– Это была моя самая близкая подруга. У нее были кости как студень – помнишь, я говорила?

Лейла смотрела из-под своей дикарской челки, неприязненно насупившись, словно Саймон, забывший, кто такая Дина Вански, совершил непростительную ошибку.

– Я уже вспомнил, – он постарался изобразить искреннюю заинтересованность. – Да, расскажи. Я не знал, что бывают такие случаи, непосильные для медицины.

– У Дины еще до рождения видоизменилась костная ткань, из-за того что ее мать облучилась на Асклобе. Врачи советовали аборт, но Вански не согласились, они очень хотят попасть в свой рай, а считается, что после абортов туда не пускают. Когда Дина родилась, на нее сразу надели специальный костюм с экзоскелетом, за счет государства. В первые годы ее возили по всяким медицинским институтам, но ничего сделать не смогли, это не поддается лечению. Потом родители уехали вместе с Диной в Восточную Хардону, у них там вилла на берегу моря. Хм, вилла! Старая кирпичная хибара с гаражом и куцым садиком, Вански еще и часовню рядом соорудили, Дину заставляли каждый день там молиться. И она делала вид, что молится, а сама такие слова шептала… Я обещала Эмми, что не буду грязно выражаться вслух, а то бы процитировала, что она говорила богу своих родителей в этой паскудной часовне!

Девушка замолчала, налила в стаканчик апельсиновой санды, отпила несколько глотков. Она каждый раз приносила с собой напитки, но Клисса никогда не угощала.

– Ей все время твердили, что она должна радоваться – мол, бог ее любит, поэтому она родилась не такой, как все, и за свои страдания без проблем попадет в рай. И еще говорили, что она должна молиться за всех остальных, поскольку молитвы увечных и убогих обязательно будут услышаны, а она единственная на весь Ниар увечная и убогая, больше таких нет. Однажды Дина сказала, что они могут засунуть свой рай в зад…

Лейла запнулась и опустила глаза, это укрепило Саймона в подозрении, что скрытая аппаратура для слежки здесь точно есть.

– В общем, именно так она и сказала, – продолжила Лейла, – и еще кое-что в том же духе. Тогда у нее на полгода отобрали интероператорский шлем и отключили от Сети ее комп, хотя Сеть – это единственное хорошее, что у нее было. От тоски Дина чуть не свихнулась, но потом придумала, что делать: притворилась, что кается, и после исповеди ей опять разрешили гулять в Сети.

– Наверное, там вы с ней и познакомились? – предположил Саймон.

– Да, – не стала отрицать Лейла. – Потом оказалось, что мы живем рядом, от поселка ленинцев до виллы Вански шесть километров. Там пустынное побережье: серый песок, скалы, птицы, заросли плавницы, все время свистит ветер… У Дины было инвалидное кресло, и она часто гуляла одна, в сопровождении робота-санитара. Знаешь, как она выглядела? Руки и ноги тонкие, как ножки вон того стула, а шея чуть потолще моей руки. Без фиксирующего воротника Дина не могла бы держать шею вертикально. У нее не было ногтей, вместо них тонюсенькие полупрозрачные пластинки, едва отрастали и сразу ломались. – Лейла взглянула на свои длинные ногти, покрытые сиреневым лаком. – Кожа нездорово белая и до жути тонкая – чуть что, выступала сукровица. У Дины были серые глаза и жидкие бесцветные волосы, зато черты лица ничего, правильные. Ты слышал о топ-модели Моне Янг? Дина была на нее похожа, причем без всяких пластических операций – как замученное паразитами растение похоже на здоровый экземпляр. Дине постоянно было больно. Она принимала лекарства, и все равно оставалась приглушенная боль, рассеянная по всему телу, – ты не знаешь, что это такое, а Дина не знала, как может быть иначе.

Занавешенные челкой глаза Лейлы набухли влагой, белки покраснели. Неужели плачет?..

– Ты была очень привязана к своей подруге? – Саймон надеялся, что удалось сымитировать сочувствие.

– Я ее ненавидела.

– За что?

– За то, что она есть.

По-детски хлюпнув носом, Лейла вытерла глаза (наглым алым тычинкам ничего не сделалось – суперстойкая краска), под завистливым взглядом Клисса доверху наполнила стаканчик шипучей апельсиновой сандой и залпом осушила.

