее ужасной, непонятной, незавершенной концовки. Она садилась по-турецки на кровать Бринн и, сидя так, говорила нам, как надо изменить ту или иную сцену и какие добавить детали. Потом она, бывало, пропадала на неделю и возвращалась с шестьюдесятью или около того страницами текста, в котором героинями оказывались мы, а не Эшли, Эйва и Одри. И всякий раз эти главы были великолепны, подробны, удивительны и написаны так блестяще, что мы просили ее попробовать их опубликовать.

Однако ответы Саммер на вопросы контрольной никуда не годятся. Она глупо меняет местами самые простые слова, делает дурацкие орфографические ошибки, пишет половину букв задом наперед, использует слова, которые звучат похоже на те, которые надо было бы использовать, но имеют совершенно другой смысл.

И меня обдает жаром догадка – внезапно доходит, что Саммер никак не могла написать те безупречные страницы «Возвращения в Лавлорн», которые она приносила после своих отлучек.

Значит, в этом участвовал кто-то еще.

Солнечный свет сделался ярче, а тени – темнее, деревья стали в разы выше, зелень их листьев чуть изменила оттенок, и все девочки, не говоря друг другу не слова, поняли, что происходит нечто чрезвычайно интересное и важное и что они оказались в таком месте леса, которое было им еще не знакомо.

– Я не помню никакой реки, – сказала Одри, сморщив нос, как она часто делала, когда приходила в замешательство.

– И никакой конкретики – добавила Эйва, вслух прочитав прибитый к высокому дубу указательный знак, на котором аккуратными буквами были выведены слова: «Добро пожаловать в Лавлорн».

– Лавлорн, – презрительно сказала Одри, потому что она часто с презрением относилась к вещам, которых не понимала. – Это еще что такое?

Эшли покачала головой.

– Может быть, нам лучше вернуться назад? – нерешительно спросили она.

– Ни за что, – отрезала Эйва. А поскольку Эйва была самой хорошенькой и самой категоричной из трех девочек и остальные всегда делали то, что она говорила, они вместо возвращения назад продолжили идти вперед.

Из «Пути в Лавлорн» Джорджии С. Уэллс

БРИНН

Наши дни

Вечер среды в «Перекрестке» – это вечер просмотра фильмов, и после ужина все девушки собираются в комнате отдыха, причем половина их уже облачена в пижамы. Здешнее собрание фильмов на DVD убого донельзя и делится всего на две категории: так называемые «драмы об исцелении», то есть плохие телефильмы о закоренелых наркоманах или алкоголиках, оказывающихся на самом дне жизни, после чего к ним приходит прозрение и они уезжают в Коста-Рику, чтобы найти там любовь и посвятить себя благотворительной деятельности, или немногочисленные нормальные кинофильмы, соответствующие требованиям «Перекрестка» об отсутствии бранных слов, изображения секса, насилия, алкоголя и наркотиков, иными словами, почти всего того, из-за чего фильм хотелось бы посмотреть, если тебе больше шести лет. Старый фильм с участием Тома Хэнкса «Большой» прошел отбор, и «Холодное сердце» – тоже, вроде бы потому, что в этом мультике отдается дань идее принятия самого себя. Но я почти уверена, что «Холодное сердце» находится в нашем собрании фильмов только потому, что одной из местных психотерапевтов, Триш, нравится звучащая в нем музыка.

Сегодня все голосуют за то, чтобы послушать местные новости. Предполагают, ураган, продвигающийся по северо-востоку страны, доберется до нас в полночь, и все паникуют из-за угрозы перебоев с подачей электроэнергии и воды и перспективы остаться без электричества на несколько дней.

– А я и не знала, что у нас есть телевизор, – говорит девушка, которую, кажется, зовут Элиссой. Она немного напоминает куклу-маппет из «Улицы Сезам» или «Маппет-шоу». У нее даже кожа имеет неестественный, слегка оранжевый цвет, поэтому одно из двух: либо она фанатка соляриев, либо выросла рядом с атомной электростанцией и теперь радиоактивна.

– А у нас тут есть Showtime? – спрашивает другая девушка, Монро. – Или HBO?

Монро находится здесь вроде бы потому, что опиатная наркоманка (каковой считаюсь и я), но я почти уверена, что ко всему прочему она еще и самый докучливый человек на Земле. Всякий раз, когда она берется о чем-нибудь рассказывать, она непременно вворачивает ссылку на какой-нибудь дурацкий телесериал. «Я чувствовала себя так же, как Арианна во втором сезоне «Романтических врачей», когда в последний момент ее обошли, хотя все думали, что она победит».

