Инфохаос

Мишель Подымски

Инфохаос

Мой собственный труп лежит посреди комнаты. Лицом вверх, с широко раскрытыми глазами. Не возникает ни тени сомнения в том, что жизнь окончательно покинула тело. Как это произошло — не представляю. Не несчастный случай, не болезнь и уж точно не самоубийство.

«Меня убили», — внезапная мысль раздается в голове подобно колоколу. А за ней отзвуками следуют другие.

«Кто?»

«Зачем?»

«Как?»

И самая главная:

«Почему я все это вижу?»

Слышу чьи-то шаги и голоса. Визитеров двое, может, трое. Не представляю, кто они. Полиция? Кто-то из знакомых? Точно не убийца. На теле повреждений нет, убийцы никогда здесь и не было. Кому в наше время нужен физический контакт, чтобы кого-либо прикончить?

Понимаю, что, кто бы это ни был, лучше здесь не задерживаться. На всякий случай проверяю собственную базу данных. Больше она не стала. Потерять что-то не страшно, а вот что-то лишнее может направить мысли не туда. Особенно если это эмоциональный вирус.

Удостоверившись в том, что база данных в порядке, выхожу через стену. Я призрак? Нет, никаких призраков не существует, конечно же. Все проще. Недавно мне установили проходную систему. Как она работает — ума не приложу, но хождение сквозь стены стало обыденностью.

Вижу ставший привычным вид на монастырь и толпу рядом с ним. Форма здания напоминает хрустальный стометровый цветок. Ни одного угла, ни одной прямой линии. Как в природе. Над входом красуется надпись «Verum». На каком-то языке это значит «Истина». Собравшаяся здесь толпа людей хочет её узнать. На самом деле, конечно же, монахи никакой истины не несут, да и сами её не знают. Помню я «проповедника истины», который верил, что Гарри Поттер скоро воскреснет и победит информационную сингулярность с помощью волшебной палочки и книги заклинаний.

Не победит. Это моя задача.

Найти формулу, которая не просто ищет информацию, а определяет её достоверность. Или способ мышления, отличающий правду от вымысла. Не представляю, что это, но у меня получалось! Черт его дери, получалось! И именно из-за этого меня убили! Чтоб его все! Зараза!

От злости пинаю лежащий на дороге булыжник и понимаю, что нахожусь во власти эмоций. Одновременно вижу расширение базы и пытаюсь подавить возбуждение. Чувства — та еще дрянь. Кто его знает, наступил бы инфохаос, если бы не они?

На первых порах информация обычно касалась эмоций, а тогдашний интернет каждую секунду пополнялся всяческой бессмыслицей. В итоге отличить вымысел от правды становилось все труднее, пока не стало совсем невозможной задачей.

Проталкиваюсь через разношерстную толпу, оккупировавшую площадь перед монастырем. Кого здесь только нет — начиная с верящих во всемогущую любовь и заканчивая считающими, что нас давно поработили инопланетяне. Перед глазами мелькают пестрые и строгие наряды, а некоторые пришедшие сюда и вовсе без них. Одежда для них — лишняя информация, расширяющая базу данных.

Почему я все еще хожу по миру, если мой труп лежит в квартире?

Точно не клонирование и не проекция. Не переписывание разума, не внедрение личности. Я — это я. Если физическую копию человека воспроизвести можно, то база данных пусть на пару байт, но будет отличаться.

Возможно, какая-то симуляция суперпозиции в макромире, позволяющая пребывать в двух состояниях одновременно.

Прохожу сквозь толпу и выхожу на лужайку, распростершуюся меж двух исполинских статуй. Одна из них изображает поднявшего руку человека, а вторая — башню с разветвленной вершиной, похожей на перевернутую вверх дном ракету.

Эти статуи тоже строились ради сбережения какой-то информации. Кто-то когда-то придумал, как зашифровать данные в подобной форме и сделать так, чтобы человеческое подсознание их автоматически расшифровывало. Что это были за данные, вряд ли кто знает — у создателя статуй ничего не вышло.

Зато вышло у меня.

