Сломанные вещи

– У копов нет текста «Возвращения в Лавлорн», – говорит он, выговаривая слова так осторожно, словно у них какой-то странный вкус.

– О чем ты? – Голос Миа звучит резко. – Конечно же, он у них есть.

– Его у них никогда не было, – настаивает Уэйд. – Его не было среди вещей Саммер. Ни у нее дома, ни в ее шкафчике в школе. Я точно это знаю, я специально задавал этот вопрос. И я тебе об этом говорил, – подытоживает он, повернувшись ко мне.

– Не говорил, – на автомате отрицаю я. – Я бы запомнила.

– Говорил, – настаивает он. – Просто ты никогда меня не слушаешь. – В этом он прав. Я всегда считала разглагольствования Уэйда чем-то вроде музыки, которая играет в лифтах – чем-то таким, что лучше пропускать мимо ушей. Только теперь я понимаю, как ошибалась на его счет. Ему и впрямь не все равно. Он и вправду хочет помочь.

– Но… – Голос Миа звучит неестественно высоко, как будто кто-то сжал ее голосовые связки в кулак. – Это же просто невозможно. Они знали все о той сцене жертвоприношения, которую мы написали. Они знали про трех девочек, про Фантома и про нож.

Уэйд хмурится.

– Они знали это, потому что им рассказали вы.

– Нет. – Миа так неистово мотает головой, что ее челка качается из стороны в сторону. – Однозначно нет. Я никогда не рассказывала им никаких деталей. Я никогда… – Она вдруг замолкает, шумно втягивает в легкие воздух, и ее взгляд останавливается на мне. – О господи. Нет, не может быть. Ты ведь им не говорила?

Я чувствую себя так, словно оказалась в тостере – меня охватывает жар, во рту пересохло, и я чувствую, как поджариваюсь. Теперь все неотрывно смотрят на меня.

– Постойте, – прошу я. – Просто подождите. – Я мысленно перебираю все эти старые ужасные воспоминания и снова вижу ту обшарпанную комнату для допросов и мою маму, рыдающую рядом со мной, как будто она и правда считает, что я это сделала. Вижу сестру, сидящую в углу с плотно сжатыми губами и посеревшим лицом, зажмурив глаза, словно ей больше всего на свете хочется, чтобы все это оказалось дурным сном. – Я рассказала им только потому, что знала, что в конце концов они и так все это выяснят. Наша книга была у них. Она у них была. Иначе откуда им знать о том, что мы писали? Откуда они могли узнать о Лавлорне?

Миа крепко зажмуривает глаза, и ее голос переходит в шепот.

– Я рассказала им о первоначальной книге, – шепчет она. – Я сказала им, что нам нравилось представлять себе, будто мы бываем в Лавлорне. Я думала… ну, раз у них есть наш фанфик, то в конце концов они так или иначе все выяснят, верно?

Долгое время никто больше не произносит ни слова. В кои-то веки даже Эбби нечего сказать, хотя я чувствую, что она по-прежнему на меня смотрит, на этот раз с жалостью. Все мое тело вибрирует, как будто я нахожусь в чреве огромного барабана, на котором кто-то выбивает одно и то же слово, опять и опять: дура, дура, дура. Теперь это кажется мне таким очевидным. Как же я не смогла понять этого тогда? Всякий раз, выходя из комнаты, чтобы принести газировку, перекусы и воду для сестры, бумажные носовые платки для матери, детектив Ньютер, а потом лейтенант Маршалл просто стучали остальным копам, чтобы те могли выжать информацию у Миа и использовать то, что скажет та, чтобы завести меня.

Все это время они нарочно сталкивали нас лбами.

Миа сказала, что оставила вас с Саммер в лесу вдвоем. Миа сказала, что не имеет к этому делу никакого отношения. Миа хочет избежать неприятностей.

Я встаю с пола, вдруг чувствуя, что мне отчаянно не хватает воздуха, и изо всех сил дергаю окно, чтобы открыть его. У копов нет «Возвращения в Лавлорн». Они даже так и не смогли его найти.

– Это убийца, – выпаливаю я и снова отворачиваюсь от окна. – Книга должна быть у убийцы. Подумайте сами. Саммер тряслась над этой рукописью. Она ни разу не позволила нам взять ее даже на одну ночь. Так почему же полиция не нашла книгу среди вещей? – Чем дольше я говорю, тем больше возбуждаюсь. – Убийца наверняка знал, что рукопись выведет копов на него. Поэтому он взял ее и уничтожил – сжег, закопал или покончил с ней как-то иначе.

– Ты полагаешь, убийца вломился в дом Саммер, чтобы забрать рукопись фанфика? – спрашивает Эбби тоном, в котором ясно звучит: «Ты, Бринн, однозначно бредишь».