– Здесь есть только местные новости, – говорит Джослин, одна из моих любимых психотерапевтов. Она нажимает кнопку на пульте дистанционного управления, и на экране появляется надпись: «Ошибка ввода/вывода».

– А как насчет общенациональных новостных каналов? – спрашивает Монро, и в голосе ее звучит нарастающее отчаяние, как будто это вопрос жизни и смерти, как будто мы все застряли посреди пустыни и речь идет о том, сколько остается времени до того, как мы начнем поедать друг друга.

– Только местные новости, Монро, – повторяет Джослин, и девушка откидывается на спинку дивана.

Джослин нажимает еще несколько кнопок на пульте, и телевизор оживает – на экране появляется репортерша, в одной руке держащая микрофон, а другой придерживающая капюшон дождевика. За ее спиной сильный ветер клонит к земле деревья; с одного из ближайших магазинов сносит навес, и он, кувыркаясь, летит по улице.

Через пару секунд к изображению прибавляется и звук.

– …стою здесь, на Главной улице Уэст-Веллингтона, – говорит репортерша, стараясь перекричать шум ветра. – Как вы видите по картине за моей спиной, сюда добрался тропический циклон «Саманта»…

Уэст-Веллингтон – это городок, в котором живет Уэйд. Он находится недалеко от Твин-Лейкс, между ними расположены всего два города. Почему-то мне на ум приходят не мать и сестра, а Миа – Миа, сидящая взаперти в своем большом доме, слушая, как ветер стучит в ставни. Несмотря на то что я не разговаривала с ней уже пять лет и, наверное, уже три года как не видела ее, у меня вдруг возникает желание позвонить ей и спросить, все ли с ней в порядке.

– Тропический циклон? – Элисса протягивает руку за попкорном. – А я думала, что речь идет об урагане.

– Тише, – говорит ей одна из других девушек.

– А какая между ними разница? – спрашивает кто-то еще.

– Тише! – одновременно вопят уже несколько девушек.

– …По словам метеорологов, порывы ветра пока достигают только сорока миль в час, так что этой буре была присвоена категория ниже по сравнению с более ранними прогнозами, предсказывавшими небывалый ураган, – говорит репортерша. – Однако специалисты предупреждают, что это еще только начало и ожидается, что буря усилится, когда столкнется с холодным атмосферным фронтом, идущим с Атлантики. Все еще остается возможность, что нас все-таки ждет ураган с рекордным по силе ветром, отключениями электричества и закрытием проезда по дорогам. В общем, крупные неприятности.

На экране появляется другой телерепортер, на этот раз вещающий, сидя за столом в студии. Он одет в плохо сидящий на нем костюм, и зубы у него слишком белые и слишком квадратные, чтобы быть его собственными.

– Берегите себя, сидите по домам…

– Ну все, приемный день отменяется. – Рейчел скорчивает гримасу. Ее поместили сюда из-за депрессии и расстройства настроения – в эту группу включают всех, у кого имеются серьезные суицидальные наклонности – то есть всех тех, кто проделывал нечто более серьезное, чем просто вогнать в руку канцелярскую кнопку, чтобы проверить, больно ли это (это и впрямь больно). У Рейчел приятное узкое лицо, напоминающее беличью мордочку, и на первый взгляд кажется, что она похожа на девчонку, у которой хочется списать контрольную по математике – но это впечатление тут же проходит, когда она закатывает рукава, и ты видишь на ее руках многочисленные следы от инъекций наркотиков.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю ее я.

Она указывает подбородком на экран.

– Мы отрезаны от внешнего мира. Видишь? Мы находимся в зоне, в первую очередь подверженной затоплению.

Теперь на экране показывают карту, на которой изображены различные районы Вермонта с указаниями, какого поступления воды можно ожидать в каждом из этих районов. Округ Эдисон закрашен на карте ярко-красным.

– В метеорологических прогнозах всегда преувеличивают опасность, – поспешно говорю я. – Телеканалы просто стараются поднять свои рейтинги.

Рейчел пожимает плечами.

– Может быть, и так.

– Когда в Вермонте последний раз наблюдался торнадо?

– Года четыре назад, – отвечает она. – Да тебе-то что? К тебе все равно никто не приедет.