Не представляю как, но вышло. Моя система работает. Чтоб её создать, мне пришлось раз за разом чистить собственную память. Не потому, что все нужно было хранить в секрете, а из-за того, что мозг не мог одновременно содержать необходимое количество информации, потому приходилось обрабатывать её блоками. Получать результат с одного блока, сохранять его, остальное удалять, переходить ко второму и так далее.

Оглядываюсь в попытке понять, не следят ли за мной.

Возле статуи на траве сидят трое человек. Один из них обтыкан древними имплантами настолько, что больше походит на ежа-переростка, чем на хомо сапиенс. Второй или вторая, а может, и второе, сразу не определишь, к кому это себя относит и знает ли про пол вообще, лежит без движения и смотрит в ясное небо, по которому проплывают редкие белые тучки. Третий, отвернувшись в сторону, о чем-то говорит с невидимым собеседником-тульпой.

Неподалеку еще двое. Монах — это видно по его глазным протезам, заточенным под восприятие информации только определенного типа, рассказывает о чем-то невысокому человечку, одетому только в трусы. Чуть дальше сидит группа беззнанников. Эти вообще отвергли какую-либо правду и считают, что каждый сам себе вселенная.

Надо подумать.

Опираюсь о шершавый ствол стоящего рядом дерева, закрываю глаза, перебираю базу данных. Может, если бы не было системы оптимизации знаний в голове, мы не могли бы свободно дополнять и убирать информацию в мозге, то и не было бы никакой сингулярности?

Впрочем, кто-то говорил, что эта система и была создана в попытке противостоять бесконечно множащемуся потоку данных. Мне это неизвестно. Такие знания не несут пользы, а значит, удаляются.

Нахожу в памяти диалог. Он присутствует здесь в полном виде, что странно. Обычно я храню только конечный итог.

— Ты уверен, что это сработает? — говорит человек, значившийся как Н. Имена всегда влекли за собой лишний процесс и вели к созданию лишнего пласта информации вместо поиска истины.

— Не уверен, но надеюсь, — отвечаю я, широко разводя руками.

— Ты хочешь проделать это со всем человечеством! Чтоб тебя! А если результата не будет? Если станет еще хуже? — Н начинает гневаться. В его глазах пылают искры, будто он готов броситься на меня, как хищник на жертву.

— Что нам терять? — спрашиваю я, ни капли не нервничая.

— Что? Человека как вид! И другие виды тоже!

— Мы уже потерялись. Ты недавно верил в то, что земля квадратная! Проснись.

Н опирается на стоящий между нами стол. Воображение рисует его внешность — крупный, полностью лысый мужчина, похожий на вышибалу. Не знаю, так он выглядит или иначе, но фантазия дорисовала именно такую картинку.

— Наоборот, мы обрели когнитивную свободу. Каждый сам решает, во что ему верить, — сердито говорит он.

— А как же наука? Как же достижения? — я тоже начинаю сердиться. — Как мы можем создавать что-то, если есть миллион разнообразных версий строения человека, все они равноценны, а способ проверить их есть далеко не у каждого? Как возможно сотрудничество между двумя людьми, если оба верят и знают совершенно разные вещи? А между десятью? Увеличим до тысячи. Ты можешь найти в нынешнем мире тысячу человек, живущих в едином инфопотоке? После того, как были созданы автоматические станции обеспечения, люди только и делали, что разделялись по информационному признаку. Многие сейчас и людьми себя не считают. Другие вооружились имплантами, благодаря которым не воспринимают неприемлемые для их идеологии детали мира. А если с ними выйдут на связь пришельцы? Мы сможем сформировать группу контакта?

— Потому ты считаешь, что можно позволить дискриминацию? Сделать новые виды рабами? — нахмурился Н.

— Они не люди! Это не дискриминация! — возражаю я.

— Они — такие же, как мы! Я слышу речь диктатора! — сопротивляется Н.

— Ты видел храмы? Сколько там людей, желающих узнать истину? Свое прошлое, настоящее, будущее как вида. Я могу дать им это!

— А остальные, которым не нужна никакая истина, потому что у них есть собственная? — спрашивает Н. — Делай что хочешь. Надеюсь, что у тебя не выйдет.

На этом воспоминание обрывается. Значит, мое изобретение способно вытащить человечество из бездны информационной сингулярности, определить достоверность той или иной информации, но при этом понесет за собой дискриминацию.