– А может быть, все случилось и не так, – отвечаю я, стараясь говорить таким же тоном. – Может быть, он уговорил Саммер просто отдать ему рукопись. Может быть, он вызвался сохранить фанфик для нее.

И тут я с изумлением вижу, что Миа побелела и задеревенела, став похожей на гипсовый слепок с себя самой.

– О боже, – шепчет она.

– Что случилось? – Эбби наконец поворачивается к Миа, и я испытываю облегчение, когда ее глаза наконец перестают сверлить меня.

Но Миа обращается не к ней, а ко мне. Ее глаза огромны и полны муки, они словно дыры, прорванные в лице. Она словно мертвая.

– Думаю, я знаю, куда в тот день подевался Оуэн, – говорит она. – Думаю, я знаю, что он делал.

Никто не видел Фантома с тех самых пор, как в Лавлорне побывали первые три девочки. Теперь курчавые волосы Грегора были седы, поскольку, разумеется, без покровительства Фантома люди старели, становились некрасивыми и умирали. Некоторые даже жаловались. При Фантоме жизнь была другой. Возможно, она даже была лучше.

Из «Возвращения в Лавлорн» Саммер Маркс, Бринн МакНэлли и Миа Фергюсон

МИА

Наши дни

Странно ехать в пикапе Уэйда, где рядом со мной сидит Эбби, Бринн на переднем пассажирском сиденье крутит ручку настройки радио, а сам Уэйд выбивает ладонями на руле музыкальный ритм – почти так, словно мы и вправду друзья. Некоторые люди – я это знаю – живут так все время. Они ездят на машинах со своими друзьями, слушают музыку и жалуются на то, что им скучно.

Если бы Саммер осталась жива, возможно, она сидела бы сейчас рядом со мной вместо Эбби. А машину, возможно, вел бы Оуэн.

Если, если, если. Странное короткое слово.

Эбби берет меня за руку.

– Как ты? – спрашивает она. К счастью, в пикапе Уэйда ужасно шумно – похоже, он везет в кузове все содержимое магазина бытовой электроники сети «Бест бай» – и я уверена, что ни он, ни Бринн не могут нас слышать.

– Я в порядке, – говорю я и сжимаю руку Эбби. Слава богу, что у меня есть она. Я не сказала ей, что вчера виделась с Оуэном. И не сказала также и Бринн.

Все дороги ведут обратно, к Оуэну. Я снова думаю о том, что он сказал: «Я ее жалел». И еще: «Я всегда тебя любил».

Неужели это правда?

Но имеет ли это значение теперь?

Бринн права в одном: он единственный, кто знал про Лавлорн. Если моя догадка верна, он единственный, кто мог знать.

Чтобы добраться до дома Оуэна, нам надо проехать через весь город. Главная улица опять перекрыта полицейскими автомобилями и заграждениями. За ними на углу Еловой улицы собралась толпа – она стоит перед небольшой беседкой и помостом для оркестра, там, где вчера, вероятно, закончилось шествие в честь Дня независимости. Несколько деревьев было повалено, и Департамент природопользования и охраны окружающей среды отгородил их шнуром.

Эбби прижимается носом к окну, пока мы ждем на светофоре, прежде чем свернуть на дорогу местного значения 15А.

– Что там происходит? Почему они все стоят без дела?

– Не знаю, – говорю я, но потом замечаю букеты из белых лилий, уложенные у подножия ступенек, ведущих в беседку, и микрофон, установленный на помосте для произнесения речей, и у меня обрывается сердце.

Должно быть, сейчас их видит и Бринн.

– Церемония поминовения Саммер, – произносит она, и голос ее звучит тонко и неуверенно, напоминая мне ленту, начинающую обтрепываться по краям.

– Остановимся? – спрашивает Эбби.

– Нет, – хором отвечаем мы с Бринн. Эбби, похоже, удивлена, но не спорит.

Когда мы проезжаем мимо Перкинс-роуд, Уэйд стучит согнутым пальцем по окну.

– Это твоя улица, верно? – говорит он Бринн. – Я помню твой прежний дом. Я однажды заезжал к вам на барбекю, когда тебе было лет пять. Возможно, это было празднование дня твоего рождения. Ты помнишь?

– Нет, – отрезает Бринн.

– На мне тогда был костюм Бэтмена. Я все время играл в супергероев – к счастью, это было до того, как я по-настоящему увлекся Зеленым Фонарем[18], но после Супермена.

– Уэйд? – Голос Бринн делано сладок. – Не мог бы ты оказать нам всем любезность, держа свою чудаковатость на минимальной отметке?

Уэйд только пожимает плечами и улыбается. Я делаю быстрый вдох, когда он сворачивает на Уолд-мэн-лейн и объезжает куст жимолости, нависший над серединой дороги. Сколько раз мы с Оуэном вместе поднимались к его дому на этом холме, и он палкой прибивал росшую у дороги высокую траву и опрокидывал шампиньоны, выглядывавшие из-под мясистых листьев в то время, как с моих уст лились все те слова, которые я глотала в школе – лились освобожденным потоком, который казался мне таким же прекрасным и естественным, как танец.