Как это ни глупо, когда я слышу, как кто-то произносит нечто подобное вслух, у меня в груди что-то происходит, как будто в дыхательное горло попал попкорн.

– Ко мне приезжает мой кузен, – говорю я, что в основном соответствует действительности. На самом деле Уэйд Тернер – сын двоюродной сестры моей матери, то есть мне он вроде бы приходится троюродным братом. Последние пять лет он является администратором конспирологического веб-сайта, посвященного убийству Саммер, известному как «убийство на Брикхаус-лейн». По причинам, которые я не совсем понимаю, он убежден, что сможет докопаться до правды и восстановить мое доброе имя. За двадцать долларов на бензин, которые составляют половину тех сорока долларов, что мать дает мне в месяц на карманные расходы вроде покупки шоколадных батончиков, толстовок с постерами, призывающими к переработке и повторному использованию отходов, и открыток, он регулярно проезжает полтора часа от Уэст-Веллингтона до «Перекрестка», привозя мне бутылки с мочой, содержащей наркотики. Вероятно, он бы делал это, даже если бы я не платила ему, просто для того, чтобы получить возможность еще раз подробно расспросить меня о том, что же случилось в тот день – несмотря на то, что я все равно не могу рассказать ничего нового.

Уэйд еще тот чудик, но он, по крайней мере, какой-никакой посетитель. Моя мать ни разу не приезжала в «Перекресток», а старшая сестра приехала лишь однажды, не сняв своей больничной униформы, с лицом, выражающим крайнее неодобрение, чтобы привезти мне пачку журналов, которых я не просила, и сказать, что я – источник разочарования для всех. Что касается моего отца, то его вообще никогда не было, что меня особо не беспокоило, но на что то и дело обращают внимание психотерапевты и блогеры и чем воспользовался назначенный государством адвокат, добившийся решения не передавать мое дело в уголовный суд, объясняя этим обстоятельством все – от моего мнимого преступления до моей нелюбви к математике.

Наша с Уэйдом система проста. Каждые десять дней он проезжает семьдесят четыре мили из Уэст-Веллингтона до «Перекрестка» якобы с бутылочкой желтого изотонического напитка компании «Пепсико», катающейся по полу его старенького пикапа, которая на самом деле содержит мочу, украденную им из финансируемой штатом клиники для наркоманов и алкоголиков, где он работает в будние дни. Доехав до «Перекрестка», он регистрируется в приемной в качестве посетителя, затем, делая вид, что ему срочно требуется сходить по-маленькому после долгой дороги, заходит в туалет для посетителей и опускает бутылочку в бачок унитаза, который только время от времени проверяют на наличие там спрятанных пакетиков с наркотическими таблетками или бутылок водки.

После нашей с Уэйдом обязательной беседы – для меня это самая трудная часть визита, поскольку мне приходится притворяться, будто я и впрямь рада его видеть, а он просто сидит с тупой улыбкой на лице, похожий на ребенка, который увидел в торговом центре Санта-Клауса, – я выхожу в фойе вместе с ним, чтобы попрощаться, неся в руке пустой пластиковый стаканчик из-под купленной в кафетерии газировки, снабженный крышкой и соломинкой. В приемной всегда так много народу: посетителей, регистрирующихся пациентов, проходящих через пост охраны, пока их родные разговаривают с психотерапевтами, что мне совсем нетрудно, оставшись незамеченной, зайти в туалет для посетителей. Я переливаю мочу в пластиковый стаканчик, а из него в маленькие стеклянные контейнеры с моим написанным фломастером именем на этикетке, которые мне выдают психотерапевты. Таким образом, перед самой выпиской тест на наркотики оказывается положительным, и я зарабатываю продление моего пребывания в реабилитационном центре.

Может быть, на этот раз мне удастся пробыть здесь еще девяносто дней.

– Спасибо, Эллен, – говорит толстый телеведущий в плохо сидящем костюме, затем переходит на тон, которым надо сообщать плохие новости. – Переходим к другим новостям. Город Твин-Лейкс готовится отметить пятилетнюю годовщину трагедии на Брикхаус-лейн…

Из комнаты словно выкачивают весь воздух. Половина девушек поворачивается, чтобы уставиться на меня, остальные замирают, словно боятся, что малейшее движение с их стороны вызовет сход снежной лавины.

– …в которой в казавшийся совершенно обыкновенным день, во вторник, была зверски убита тринадцатилетняя Саммер Маркс.

