Помоги проекту - поделись книгой:
Дождь добирается до нас незадолго до отбоя и начинает барабанить по крыше так громко, словно по ней в панике проносится огромное стадо. Когда небо раскалывает молния, половина девушек разражается визгом, а в следующую секунду все затихает.
Монро приходит ко мне сразу после того, как я заканчиваю чистить зубы, и перекрывает выход из ванной, так что поневоле приходится остановиться.
– Послушай. – Она откидывает челку с глаз. – Мне жаль, что все так получилось. Я имею в виду весь этот выпуск новостей. Никто не знал, что… – Она замолкает и вздыхает. – Слушай, лично я думаю, что это было клево, ты меня понимаешь?
– Что именно ты считаешь клевым? – машинально спрашиваю я, но сразу же начинаю жалеть, что задала этот вопрос.
Она моргает.
– То, что ты кого-то убила.
В «Перекрестке», прежде чем говорить, ты должна увериться в том, что то, что ты собираешься сказать, правдиво, честно, важно, необходимо и добросердечно. В принципе, это хорошая мысль. Но принципы – это одно, а практика – совершенно другое.
– Ты идиотка, – выпаливаю я. – И ты мешаешь мне пройти.
Ветер шумит так громко, что я не могу заснуть несколько часов. Он воет, как чья-то погибшая, неприкаянная, отчаявшаяся душа. Но в конце концов я все-таки засыпаю. И впервые за много лет мне снится Лавлорн.
– Все идет хорошо, очень хорошо. Ты чувствуешь себя хорошо? Ну и хорошо. – Нервы Поли явно на пределе. Ее мозг словно заклинило. Офисы администрации залило во время бури. Хотя вода уже сошла, ковровые покрытия все еще мокрые, и их, вероятно, придется снять. – Я знаю, что теперь ты уже достаточно взрослая, чтобы самой расписаться под согласием на выписку. Правда, как я вижу, ты не назвала нам имени человека, который приедет сегодня, чтобы забрать тебя, но это ничего… Тут была такая круговерть… – Она чуть заметно улыбается. – Я вовсе не хотела сказать каламбур.
Сейчас утро воскресенья, но вместо того, чтобы благодаря бутылочке Уэйда спокойно расслабляться в отделении детоксикации, я сижу в кафетерии напротив Поли, и на столе передо мной лежит большая стопка бумаг, которые надо подписать для скорой выписки. Впервые после второй половины дня в пятницу на небе показалось солнце, и хорошо видно, что лужайка усыпана ветками деревьев и мусором, принесенным откуда-то ветром, и покрыта лужами. По лужайке ходят мужчины в одинаковых зеленых футболках и резиновых перчатках и разгребают эти завалы.
Я как за соломинку хватаюсь за мысль, что произошла какая-то ошибка. Может быть, мне удастся выторговать себе еще день или два в «Перекрестке».
– За мной никто не сможет приехать, – говорю я, и мне совсем нетрудно придать своему голосу разочарованный тон. Уэйд действительно не смог приехать. Ветровое стекло его машины насквозь пробил упавший сук. – Из-за бури, – поясняю я, когда на лице Поли появляется выражение удивления.
На этот раз буря оказалась именно такой, о которой нам и говорили метеорологи. В округе в самом деле было зафиксировано несколько торнадо. Половина городков от Миддлбери до Уайтинга сидят без электричества. Оттер-Крик затопило, и потоки воды унесли с собой машины, садовые сараи и даже целую ветряную мельницу восемнадцатого века – просто проглотили ее целиком, потом выплюнули несколько брусьев и все, поминай как звали,
Судя по новостям – как только утром в субботу у нас заработали автономные электрогенераторы, в комнате отдыха включился телевизор, и мы опять смогли смотреть новости, – стихия сильно потрепала Твин-Лейкс. На кадрах, запечатлевших город, было видно, что у старого кинотеатра снесено полкрыши, а в местной кофейне разбиты окна, и ее старинную кофейную мельницу до половины затопило водой. Провода телефонных линий над улицами искрили, а между припаркованными машинами медленно текла вода.