Возможно, именно поэтому меня и убили. Кто-то не хочет, чтобы моя работа стала достоянием общественности.

Тем не менее, вопрос о том, что это за изобретение и где оно находится, остается открытым. Любые исследования подразумевают документацию, а та где-то должна храниться.

Продолжаю рыться в памяти.

Та на первый взгляд беспорядочна и хаотична. Кажется, что любое слово со стороны может изменить мою память и сознание. Но почему-то ни голоса рядом с монастырем, ни разговоры проходящих мимо людей, ни вещающий где-то вдали громкоговоритель этого не делают.

Может, мое изобретение — это какой-то вирус, предохраняющий от перегрузки памяти?

Такое делали и раньше. Одни вирусы просто уничтожали информацию, пытаясь остановить её размножение, вторые блокировали разум человека на восприятие, третьи должны были уметь вычленять из горы инфохлама ту самую нужную всем истину.

Все это зашло в тупик.

Вирусы стали еще одной частью инфополя, не менее вредной, чем остальные. Приходилось мне знавать одного типа, считавшего вирусом самого себя.

Краем глаза замечаю подозрительного человека, посматривающего в мою сторону. Одет он как «зеленый». В красный комбинезон. Пес разберет их цветокодировку.

Он смотрит куда-то в сторону, но периодически косится на меня.

Лучше уйти.

Обхожу дерево так, чтоб он потерял меня из виду, а потом резко начинаю бежать в сторону оживленной улицы. Если успею, пока он поймет, что потерял меня — смогу спрятаться в толпе.

Несмотря на массу людей, улица кажется безжизненной. Чувствуется, что у тех, кто ходит по ней, нет никаких общих стремлений. Каждый следует какой-то своей программе, хаотично вылепленной из инфополя.

Почему-то вспоминаю лекцию по этому поводу.

Лекцию читали дистанционно, голос лектора звучал абсолютно нейтрально. По нему нельзя было определить, какого пола, возраста или убеждений человек.

Он высказывал мысль, что люди — не что иное, как информация. Замени её — и человек перестанет считать себя таковым. Станет хоть свиньей, хоть эльфом, хоть камнем.

Говорил, что механизмы, которым мы отдали себя на обеспечение, не могут решить проблем, способных возникнуть перед человечеством.

Он был прав. Но трудно отказаться от мира, где каждый сам себе хозяин и где выше всего стоит когнитивная свобода. Хоть мы и понаделали штуковин, которые должны были думать за нас и делать за нас, но взамен перестали быть единым видом. Каждый — генератор информации, и во всеобщей мешанине теряется истина — явно не та идеология, которая нужна человечеству.

Перехожу через еще недавно кишевшую транспортом улицу. Теперь из техники тут лишь людские импланты и медленно ползающие вперед-назад роботы-чистильщики.

— Вы уверены, что искусственный интеллект сможет взять на себя роль поводыря человечества?

В голове снова начинает проигрываться воспоминание. Визуализации нет, только голоса. Картинка занимает слишком много места.

— Я в это верю.

— А если он решит, что человечество ему не нужно?

— Нужны ли нам обезьяны? Нет. Мы собираемся уничтожить обезьян? Конечно же, нет. Наоборот, мы оберегаем дикую природу.

— А все-таки, если искусственный интеллект признает нас конкурирующим видом?

Раздается тихий смешок.

— Почему люди так привыкли проецировать искусственный интеллект на самих себя? Это не человек, никогда им не станет. У нас есть сознание и инстинкты. Он их полностью лишен.

— То есть он не осознает себя, значит, его нельзя назвать полноценным ИИ?

Снова раздается смешок.

— А зачем ему осознавать себя? Вы мыслите с позиции антропоцентризма. Но в работе над ИИ он неприемлем. Мы же говорим об интеллекте. В названии вся суть. А осознание себя интеллектом не является. Наше сознание — это инструмент обучения. К примеру, вы решили научиться водить. Вам нужно осознавать, что это именно вы, конкретная человеческая единица. Что вы сидите в водительском кресле, вы вертите руль и вы определяете, куда поедет ваша машина. Но когда вы научились водить, вы можете спокойно расслабиться за рулем и думать о чем угодно. Управлять автомобилем будет ваше подсознание и ваши рефлексы. По сути, вы составляете маршрут, а ваше тело ведет машину по нему на автомате. У искусственного интеллекта другой подход к обучению, а потому сознание ему не нужно.