На экране ненадолго появляется фотография Саммер, и у меня сжимается сердце. Она выглядит такой юной. Она и в самом деле была юной: мой и ее тринадцатые дни рождения, между которыми прошло всего три дня, были отпразднованы за две недели до того, как ее убили. И тем не менее, когда я представляю ее себе или когда Саммер ненадолго приходит ко мне в снах или воспоминаниях, в которых она по-прежнему бежит, как бегала при жизни по лесу, то вдруг наполняющемуся светом, то погружающемуся в тень, ей всегда столько же лет, сколько и мне. А может быть, это мне столько же лет, сколько было ей, когда она стала для меня всем.

– Подозрение очень скоро пало на бойфренда Саммер и ее двух лучших подруг, которые оказались одержимы одной малоизвестной и содержащей особенно много насилия детской книгой…

Пожалуйста, не показывайте эту фотографию. Из моих легких словно выкачали весь воздух. Пожалуйста, не показывайте эту фотографию.

– Выключите телевизор, – резко говорит одна из психотерапевтов. Джослин начинает искать на ковре пульт, но не может его найти среди многочисленных ног, одеял и стаканчиков из-под газировки. К тому же уже слишком поздно. В следующую секунду эта фотография уже заполняет собой весь экран, та самая печально известная фотография.

На ней Миа и я в честь Хеллоуина нарядились в костюмы Жнецов, на нас черные капюшоны и темная подводка на глазах, которую Саммер украла в сетевой аптеке, а в руках мы держим самодельные косы, сделанные из фольги и ручек от метл. А между нами стоит Саммер, облаченная в костюм Спасительницы: вся в белом, с волосами, заколотыми и завитыми, с губами, подкрашенными кроваво-красной помадой и сложенными в улыбку и с такой же кроваво-красной линией вокруг шеи. На фотографии, показанной в выпуске новостей, мое лицо и лицо Миа специально стерты как будто ластиком, но лицо Саммер показано совершенно ясно, и она торжествующе улыбается.

Мне даже не хотелось выступать в роли Жнеца. Я полагала, что нам всем надо одеться, как одевались героини книги – Эйва, Эшли и Одри, но Саммер сказала, что это скучно. Одеться так, как мы оделись в конце концов, было идеей Саммер.

– Погодите. Кто из них ты? – спрашивает Зоуи, повернувшись ко мне. Зоуи у нас новенькая. Она лишь несколько дней назад вышла из отделения детоксикации и с тех пор только и делала, что угрюмо сидела в составе какой-то группы, жуя рукав своей толстовки с капюшоном или уставясь на потолочный вентилятор, как будто это самая потрясающая вещь на свете.

– Найдите пульт. – Психотерапевты волнуются все больше и больше. Джослин расталкивает зрительниц, отталкивая их ноги, пытаясь найти потерянный пульт.

– Обвинения против двух девочек были очень скоро сняты, а бойфренда Саммер в конце концов оправдали в основном благодаря протестам защиты, утверждавшей, что полицейское расследование провели из рук вон плохо. – Ведущий делает минутную паузу, чтобы дать зрителям переварить услышанное, печально глядя в объектив камеры и словно давая понять, что это – неспособность властей посадить нас в тюрьму пожизненно – есть совершенная насмешка над правосудием.

Он ничего не говорит о том, что полиция даже не объяснила нам наши права до того, как потащить нас в полицейский участок, так что ничего из того, что мы им выдали, нельзя было использовать в суде. Не говорит он ничего и о том, что защита Оуэна предоставила суду доказательства неимоверной некомпетентности полиции – образец ДНК, который вроде бы должен был подтвердить, что на месте преступления его кровь была перемешана с кровью Саммер, провалялся на заднем сиденье полицейской машины в течение сорока восьми часов и настолько разложился под действием жары, что судья отказался принять его в качестве доказательства.

– Это же ты, да? – не унимается Зоуи, явно обижаясь на то, что я не обращаю на нее внимания.

– Пять лет спустя эту маленькую сплоченную общину все еще потрясает немыслимый, невообразимый ужас этого преступления, и в воскресенье город планирует открыть мемориал в честь…

Телевизор выключается. Джослин наконец-то отыскала пульт и сидит на полу, тяжело дыша, словно собака, которая перетрудилась, разыскивая кость. В комнате стоит напряженная тишина, в каком-то смысле спасительная. Все либо глазеют на меня, либо нарочно избегают смотреть в мою сторону, как будто боятся, что я сейчас закричу, или что-то швырну, или просто начну плакать.