Когда я попробовала позвонить по домашнему телефону своей матери, то услышала только короткие гудки. А когда позвонила на сотовый сестры, она оборвала разговор, не дав мне договорить.
– Мы здесь в полном дерьме, – сказала она, и я услышала, как где-то неподалеку наша мать обеспокоенным визгливым голосом говорит ей, чтобы она не употребляла бранных слов. – Послушай, я не могу трепаться. Наш цокольный этаж затоплен. Мама совсем распсиховалась. Оставайся в больнице, ладно? – И она отключилась.
Разумеется, если честно, я ни разу не звонила ни матери, ни сестре, чтобы попросить забрать меня после выписки из «Перекрестка» по той простой причине, что не говорила им, что покидаю реабилитационный центр. Ведь я вообще не собиралась когда-либо его покинуть.
– О. – Поли, хмурясь, поправляет очки. – А как же насчет этой молодой женщины внизу?
Я, ничего не понимая, уставляюсь на нее:
– Что?
– Она зарегистрировалась в приемной полчаса назад. – Поли перебирает свои бумаги. – Одри Оджелло. Она сказала, что приехала повидаться с тобой. Вот я и решила, что она собирается забрать тебя.
На секунду мой мозг отключается. Потом мне приходит в голову, что это, должно быть, чья-то шутка. Какая-то девушка решила разыграть меня после того, как посмотрела новости. Но я почти сразу же понимаю, что это невозможно – в новостях ни разу не упоминались ни название «Лавлорн», ни имя какого-либо персонажа книги. Это может значить только одно – должно быть, меня разыскал кто-то из тех, кто в курсе нашей тайны.
Это была игра, в которую мы играли втроем, делая вид, что мы и есть те девочки, о которых говорилось в книге. Саммер, самая красивая из нас, всегда игравшая роль предводительницы, той, кто принимал все решения, была Эйвой; Миа, милая маленькая Миа с огромными глазами, которая кусала ногти, когда нервничала, и двигалась, как балерина, даже когда мы играли в школьном спортзале в футбол, была Одри; а я была Эшли, бесцеремонная, язвительная, забавная и чуточку вредная.
Мы использовали эти наши вторые имена, когда писали друг другу записки в школе. Миа даже заказала в Интернете набор особой почтовой бумаги, на каждом листке которой наверху имелось напечатанное розовыми буквами имя –
– А, ну да. Одри. – Мой голос звучит неестественно и напряженно. Не знаю, замечает ли это Поли. – Я пойду и поговорю с ней.
– Не забудь, тебе надо будет еще заполнить некоторые бумаги! – кричит мне вслед Поли, когда я направляюсь в сторону приемной. Ну конечно. Такие заведения, как «Перекресток», строятся не из кирпичей или бетона, а из бланков анкет, которые надо заполнить, доверенностей, правовых оговорок, запросов о выдаче бланков анкет, а также запросов по поводу будущих запросов о выдаче бланков анкет.
Я прохожу мимо нескольких комнат для групповой психотерапии, в большинстве своем пустых, мимо маленькой молельни и уголка для отдыха. Кто-то не выключил телевизор, и по нему по-прежнему идут местные новости. Приемная находится в конце коридора за вращающимися дверями, в которых проделаны круглые окна, похожие на корабельные иллюминаторы.
Она сидит на диване, находящемся ближе всего к выходу, словно ей нужно гарантировать себе возможность быстро сбежать. В новостях меня поразило то, какой юной на той фотографии выглядела Саммер. Но хотя я не разговаривала с Миа уже целых пять лет, с тех самых пор, как это произошло, и несмотря на то, что мы обе повзрослели и она больше не закручивает волосы в узел, как делают балерины, она выглядит точно так же, как и тогда: большие глаза в окружении густых темных ресниц, маленький вздернутый носик и такой узкий и острый подбородок, что кажется, будто об него можно уколоться.