Эбби присвистывает, когда мы достигаем вершины холма и видим дом, это огромное лоскутное одеяло из каменных и деревянных построек, пристроек, добавлений и перестроенных частей, возведенных за без малого два столетия. В доме Уолдмэнов всегда веяло какой-то грустью, и я иногда думала, что это, должно быть, оттого, что мать Оуэна умерла здесь, в доме, просто упала замертво из-за рака, который, как все думали, был в состоянии ремиссии, – но теперь дом выглядит не просто грустным, а запустелым. Маленькая застекленная столовая, примыкающая к кухне, где прежде у меня всегда было такое чувство, будто я нахожусь внутри рождественского стеклянного шара, в котором, если его потрясти, падает искусственный снег, сейчас полностью разрушена. Сваленное ветром дерево упало прямо на крышу, проломив ее.

– Ну что ж, – говорит Эбби, – ремонт можно начинать и так.

Бринн фыркает.

– Оставайтесь здесь, – быстро приказываю я, когда Уэйд паркует машину. Внезапно я понимаю, что должна поговорить с Оуэном наедине. Если он сделал то, что я думаю, этому секрету уже пять лет. На это должна быть причина, и я не поверю – не могу поверить, – что он убил Саммер. Что тогда, столько лет назад, он все-таки был виновен.

Уэйд уже наполовину вылез из машины, но, услышав мои слова, снова плюхается на сиденье, и вид у него делается разочарованный. Бринн поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и на миг в глубине ее глаз что-то вспыхивает – в них отражается то ли забота, то ли сочувствие, а может быть, просто жалость. Затем она снова защелкивает свой ремень безопасности.

Ворота дома – новые ворота – открыты. На подъездной дороге припаркован большой грузовик, надпись на котором гласит: «Благоустройство, озеленение + удаление деревьев». Никаких других машин рядом не видно. Где-то работает бензопила – слышен звук металла, распиливающего дерево, такой пронзительный, что у меня возникает ощущение, будто мне обтачивают зубы. В жарком воздухе пахнет древесным соком, гнилью и насекомыми – в нем стоит запах лета.

Я иду по мощенной плитами дорожке, которая сейчас заросла сорняками и травой, направляясь к парадной двери. Из-за угла дома выходит один из рабочих, занимающихся обустройством, мускулистый и жилистый; в руках он несет бензопилу. Он что-то кричит кому-то, кого я не вижу, потом поворачивается ко мне.

– Хозяина нет дома, – говорит он, показывая на дом своей бензопилой.

– А вы знаете, куда он поехал? – спрашиваю я, обхватывая себя руками, хотя мне и не холодно. Просто мною владеет пугающее чувство, ведь я стою сейчас на месте, которое прежде было мне так знакомо, а теперь кажется таким чужим, как будто я стою на костях той, кем я когда-то была. Рабочий качает головой. – Вы знаете, когда он вернется? – спрашиваю я. Мужчина снова качает головой. В моей сумке гудит мобильник. Я поворачиваюсь и, щурясь, смотрю на нашу машину, чтобы проверить, не делают ли мне какие-то знаки Эбби или Бринн, но не могу разглядеть ничего за отражающим солнце ветровым стеклом.

Из-за дома выходит еще один рабочий, худой как жердь и голый по пояс, загорелый, с тонкими светлыми усиками, бородкой клинышком и множеством неумело сделанных татуировок. Из его рта торчит незажженная сигарета. Наверное, он из какого-то отсталого сельскохозяйственного района или из местных бедняков.

– Вам что, нужна какая-то помощь? – Его тон не назовешь приветливым.

– Я просто искала одного моего старого друга. Я еще вернусь.

– Он поехал на похороны, – кричит мне рабочий, когда я нахожусь уже на полпути к машине.

– Что? – Я поворачиваюсь.

– Нет, не на похороны. – Он уже закурил свою сигарету и сейчас выпускает из ноздрей длинные струи дыма, словно дракон. Он явно из какого-то сельскохозяйственного захолустья. Интересно, знал ли он Саммер? И знает ли меня? – На церемонию поминовения, или как вы там это называете. Несколько лет назад здесь погибла девушка. Ее зарубили топором. Почти отрубили бошку. – Улыбаясь, он откидывает голову назад и щурит глаза, словно кот, глядящий на нечто такое, что он может съесть. – Этот ваш друг, как полагают, ее и прикончил.

Как и всегда, когда кто-то начинает говорить об убийстве Саммер, у меня возникает странное чувство, будто я нахожусь вне своего тела, как бывает за секунду до того, как ты лишаешься чувств.