– Местность там малонаселенная – поселок коммунистов, несколько частных коттеджей, небольшой курортный комплекс для любителей диких хардонийских пейзажей. Все друг друга знают, и Дину все знали. Люди чувствовали себя стесненно, когда с ней общались, говорили всякие стандартные бодрые фразы… Она к этому привыкла. Хуже было, когда ее начинали донимать душеспасительными беседами единоверцы родителей – они специально ради этого прилетали к Вански в гости. Про бога, про очищение через страдание, про крест, который надо нести до конца… Дине хотелось поубивать их всех или хотя бы послать подальше, но она знала, что за это ее лишат доступа в Сеть, и терпела. Одного из этих болтунов мы с Хинаром как-то встретили в подземке, когда слонялись по Хризополису. Мы пошли за ним, и я сломала ему голень, как Хинар научил – пусть очищается! – Девушка хихикнула, потом пренебрежительно поморщилась. – Переломы срастаются быстро, особенно если в «коконе», это Дина ни на что не могла рассчитывать.

У Саймона затекла спина, он сменил позу. Неудобный пластиковый стул скрипнул.

– Однажды осенью Дина была на пляже недалеко от курортного комплекса и встретила молодого человека. Красивый, стройный, в дорогом плаще, длинные волосы сколоты на затылке платиновой заколкой, глаза и губы подведены – до сих пор она видела таких только в Сети. В общем, это был Эмми. Он смотрел на море и на заросли серебристой плавницы, потом повернулся и увидел Дину. Ей недавно исполнилось шестнадцать, как она выглядела, я уже описала. Дина думала, что незнакомый парень поскорее пройдет мимо, а он вместо этого подошел, улыбнулся и спросил, что с ней случилось. Дина объяснила. Остальным бывало неловко из-за того, что они здоровые, а она неизлечимо больная, но Эмми другой, ему никогда не бывает неловко.

– Наверное, ты с ним тогда же познакомилась? Раз ваш поселок рядом…

– Ты догадлив, – ухмыльнулась Лейла. – Эмми после сказал мне, почему он подошел к Дине Вански. Помнишь, ведь она была похожа на Мону Янг. Девушка Эмми когда-то сделала пластическую операцию а-ля Мона Янг, была такая повальная мода. В первый момент Эмми показалось, что это его девушка, больная, изуродованная, в инвалидном кресле. Некоторое время назад они расстались, и она ему повсюду мерещилась.

Сплошные розовые сопли! Саймону никогда не мерещились никакие девушки, и он еще больше уверился в своем превосходстве над директором «Инфории».

– Они долго разговаривали. Эмми было интересно, что Дина чувствует, как воспринимает разные вещи, какие у нее ощущения… Он засыпал ее вопросами. Среди них были бестактные и безжалостные – например, насчет отношения к сексу. Эмми иногда бывает таким сукиным сыном! – Лейла смотрела с прищуром сфинкса, и Саймон не мог понять, осуждает она своего босса или восхищается им. – В общем, Дина видела, что ее собеседник испытывает не сострадание, а любопытство, но состраданием ее уже достали, так достали, что мало не покажется! Разговаривать с Эмми ей понравилось. Вдруг ее прорвало, и она высказала ему все то, что до сих пор никому не смела сказать. О слащавом рае, ради которого ее родители готовы на любую пакость. О долбаном обществе, которое из уважения к религиозным чувствам верующих разрешает им рожать неизлечимо больных детей. О правительственных чиновниках, которых Дина через Сеть, тайком от родителей, просила о пересадке сознания в здоровое тело какой-нибудь преступницы или сумасшедшей, а ей ответили, что это негуманно и незаконно. Уже начинало смеркаться, над пляжем кричали птицы, море беспокоилось. Дина мерзла, несмотря на костюм с подогревом, но она швырнула Эмми в лицо все, что накопилось за шестнадцать лет. Она ждала, что он растеряется или возмутится, а он спокойно слушал, все это нисколько его не задело. Когда Дина замолчала, Эмми засмеялся и сказал, что как раз он-то мог бы ей помочь, если она захочет принять его помощь.

Лейла выплеснула в стаканчик остатки санды. Саймону опять ничего не досталось.

– И что было потом? – спросил он без особого интереса.