Долгое время мы смотрим друг на друга молча. Мое сердце так колотится, что я боюсь, как бы оно не выпрыгнуло из груди.
Наконец она начинает говорить.
– Привет, – произносит она, затем быстро закрывает рот, словно прикусив язык, чтобы не сболтнуть лишнего.
– Что ты тут делаешь? – говорю я. Ясное дело, я сто раз представляла себе, как снова увижусь с Миа. Я также представляла себе, как снова увижусь и с Саммер, представляла себе, как она, быть может, вдруг оживет и появится передо мной в одном из своих немыслимых прикидов, которые только она могла заставить смотреться классно, смеясь, как будто все произошедшее было шуткой.
«
Но мне никогда не приходило в голову, что я окажусь лицом к лицу с Миа в таком месте, как «Перекресток».
И мне никогда не приходило в голову, что я к тому же еще и испугаюсь.
– Нам надо поговорить. – Она произносит это так тихо, что мне приходится невольно сделать шаг вперед, просто чтобы расслышать ее. Она скашивает глаза на женщину, сидящую за стойкой регистрации. – С глазу на глаз.
Может быть, Миа тоже побывала в реабилитационном центре и сейчас собирается сделать Шаг № 9. (Шаг № 8: Мы составили список всех тех, кому причинили зло, и решили загладить свою вину перед ними; Шаг № 9: Мы лично загладили свою вину перед этими людьми во всех случаях, когда это было возможно, исключая те, когда это причинило бы ущерб либо им самим, либо другим людям.) Может быть, она хочет попросить прощения за то, что сдала меня копам, за то, что одним махом разрушила нашу дружбу.
Но что бы, черт возьми, ни привело ее сюда после стольких лет, я на это не куплюсь. И не прощу, даже если она будет умолять.
– Как ты меня нашла? – спрашиваю я.
На секунду на ее лице появляется выражение легкого раздражения, как на лице той Миа, которая выговаривала нам с Саммер, когда полагалось делать уроки, а мы вместо этого лежали на диване, положив друг на друга ноги, и, пользуясь одним и тем же ноутбуком, соревновались в том, кто из нас найдет на YouTube самые чумовые клипы.
– А ты сама как думаешь? – говорит она. – Гугл. – Когда Миа видит, что я ее не понимаю, у нее кривятся губы, как будто она проглотила что-то по-настоящему мерзкое. – В честь пятой годовщины какой-то блогер выложил в Сеть полную информацию о том, «где они сейчас».
– Да ладно! – воплю я. – Это капец.
На долю секунды мы снова оказываемся в одной команде. «Чудовища с Брикхаус-лейн». Принесите вилы и разожгите костер.
Но затем она все портит.
– Послушай, – говорит она и снова понижает голос. – Кажется, я кое-что раскопала… Я знаю, после стольких лет это звучит дико…
– О чем ты толкуешь? – спрашиваю я.
Она отводит взгляд.
– О том, чтобы вернуться. – Теперь она уже почти шепчет. – Мы должны вернуться.
– Вернуться куда? – говорю я, хотя и без того знаю ответ. Возможно, в глубине души я всегда этого ждала. Ждала ее.
Я замечаю, что она держит в руках какой-то предмет, положив его в целлофановый пакет из супермаркета и обернув им этот предмет еще раз, как будто это сырая курица и Миа боится, что она может загрязнить все, чего коснется. И даже до того, как Миа полностью вынимает из пакета эту книгу, я узнаю ее – сине-зеленая обложка, три девочки, стоящие, прижавшись друг к другу, перед деревом, в стволе которого находится светящаяся дверь.
Она смотрит на меня и произносит только два слова:
– В Лавлорн.