– Ее вовсе не зарубили топором, – говорю я. Мой голос звучит громко – я почти кричу. – Ее закололи ножом. И он этого не делал.

Я разворачиваюсь и бегу к машине.

– Не повезло? – спрашивает Бринн, когда я сажусь обратно в пикап.

– Его нет дома. – Я ощущаю странный недостаток воздуха, как будто перед этим пробежала длинную дистанцию. – Он поехал в город на церемонию поминовения.

– Что? – пронзительно вскрикивает Бринн. – Он что, спятил? Они же его линчуют.

– Да ладно тебе, – говорит Эбби. – Ведь не все так плохо, верно? Как-никак прошло столько времени. Мы вчера были около школы, и нас никто не побеспокоил.

– Это потому, что нас никто не заметил. – Бринн полностью разворачивается на своем сиденье и сердито смотрит на Эбби. – Ты ведь здесь живешь. Так что должна знать, как настроены местные жители.

– Я ни с кем не общаюсь, или ты забыла? – с безмятежным видом произносит Эбби. – Я такая же затворница, как и Миа.

– Я думала, ты знаменита.

– Я знаменита онлайн.

Бринн закатывает глаза.

– Извини, Бэтмен. По твоему виду не скажешь, что ты стараешься держаться в тени.

Бринн права: сегодня на Эбби надеты юбка из тафты с рисунком в горошек и подолом, отделанным оборкой, футболка с надписью «Победа», желто-зеленые туфли и очки в круглой металлической оправе, как у Гарри Поттера.

– Думаю, мы тоже должны поехать туда, – говорит Уэйд.

Теперь Бринн набрасывается уже на него.

– А, ну да, конечно. Все пройдет просто замечательно. Извините, ребята, но на сегодня с меня хватит дурацких идей.

– Я говорю серьезно. – Уэйд разворачивается и обращается к Эбби. – Убийцы часто не могут продолжать держаться в стороне от места преступления, от внимания СМИ, от всего того, что как-то связано с делом. Готов на миллион поспорить, что убийца Саммер будет присутствовать на церемонии поминовения.

– Он прав, – говорит Эбби. – Я смотрела целый документальный фильм, снятый на эту тему.

Я чувствую на себе взгляд Бринн и отвожу глаза. Оуэн вернулся домой через пять лет, аккурат к церемонии поминовения Саммер. Неужели это может быть простым совпадением?

Нет. Конечно же, нет.

Но тут я начинаю думать о его улыбке и о том, как он, бывало, похлопывал меня по руке и говорил: «Привет Макарошка», когда мы встречались в коридорах школы. И о тех днях, которые мы проводили в шалаше на дереве, поедая сыр чеддер, положенный ломтиками на крекеры из непросеянной пшеничной муки. Вкус у этих бутербродов был необычный, поистине восхитительный. И о том, как он наблюдал за моими танцевальными номерами, наблюдал по-настоящему внимательно, опершись подбородком на сцепленные руки, полный искреннего интереса, и не важно, как долго продолжался мой танец. И вспоминаю наш поцелуй.

И я знаю, что тот Оуэн, прежний Оуэн, Оуэн, в которого я всегда верила, верила даже после того, как он разбил мне сердце, – это единственное, что у меня еще осталось. Я не могу потерять и это тоже.

– Именно об этом все и подумают, если там появимся мы, – говорю я. – Голос мой звучит слабо и невнятно. Как его плохая запись на диктофоне. – Люди решат, что мы не можем держаться в стороне, потому что мы и есть убийцы.

– Нам даже не придется выходить из машины, – говорит Уэйд. – Мы просто подъедем так близко, как только возможно, и станем наблюдать.

Бринн качает головой.

– Нет. Миа права.

– Да бросьте вы. – Уэйд смотрит на меня, потом на Бринн, потом снова на меня. – Разве вы не хотите положить этому конец?

Бринн брезгливо фыркает. Когда мы были детьми, Бринн всегда казалась мне намного, намного смелее всех остальных. Она была в тысячу раз смелее меня самой. Когда в шестом классе нам пришлось препарировать червяка, я побежала в туалет, и меня вырвало. А Бринн и глазом не моргнула. Когда Хупер Уоттс обозвал меня Бессловесной Миа и начал трепать всем, что я слишком глупа, чтобы уметь говорить, я только доказала остальным его правоту, поскольку абсолютно ничего не сказала. А когда он стал заявлять, будто Бринн застукали за кражей нижнего белья девочек из шкафчиков в раздевалке при спортзале, она рассказала всем, что он платил ей за то, чтобы таким образом пополнить свою коллекцию.

Что ж, может быть, она и смелее. Но сейчас ей страшно.

Я делаю глубокий вдох.

– Хорошо, – говорю я. – Едем.

Бринн с изумлением воззрилась на меня.