А может быть, им просто страшно.

– Ну все. – Триш вскакивает на ноги, с наигранной веселостью хлопая в ладоши. – Итак, какой фильм мы будем смотреть сегодня? На прошлой неделе вы проголосовали за «Рапунцель: Запутанная история». Посмотрим это кино?

Никто не отвечает. В комнате все еще висит напряженная тишина. Я вскакиваю, чувствуя легкое головокружение и не заботясь о том, что от этого все станет только хуже. Никто не произносит ни слова, пока я выбираюсь в холл, топча попкорн и пластиковые стаканчики и наступая на руку кого-то. Девушка взвизгивает, но тут же замолкает.

В холле пусто и прохладно, где-то в глубине стен гудит электрический ток. Как только я оказываюсь в одиночестве, мои глаза начинает щипать от слез, и мне приходится часто моргать. Я даже не уверена, почему плачу – может быть, оттого, что увидела по телевизору лицо Саммер, это безумно красивое лицо в форме сердечка с большими глазами и густыми ресницами, на котором играет улыбка, словно говорящая о том, что у нее всегда был какой-то секрет.

Платный телефон, находящийся в конце холла, испещрен инициалами пациенток прежних лет. Телефонная трубка пахнет жвачкой и покрыта тонким слоем из пота и лосьона. Стараясь держать ее подальше от щеки, я вынимаю телефонную карту, купленную мною в магазине «Перекрестка», где продаются также мягкие игрушки и мотивационные футболки, и набираю номер Уэйда.

Он берет трубку после первого же гудка.

– Это Бринн, – начинаю я, инстинктивно понижая голос, хотя холл пуст и здесь некому подслушать наш разговор. – Ты ведь приедешь завтра, правда? Не будешь верить во всю эту брехню про ураган?

– Бринн! Привет! – Уэйд всегда говорит восклицаниями. – Я еще… – Звук его голоса затихает, и мне приходится отвести трубку еще дальше от уха, чтобы не слышать взрыва помех на линии.

– Что? – Я бью по трубке костяшками пальцев. – Я тебя не слышу.

– Извини! – В трубке опять раздается треск, как будто кто-то сминает фольгу. – Я тебя не слышу. – Ветер все крепчает. Говорят, у нас будет около трех футов осадков. Говорят, река… – Его голос снова пропадает.

– Послушай, Уэйд, – кричу я. Я все еще слышу, как он что-то говорит, но помехи безнадежно искажают его слова. – Уэйд, я тебя не понимаю. Просто скажи мне, что наша завтрашняя встреча не отменяется. Обещай, что приедешь, ладно?

– Я не могу контролировать погоду, Бринн, – заявляет он. В Уэйде раздражает еще и то, что он имеет склонность говорить совершенно очевидные вещи, изрекая их с таким видом, словно вещает что-то высокомудрое.

– Послушай. – К этому моменту я уже дошла до отчаяния. Уэйд нужен мне, как никогда. Я не собираюсь покидать «Перекресток». Не собираюсь возвращаться в тот мир, в котором люди или пялятся на меня, или, что еще хуже, предпочитают делать вид, будто меня вообще нет – отталкивают в сторону на тротуаре, отказываются обслуживать в кафе, смотрят сквозь, словно я не существую. – Просто скажи, что ты приедешь, хорошо? У меня есть нечто такое, что надо тебе сообщить. Это важно. – Все это, разумеется, туфта, хотя я, как уже говорила, по натуре вовсе не люблю лгать. Но я научилась заботиться о себе сама. Мне пришлось этому научиться, ведь у меня просто не было другого выхода.

– Что именно? – В его голосе звучит сомнение, но в то же время и надежда.

– Я кое-что вспомнила, – говорю я, придумывая на ходу и стараясь не вдаваться в детали.

– Это касается Саммер, – быстро добавляю я, когда он продолжает молчать. – Ты же еще хочешь мне помочь, верно?

Повисает длительное молчание, прерываемое только помехами на линии.

– Уэйд? – Я сжимаю трубку так крепко, что начинают болеть суставы пальцев.

– Если дороги будут открыты, – бубнит он. Это звучит так, словно он говорит, используя неисправный динамик. – Тогда я приеду.

– Они будут открыты, – отвечаю я. И вешаю трубку, даже не попрощавшись.