Бринн упаковывает большую спортивную сумку и захлопывает багажник – захлопывает резче и громче, чем это необходимо, садится на пассажирское сиденье и сразу же, не спрашивая разрешения, закидывает ноги на приборную панель, так что ее колени оказываются на уровне груди. Если бы она была танцовщицей, то исполняла бы какие-нибудь современные танцы, в которых надо быть все время напряженной, сжатой, как пружина, и готовой взорваться в любой момент. Она исполняла бы свой танец на коленях, но так, чтобы можно было в любую минуту вскочить, начать бить кулаками и вообще обрушить весь театр.
– Ты собираешься вести машину или нет?
Когда Бринн только вышла в приемную, я едва поверила своим глазам – и не потому, что она сильно изменилась, а потому, что выглядела так же. Она была точно такой же, какой я себе ее и представляла – на несколько лет старше, в другой правда обстановке, но с теми же спутанными темными волосами, массивной челюстью, и даже ее походка осталась такой же – почти сердитой, с опущенными руками, сжатыми в кулаки.
Но сейчас я замечаю в ней некоторые изменения: она перестала грызть ногти, которые прежде сгрызала почти до крови, в ее левом ухе блестят три сережки-гвоздика, хотя прежде она не прокалывала уши, и на внутренней стороне ее правого запястья виднеется маленькая татуировка – знак бесконечности. Она видит, что я смотрю на эту татуировку, и дергает рукав вниз.
Она превратилась в незнакомку.
Следы бури видны везде – дороги то и дело оказываются перекрыты из-за упавших деревьев или порванных проводов ЛЭП, мужчины и женщины в болотных сапогах и пластиковых касках, направляющие машины к обочинам, объездные дороги, идущие кругами и даже назад, так что я начинаю опасаться, что в конце концов мы опять окажемся в «Перекрестке». Мне не терпится задать Бринн тысячу вопросов, хочется рассказать ей тысячу вещей, но чем дольше длится молчание, тем труднее становится придумать, как начать разговор. Она сидит отвернувшись, почти прижав нос к боковому окну и подняв колени до уровня груди. Когда я включаю радио, она тотчас же бьет по кнопке кулаком и выключает его.
Наконец я не выдерживаю.
– Ты, по крайней мере, могла бы что-нибудь сказать. Я ведь не твой личный шофер. – И слишком поздно осознаю, что разговариваю точь-в-точь, как раздраженная поведением своей дочери мать.
– Хочешь, чтобы я что-нибудь сказала? – Она наконец поворачивается ко мне и прищуривается. – Ладно. Я скажу. Ты не в своем уме.
Это так неожиданно, что я на мгновение теряю дар речи.
– Что?
– Ты не в своем уме, – повторяет она. – Появляешься из ниоткуда – и заводишь речь о Лавлорне. – Она скорчивает гримасу, как будто само это слово смердит. – О чем ты вообще думала?
Я чуть не выпаливаю:
–
И чуть не добавляю:
–
Вместо этого я признаюсь:
– Я думала, что, может быть, тебе не все равно, что случилось в тот день. Я думала, что ты, возможно, захочешь помочь.
– Помочь в чем? – Она наконец опускает ноги на пол. Она оставила следы ног на приборной доске и не делает никаких попыток стереть их. – Не все ли равно, что случилось в тот день. Неужели ты до сих пор этого не поняла? Она погибла. Все думают, что ее убили мы, и никогда не перестанут так думать, вот и все. Оставь прошлое позади. Смени имя. Начни новую жизнь.
– А, ну да, ведь именно так поступила ты? – Я представляю себе, как танцовщица ломает строй. Исполняет серию ударов ногой по полу.
Она бормочет что-то, но говорит слишком тихо, чтобы я могла это расслышать.
– Что? – спрашиваю я.
Она выдыхает, закатывая глаза.
– Я сказала, что именно это я и делала. – Она опять отворачивается к окну. – Это называется выживанием сильнейшего.
– Ах, вот оно что, – язвительно говорю я. – А я-то думала, что в седьмом классе ты на уроках естествознания спала.
Она не снисходит до того, чтобы ответить.