Воспоминание древнее, эти люди разговаривали задолго до моего рождения, до того, как ИИ под названием «Альфа» взял на себя все человеческие функции. Он выполняет их до сих пор, хоть никто не знает, зачем нужны идеально ровные лоснящиеся вышки, расставленные «Альфой» то здесь, то там.

Может, мой план состоял в уничтожении искусственного интеллекта? Хотя вряд ли. Без него нынешнее человечество просто вымрет. Его навыков окажется недостаточно для того, чтобы самим выполнять функции.

Не то.

Моя работа состояла в создании какой-то универсальной идеологии или её подобия, которая объединит людей общими целями. Научит вычленять из инфопотока нужное. Только какую идеологию способно принять это человечество?

Одна из блестящих на солнце вышек «Альфы» стоит прямо передо мной. Она тонкая, как стручок, и уходит в небо, куда не достает взор. Чем она заканчивается, не знает никто. Как она держится, не склоняясь перед гравитацией — тоже загадка.

Стоящий под ней человек одет в странный, похожий на перья, костюм.

Он говорит с кем-то невидимым. Может, даже спорит. Потом переходит на крик, явно пытаясь что-то доказать незримому собеседнику. Неужели начал воспринимать свою тульпу как живого человека? Когда-то это были секретари. А сейчас, возможно, тульпа — единственное «существо», разделяющее мысли своего хозяина.

Миную вышку, прохожу меж двух стареньких домов по пять этажей каждый, которыми давно уже никто не пользуется, но «Альфа» почему-то их не сносит и даже поддерживает в нормальном состоянии. Беспокоится о нашей культуре и истории, которые мы сами потеряли?

Вижу засеянную высокими желтыми колосьями поляну, где пасется похожий на слона биомеханизм. С помощью огромного хобота он втягивает в себя растения.

Не знаю, откуда мне известно, что это называется пшеница.

Не знаю, откуда в голове взялось то, что «слон» — это передвижная фабрика переработки пшеницы в еду.

Просто знаю.

А может, все это не так? Может, я тоже придерживаюсь какой-то ложной инфолинии, которая не является истиной и ведет в никуда?

Впрочем, не важно.

За полем стоит здание хранилища данных. Серверная, как её когда-то называли. Если мне нужно было где-то хранить знания — то они именно там. В нем информация тоже смешивается, да и сервер может дать сбой, но если все правильно закодировать, то хранить нужные данные там куда безопаснее, чем дома или в голове. Как мне удалось найти это место — ума не приложу. Данных об этом ведь не было. Интуиция?

Но код мне неизвестен.

В памяти его точно нет. База ничего похожего на него не находит.

Только если моя информация там, то у меня есть какой-то способ её открыть.

Еще раз оглядываюсь, удостоверяясь в том, что слежки нет. «Зеленого», который вел себя подозрительно чуть ранее, не вижу. Зато вижу двух человек, стоящих рядом с древними постройками.

Оба в синих брюках и куртках, похожих на полицейскую форму. На голове у одного из них круглый шлем, который может быть чем угодно — от модного аксессуара, подхваченного из бесконечного потока информации, и до тактического прибора с массой функций.

Правда, если они и полицейские, то каким законам служат — непонятно. У одного из них в руках что-то длинное, похожее на жезл, которыми орудовала полиция полвека назад. Тот, что с жезлом, оборачивается ко мне, и я тут же ныряю в пшеничное поле. Благо растения высокие, полностью скрывают меня из виду.

Отхожу немного в сторону, какое-то время вслушиваюсь, не слышны ли чьи-то шаги.

Шагов нет. Значит, они за мной не охотятся. Хотя следить могут. Впрочем, я не уверен, что одежда на тех двоих — униформа, а в руке у одного из них именно парализующий жезл.

Если те двое здесь ради меня, то они не рвутся меня ловить. Следят, желая получить мое изобретение. Потому петляю по полю, чтобы их запутать, и в то же время думаю, «хоть бы им не пришло в голову поджечь поле».