– А ничего. – Девушка потянулась, упершись ладонями в столешницу. – Через неделю Дина Вански умерла, во время своей очередной одинокой прогулки. Робота-санитара замкнуло, и он не смог вызвать помощь. Я даже на похоронах не побывала, потому что заболела и лежала в «коконе», а так хотелось поглядеть на все эти скорбные рожи!

– Разве у коммунистов есть «коконы»?

– «Кокон» мне Эмми обеспечил. Когда я поправилась, он привез меня в Хризополис, купил мне дорогую одежду и косметику… Вначале все казалось очень странным, после Восточной Хардоны, но я быстро освоилась – они с Хинаром даже удивлялись моим темпам.

Дикарка. Девчонка из примитивной общины. Эмми довольно-таки гнусно подшутил над ее любимой, как она утверждает, подругой – подарил зыбкую надежду на избавление и смылся, а ей хоть бы что. Вывод: Саймону Клиссу она тем более сочувствовать не будет.

– Давай репетировать! – приказала Лейла.

Саймон с покорным вздохом поднялся со стула, подошел к ней, краем глаза следя за своим понурым отражением в разбитом зеркале.

– Привет! – Он старательно улыбнулся. – Как тебя зовут, малышка?

– Опять то же самое.

Мучения Клисса прервал звук открывающейся двери. Он повернулся и оторопело уставился на Медо. Ничего себе эксцессик, как говаривали когда-то в «Перископе»!

– Ой, Эмми… – потрясенно и жалостливо пробормотала Лейла. – Кто тебя так?.. Они?..

Эмми развел руками и скорчил гримасу – забавную, пародийно обиженную и одновременно ироничную. Пожалуй, он не лишен некоторой артистичности, но по сравнению с эксцессером старой закалки он просто самоуверенный щенок.

Лейла вскочила со стола, ее черно-сиреневые космы всколыхнулись, как листва какой-то живописной тропической дряни, которая смутно запомнилась Саймону по прежней жизни, до отсидки. На лице появилось расстроенное, участливое выражение – то, чего он так долго и безуспешно от нее добивался!

Впрочем, Клиссу было не до Лейлы: он прикладывал титанические усилия, чтобы не расплыться в торжествующей улыбке до ушей – за восемь лет заключения он разучился держать свою мимику под жестким контролем. Такой повод! Все-таки есть на свете справедливость. Она есть даже здесь, в преисподней: тот, кто дважды избил Саймона Клисса, получил воздаяние от судьбы. Наверное, нарвался на шпану в каком-нибудь из злачных закоулков ночного Хризополиса.

На левую руку надета фиксирующая медицинская перчатка. Свободного покроя рубашка из серого шелка не позволяла определить длину перчатки – до локтя, до плеча? На припухшей правой скуле и на лбу слегка выделяются подобранные в тон кожи кусочки пластыря. Правое ухо наискось рассечено багровым порезом и одето в застывший прозрачный гель, как порция заливного. Саймон про себя хихикнул: Эмми глупо острил насчет его уха, и тем неведомым силам, которые определяют судьбы людей, это не понравилось. Поделом ему.

Есть ли другие травмы, не разобрать: черный чешуйчатый жилет и такие же брюки скрывали предполагаемые повязки, под толстым материалом ничего не проступало, однако того, что было на виду, Саймону хватило для вспышки безудержной радости. Даже явление Топаза не смогло ее погасить, тем более что мерзкая тварь на сей раз сидела за решеткой – в полом корпусе зоосервисного робота, который вкатился следом за хозяином.

Директор правой рукой обнял Лейлу и поцеловал в блестящие сиреневые губы.

– Ты вернулся оттуда не один? – спросила Лейла, когда они отстранились друг от друга.

– Один. Вариант Б провалился, несмотря на свое изящество. Работаем дальше по варианту А.

– Ну-у… – слегка скривившись, протянула Лейла. – А давай я соблазню его, куда-нибудь заманю – и делай с ним что хочешь. Ты ведь учил меня соблазнять.

Эмми закатил глаза к потолку.

– Лейла! Я много чему тебя учил, но ты, увы, пожелала научиться немногому. Как ты его соблазнишь? Вспомни, что я о нем рассказывал. Кто для него опасен – это он определяет мгновенно, в первые секунды контакта.

Ценная способность. Клисс не знал, о ком они говорят, но почувствовал острую зависть.

– Лейла, ты лучше посмотри, как сияет Умазайка! – снова услышал он голос Медо. – Саймон, позволь спросить, что сделало тебя таким счастливым?

– Я понемногу оправляюсь после тюрьмы… Радуюсь свободе… – промямлил Саймон, когда продрался сквозь дебри панических поисков ответа, который мог бы сойти за правдивый.

– Приятно увидеть по-настоящему счастливого человека… – промурлыкав это, Медо извлек из кармана жилета пульт, украшенный асимметрично ветвящейся гравировкой, нажал на одну из кнопок, и передняя решетка в корпусе робота с негромким щелчком сместилась вверх. Из нижней части корпуса выдвинулся телескопический пандус. – Топаз, можешь погулять, – обратился Эмми к кошмарному обитателю клетки. – Ты там соскучился, бедняжка…

Тихаррианский мурун не стал дожидаться повторного приглашения и сбежал по пандусу на пол, проворно семеня мохнатыми паучьими лапками. Саймон замер. Если эта жуть полезет к нему – он закричит, и пусть Эмми с Лейлой что угодно про него думают.

Движение в дверном проеме вызвало у него мгновенную дрожь – почем знать, вдруг этот чокнутый любитель экзотической фауны таскает с собой не одного Топаза, а целый зоопарк! – но в комнату вкатилось всего лишь большое черное кресло с хромированной рамой, к которой крепился стандартный набор медицинской аппаратуры. Эмми сел, откинулся на спинку. Рассеянно потрогал чуть отставший кусочек пластыря на скуле.

Зажравшийся богатый щенок. И это навороченное креслице, и элегантный, как аристократ из системы Гелиона, зоосервисный робот, и противный Топаз (он топтался посреди комнаты, нерешительно поводя хоботком из стороны в сторону) стоят столько, что человеку среднего достатка не один год пришлось бы копить! Общеизвестно, что большие деньги достаются не тем, кто их заслуживает.

– Саймон, покажи нам, как ты умеешь улыбаться, – потребовал Медо.

Клисс попытался воспроизвести его подкупающую обаятельную улыбку. Судя по тому, как переглянулись Медо и Лейла, успехом эта попытка не увенчалась.

– Эммануил, возьмите лучше сами это интервью! Я буду вашим консультантом, весь мой опыт в вашем распоряжении. Улыбаться вы умеете лучше меня, драться тоже умеете…

– Если бы я умел драться, меня бы не избили. – Эмми выдал в ответ ту самую улыбку, которая никак не получалась у Саймона. – Сам видишь, в каком я состоянии. Я не эксцессер, я твой заказчик, поэтому давай не будем препираться, интервью возьмешь ты. Что касается улыбок и мимической игры, могу подсказать один способ…

Клисс слушал его, а сам нервно косился на Топаза – тот направился было в его сторону, но потом передумал и заковылял к кушетке; хвост, похожий на мохнатый хлыст, волочился по полу.

– Если хочешь убедительно изобразить симпатию, интерес, нежность, вспомни какое-нибудь существо, которое внушало тебе такие чувства, и представь, что вновь находишься в его обществе. Очень простой способ. Меня удивляет, что в «Перископе» вас этому не учили. Попробуй сделать это сейчас – и улыбнись.

Саймон вздохнул: Эмми сам не понимает, какую ахинею городит. Очень простой способ, спасибо за совет! Беда в том, что годится он только для таких вот наивных сопляков с крашеными патлами, а не для здравомыслящего человека. Никто и никогда не вызывал у Саймона Клисса ни интереса, ни симпатии, ни нежности.

– Эмми, вы о чем?! – Он позволил прорваться снисходительным ноткам. – Тех чувств, о которых вы говорите, в природе не существует, это сплошное надувательство! Люди их выдумали, чтобы друг друга морочить, а дураки попадаются! Давайте будем реалистами.

– Саймон, неужели ни разу не случалось, чтобы кто-то тебе понравился? Чтобы тебя восхитила красота живого существа или неживого предмета?

– И это тоже надувательство! – теперь Саймон говорил менторским тоном, не тая своего превосходства над Медо. – Никакой красоты не существует, все это фуфло. Проснитесь, Эмми! Когда-нибудь жизнь даст вам пинка, и ваши иллюзии испарятся.

– Пинка получил бы ты, если бы меня не отделали так беспардонно сегодня утром. Саймон, тебе удалось меня шокировать, с подобным убожеством я еще не сталкивался. Помню, ты рассуждал о живых мертвецах, которые выдают себя за людей… Да ты сам ходячий мертвец!

Саймону стало неприятно, но он не сдался.

– Эмми, я противник самообмана. Я жесткий прагматик, я восемь лет отсидел в тюрьме – это вам о чем-нибудь говорит?! Вы когда-нибудь сидели за решеткой?

– Сидел. – Эмми скорчил одну из своих загадочных насмешливых гримас. – Целых четверо суток. Потом я решил, что нечего задерживаться там надолго, и покинул это очаровательное заведение. Ну какой из меня после этого жесткий прагматик – правда, Саймон?

– Можно узнать, за что вас туда засадили? – ехидно осведомился Клисс – он почувствовал себя задетым, словно Эмми посягнул на его привилегию.

– Ни за что. Меня подставила девушка, в которую я влюбился до умопомрачения.

Ясно. Обычная молодежная дурь.

– Мне жалко вас, Эмми. За что посадили меня – это знают все! Я был эксцессером, я убивал, я побуждал погрязших в суете людей убивать друг друга…

Негромкий скрип заставил его вздрогнуть и оглянуться: Топаз пытался вскарабкаться на кушетку, цепляясь коготками за шелковистую полосатую обивку.

Шум, производимый тварью, заглушили минорные переливы. Эмми достал передатчик.

– Медо. Я слушаю вас, Джемина. Какое происшествие?

Он переключил передатчик в режим «прямая трансляция», теперь Клисс и Лейла тоже услышали взволнованный голос Джемины:

– …Нас уже опередили, ВНН сообщили об этом в полуденных новостях, мы опять не успели! Эммануил, мне приходится всех водить за ручку! Если бы Лейла полетела в Леверру, как я хотела, у нас сейчас был бы живой материал, а она гуляет неизвестно где!

Эмми заговорщически подмигнул Лейле, та усмехнулась в ответ.

Вот оно как… Саймон вначале решил, что Джемина – значительная фигура в «Инфории», но это одна лишь видимость.

– А что произошло? – спросил директор. – Я еще не смотрел новости.

– Манокарский корабль полчаса назад стартовал, и перед стартом у них случилось какое-то ЧП. Неизвестно, что было, посторонних внутрь не пустили, но там что-то стряслось, – от возбуждения Джемина слегка запиналась. – По одним сведениям, неполадки в системах жизнеобеспечения, которые их техники потом устранили, а по другим – теракт на борту, покушение на президента. Я не знаю, где бегает Лейла! Если мы не будем раньше всех давать такие новости, я не знаю, что мы будем давать, это же наш кусок хлеба! Эммануил, я давно уже недовольна…

Эмми выключил передатчик на середине фразы, утомленно откинулся в кресле.

– Н-да, очень интересная и своевременная информация, – процедил он с непонятным Саймону сарказмом.

«Итак, горячие новости вам на хрен не нужны, – отметил Клисс. – Так я и думал. Вы зашибаете деньгу на чем-то другом, информ-клуб – это прикрытие. Чем вы тогда занимаетесь? И что за „интервью“ должен я для вас взять? Кто ваш заказчик – Элана Ришсем, задумавшая несчастный случай с малолетней эмигранткой, чтобы свалить вину на непримиримую оппозицию? Или оппозиция, которой эксцесс с девчонкой нужен, чтобы нагадить реформаторам? Одно из двух. Этот щенок обещал мне за дельце десять тысяч, а ведь сам он куда больше огребет – а то мы не знаем, как оплачиваются такие услуги! Надо поставить вопрос о пятидесяти процентах, иначе ни в какую…»

Топаз шумно возился на кушетке, это мешало сосредоточиться на расчетах.

– Смотри, Лейла, он устраивает себе гнездо! – с умилением прокомментировал Эмми. – В естественных условиях они выкапывают ямки в рыхлом покрове на ветвях деревьев-гигантов, чтобы отдыхать или сидеть в засаде, а в неволе используют для этого любую подходящую поверхность.

Мурун уже закончил работу, на кушетке и на полу валялись выдранные клочья полосатой обивочной ткани и белоснежные куски синтелона. Сам Топаз, подобравший под себя лапки и хвост, был похож на декоративную сине-зеленую подушку с пришитыми глазами из искусственного янтаря.

– Эй, пошел оттуда! – испуганно прикрикнул Клисс.

– Саймон, что случилось? – холодно осведомился Медо.

– Мне же там после него спать! Вы же видите, он мебель портит!

– Саймон, это моя мебель. Мало того, что ты обманул мои ожидания, так еще и Топаза пугаешь. Что прикажешь с тобой делать – подарить Шидалу?

Эмми смотрел задумчиво, словно что-то мысленно взвешивал, и Саймона под его взглядом пробрал озноб. Господи, он ведь не шутит!

– Господин Медо, я старался, я не виноват… Я предупреждал вас, что я не тот человек! В тюрьме я разучился улыбаться, но я могу делать что-нибудь другое. Мы же с вами оба цивилизованные люди, мы принадлежим к одной и той же гуманной культуре…

– Разве? – Медо приподнял безупречно изогнутую бровь. – Ты даже не представляешь, как ты заблуждаешься. Пожалуй, я не отдам тебя Шидалу – это будет негуманно… по отношению ко мне. Ты нанес мне серьезный моральный ущерб, так что я вправе требовать компенсации. Если бы не это и не твой отвратительный стиль, я еще мог бы тебя пощадить…

Он говорил спокойно, даже мягко, но сгустившаяся за считаные секунды атмосфера жути заставила Саймона оцепенеть. Лейла отступила назад, присела на край стола. Она молча и серьезно наблюдала, распахнув обрамленные алыми тычинками глаза, и по ее виду Саймон понял, что дело совсем плохо: девчонка приготовилась смотреть на нечто щекочущее нервы.

– Для начала я расскажу кое-что о себе. – Медо подмигнул. – Саймон, ты любишь слушать страшные истории? Медикаменты под рукой, и если на середине моего рассказа ты упадешь в обморок, мы сразу приведем тебя в чувство. Возьми стул и сядь.

Что такого страшного Эмми насочинял о себе и собрался выложить – Саймон так и не узнал. Как не раз бывало в прежние времена в моменты опасности, он ощутил прилив красноречия и начал говорить, проникновенно, сумбурно, не позволяя собеседнику вставить ни слова. О своем безрадостном детстве; о матери-истеричке, которая хотела, чтобы он стал знаменитостью, и колотила его за посредственную учебу; о девчонках, девицах и женщинах, которые над ним издевались; о том, как его незаконно уволили из «Всепланетных Ниарских Новостей». Внезапно он заметил во взгляде Эмми заинтересованность… даже как будто одобрение… Охваченный нервным возбуждением Клисс продолжал говорить: пока его слушают, его не бьют, иногда это выручало, и он благополучно уносил ноги. В горле пересохло, голос стал хриплым, как рвущаяся бумага.

– То, что надо, – усмехнулся Эмми, когда он умолк. – Саймон, никаких улыбок, понял? Будешь разговаривать с девочкой так, как сейчас, – застенчиво, грустно, с расчетом на жалость. Это прекрасно сочетается с твоим жалким обликом. Лейла, репетируйте дальше в этом стиле.

Итак, он прощен. Клисс вдруг почувствовал, что он весь мокрый – сумел же этот сопляк нагнать страху! Пошатываясь, он попятился, тяжело плюхнулся на кушетку… Лейла издала протестующий возглас, он не обратил на это внимания. Что-то под ним шевельнулось, в бедро вонзилась раскаленная игла. Саймон взвизгнул и вскочил; нечто мохнато-сине-зеленое скатилось с кушетки, вихрем пересекло комнату, прыгнуло к Медо на грудь. Клисс с запоздалым ужасом понял, что произошло. Ноги обмякли, он опустился на пол и всхлипнул, потом застонал: боль усиливалась, как будто в бедре поворачивали шипастую иглу.

– Он не сломал ему лапку? – донесся до Саймона озабоченный голос Лейлы. – Бедненький Топаз, он на тебя сел!

– Все лапки у нас целы, – отозвался Эмми, – я проверил. Не надо так дрожать, маленький, успокойся.