Меня так и подмывает остановить машину и сказать, чтобы она убиралась, чтобы посмотреть, как ей понравится преодолеть расстояние до Твин-Лейкс пешком, шлепая по грязи и наносам мусора. Как глупо было воображать, что она захочет помочь, что ей будет не все равно. Она не задала мне ни единого вопроса про Лавлорн, даже не спросила, что именно мне удалось выяснить, почему я проехала два часа по дорогам, заваленным обломками после бури, которая случается раз в столетие, лишь бы поговорить с ней. Она просто уставилась на меня в своем «Перекрестке» с таким видом, будто я была какой-то вонючей мягкой игрушкой, которую она выбросила в мусорный бак, и ей было непонятно, каким образом я снова вернулась в ее жизнь. «Убери эту штуку, – злобно сказала она, когда я показала ей книгу, поморщившись, как будто ее вид причинял ей боль. А затем продолжила: – Не знаю, зачем ты здесь, но через пять минут мне надо будет отсюда свинтить. Так что тебе придется меня подвезти».
И больше ничего. Просто велела мне сесть в машину и подождать, как будто я была из службы проката автомобиля с шофером, которую она наняла, чтобы отправиться домой.
Глупо, глупо, глупо. Почему-то мне казалось, что стоит отыскать Бринн – и она сумеет все сделать лучше или хотя бы будет знать, что надо делать. Я воображала, что прежняя магия вернется, вернется та особая сила, которая связывала нас воедино и отбрасывала в сторону весь остальной мир. В то время я действительно думала, что Бринн может справиться со всем, чем угодно. Я действительно думала, что Саммер сможет стать знаменитой.
Я и правда думала, что мы особенные. Но, может быть, в действительности этой магии никогда не существовало, как не существовало и Лавлорна. Может, это было просто еще одним воспоминанием, которое нужно оставить позади.
Когда мы подъезжаем к Твин-Лейкс, нам приходится встать в очередь из машин, которые ждут, чтобы перестроиться в один ряд. Половина дороги заблокирована полицейской патрульной машиной, огни которой мигают, обозначая дерево, вырванное с корнями, похожими на торчащие вверх спицы огромного колеса.
Мы, следуя указаниям полицейского, который машет вперед, заезжаем в левый ряд. У меня захватывает дух, когда на Миэрз-лейн я вижу ряд домиков, сдававшихся по минимальной арендной плате, вернее, то, что от них осталось. Целые веранды смыло водой, и трава усеяна мусором. Я вижу, что у одного из домов – того самого, в котором жила Пиа, моя старая няня – смыло кусок стены, и я могу видеть часть ее гостиной.
– Ничего себе. – Бринн выпрямляется на своем сиденье. – Вроде бы здесь жила твоя старая няня, да? Как ее звали – Пита?
– Пиа, – поправляю я. Но то, что Миа вспомнила – то, что она все еще помнит, – вызывает во мне внезапное и глупое чувство радости. Стало быть, она забыла не все.
– Да, Пиа. – Похоже, теперь Бринн начинает вспоминать. Она подается вперед. Я еду в сторону исторического центра – я никогда не понимала, почему это место носит такое название, ведь именно здесь расположены все самые новые магазины – тут 9А поворачивает на Главную улицу, и ряд прачечных самообслуживания и обшитых тонкими досками домов сменяется собранием опрятных кафе, ресторанов с органической едой, ювелирных магазинов и художественных галерей. На перекрестке Главной улицы и Кленовой, в самом центре Твин-Лейкс, Бринн присвистывает. – Черт возьми. Посмотри, что там случилось у Луиджи. Похоже, что-то взорвалось.
Мое сердце снова сжимается. Заведение Луиджи превратилось в фирму «Питы и Компания» еще тогда, когда мы все учились в пятом классе. Теперь его большие выступающие на улицу окна разбиты вдребезги, их снес ветер. Один из столов выбросило на улицу, где он и остался лежать ножками вверх, словно какое-то выброшенное из воды и утонувшее насекомое.
Поделиться книгой: